Уральский следопыт, 1979-04

ВСЕ ОБРАЗЫ МИРА

Дмитрий БИЛЕНКИН

Рисунки В. Меринава

За тесными громадами зданий гас блеклый московский вече, и в окнах темных фасадов, высвечивая недра квартир, все чаще загоралось электричество – этот пещерный огонь двадцатого века. Наконец и хозяин застолья, щелкнув выключателем, послал в сумерки свой сигнал солидарности. Одной звездочкой в разгорающейся галактике человеческих жилищ стало больше.

Внутри комнаты резкая перемена света сбила и без того вялый разговор. Впрочем, он склеился снова – все тот же натянуто-обтекаемый, парадно-неловкий. Повинен в этом был друг хозяина дома, человек, первым из всех недавно ступивший на раскаленную поверхность Венеры. Г ости деликатно старались, чтобы он не чувствовал себя центром жадного интереса. Но каждый надеялся, что именно от общения с ним, остроумным, незаурядным собеседником, космонавт распахнется душой, и он уйдет с вечера к чему-то особо приобщенным.

От всего этого Гаршину стало неуютно.

«А каково ему, центру всех наших притяжений? – с пронзительным сочувствием подумал он: – Все ждут незаурядного, а он же пуст! Ну да… Бесчисленные интервью, миллиардные аудитории выжали из него все до последней капли. Он все уже отдал нам, ибо всякая личность конечна. Или не так?»

Было похоже, что Гаршин ошибся, ибо под занавес его размышлений хозяин наконец удачно повернул разговор, и теперь космонавт рассказывал, со вкусом рассказывал о вчерашних автомобильных гонках, на которых он, вопреки основательной (сами понимаете!) детренировке, занял призовое место. При этом сильные уверенные руки космонавта двигались в такт словам, как бы сжимая руль бешено рвущейся на повороте машины, а глаза блестели. Чувствовалось, что он был счастлив вчера, дорвавшись до мужского, с привкусом железа и риска дела, став рядовым, без скидок, участником схватки за первенство. Тишина за столом установю1ась благоговейная. Эта почтительность внимания, какой не могло быть, говори о том же самом кто угодно другой, не сразу дошла до увлеченного рассказом космонавта. Но когда дошла, речь его, не потеряв гладкости, как-то сразу обесцветилась, а взгляд похолодел.

Гаршин с усилием отвел взгляд туда, где стекло книжной стенки удваивало затылки, лица, движения рук, льдистые силуэты бутылок. Странным и нелепым показалось Гаршину это мгновение. Ведь рядом, здесь, в этой будничной комнате, сидит человек, недавно побывавший на другой планете, в мрачном, давящем, жарком аде, вынесший все, видевший то, чего никто не мог, даже не смел увидеть, и несущий в себе образ чужого мира. Причем тут автомобильные гонки! Почему внимание сосредоточивается даже на таком пустяке, как отказ космонавта попробовать свекольный салат, а банальная фраза: «Спасибо, я не любитель свеклы…» – вдруг как-то иначе освещает его самого и все им сделанное?

Разговор меж тем окончательно зачадил, и в улыбке хозяина, которой он одарял всех, все отчетливей проступала мука.

– Есть тост, – не выдержал Гаршин, и все удивленно притихли, поскольку знали, что тосты он говорить не умеет.

– Космос и косметика – слова одного корня, вот что я хочу сказать! Но космос далек, хотя и велик, напоминает о себе редко, тогда как косметика, если брать это понятие широко, – вездесуща. Она, в некотором роде, как воздух, которым нельзя не дышать. Короче, если косметика каждодневно, то… – Гаршин мучительно искал нить в сложных разветвлениях своей мысли. – Словом, за умение всегда различать космос и косметику в их противоположности…

– И единстве! – оживленно подхватил космонавт. – Изначально ведь у греков «КОСМОС» означал порядок, гармонию, лад мировой красоты…

– Которая не только у греков считалась синонимом счастья! – обрадовано согласился Гаршин.

– Именно. Мы космос осваиваем как физическую протяженность. И житейски чувствуем себя там, как в непривычном, еще не по росту костюме. Нужны, необычайно нужны такие искатели новой гармонии, которые и о былом античном смысле вездесущей косметики вспомнят. Простите, не знаю вашего имени…

– Сергей Павлович Гаршин, искусствовед, – торопливо подсказал хозяин.

– Вот как! – космонавт пристально посмотрел не Гаршина. – Живопись, музыка, кино?

– Живопись, – смущенно ответил тот.

– Древняя?

– Нет, современная.

– Хорошо! Уйдя в дебри, я, извините, сбил ваш тост. Что же, за единство мысли, чувства и дела, за их гармонию, не так ли?

Все шумно и облегченно потянулись чокаться. Улучив момент, космонавт наклонился к хозяину. Тот быстро закивал. Гаршин ничего не расслышал, но обостренное чутье подсказало, что разговор о нем. Позже, когда все поднялись из-за стола, космонавт остановил его.

– Вы не можете заехать ко мне? Кажется, вам интересно будет кое-что увидеть…

Все выглядело так, будто тяжелая рука космонавта отдыхает на руле и будто машина идет своей волей, ювелирно вписываясь в просветы движения, чтобы тут же стремительно обогнать всех. Массивное, с крутыми надбровными дугами лицо космонавта напоминало Гаршину кого-то, он так и не уловил – кого. Телевидение и снимки скрадывали это сходство. Сейчас беглое скольжение глубоких уличных теней огрубило лицо, и Гаршин наконец понял, кого напоминает его новый знакомый. Древнего, чей портрет был в школьном учебнике, охотника на мамонтов!

Ничего удивительного в этом не было, – облик человека мало изменился за последний десяток тысячелетий. Все же наблюдение поразило Гаршина. Черт знает что! И мозг прежний, не только лицо, а давно ли человек валил мамонта – и вот теперь он кладет к своим ногам целые планеты… Что же будет его трофеем завтра?

– Трудно вам, Сергей Павлович, должно быть, приходится, – без улыбки сказал космонавт.

– Что? Почему?

– Сфера такая – искусство. У нас сделано дело, так уж сделано. А у вас и ногда спор на годы – шедевр появился или мазня.

– Не совсем так… Кстати, в точнейшей, вроде бы, геометрии работу Лобачевского непростительно долго считали бредом.

– Это родственная сфера, я не о том. Что мгновенно и всеми оценивается по достоинству? Достижение какого-нибудь полюса, покорение Джомолунгмы или рекорд в спорте. Потому, очевидно, и мы в героях ходим.

– Это справедливо. У вас за неудачу плата другая.

– Бывает, не возвращаемся, верно. Но и художник за выход на новую орбиту искусства, согласитесь, часто расплачивается пережогом нервов. И если уж выбирать конец…

– Сейчас вы, чего доброго, скажете, что выбрали свою профессию из-за малодушия!

– Один – ноль! – космонавт скупо улыбнулся – Кстати, сколько всего картин было написано только за последние полвека?

– Не знаю. Точно этого никто не знает. Миллионы.

– А о скольких вам известно хоть что-нибудь?

– О тысячах… Право, не считал, да и зачем?

– Значит, есть миллионы, о которых даже специалист ничего не знает, не слышал, не помнит. Жутковатое соотношение удач и попыток, вам не кажется?… Вот мы и приехали.

Космонавт легко взбежал по ступенькам подъезда. «Я – то, дурак, решил, что личность исчерпаема! – поспешая за ним, подумал Гаршин. – К чему он, однако, клонит?»

Лифт пулей взлетел на сорок второй этаж.

В квартире, судя по ее виду, скорей гостили, чем жили. Возможно, это впечатление создавали широкие, как на аэродроме, во всю стену окна. Дом был типа «скворечника», ячейки квартир висели свободно, не перекрывая друг друга, что делало остекленное пространство комнат похожим на высотную наблюдательную площадку. Шоссе внизу рдело потеком красных огоньков, словно там катился шелестящий, ало мерцающий в темноте поток лавы.

– Хочу познакомить вас с одним сделанным на Венере снимком; – сказал космонавт. – Вот, держите.

Гаршин недоумевающе взял набольшую, размером с открытку, фотографию.

– Мрачноватый пейзаж…

– Других там нет. Вглядитесь, пожалуйста, внимательно.

Гаршин послушно вгляделся и не пожалел. Пейзаж был не просто мрачным. Две высокие и плоские, ржавого цвета скалы расходились створками ворот, приоткрывая вход в никуда, ибо там, в глубине, было нечто неразличимое – не мрак, вроде бы, но тень хуже мрака, какой-то безобразный, стерегущий, нехороший сумрак. Что-то мертвенное, но ожидающее, готовое заглотить, мерещилось в нем. И створки скал раскрылись, точно западня, войди – и сомкнутся даже без скрежета. Справа и слева от них не было ничего, так, муть пустого пространства, но чувства странным образом подсказывали, что стоит лишь войти в ворота, как и эта мнимой пустота обернется хотя и призрачной, однако неодолимой изнутри преградой. Только передний план был лишен этой двусмысленной зыбкости: все четко, ясно, определенно, просто большие и малые камни. Возникало ощущение разлада самой реальности, будто все, что вблизи, – настоящее, а все дальнее, за скалами, – сновидение.

Эта особенность пейзажа раскрывалась не сразу, не при беглом взгляде.

– Вы заходили туда? – почему-то шепотом спросил Гаршин.

– За скалы? Ну, разумеется… А, понимаю! Веет чем-то загробным, так! Нет, просто шуточки рефракции воздуха, она там чудовищная, еще не то можно увидеть. Но пейзаж явно неземной, согласны?

– Еще бы!

– Вот это главное. Скажите, мог ли художник задолго до полета написать такой сугубо венерианский пейзаж? Не просто похожий, а тот, что вы видите?

– Конечно, нет!

– Даже гений из гениев? Как это у Блока: «Все дни и все ночи налетает глухой ветер из тех миров, доносит обрывки шепотов и слов на незнакомом языке. Гениален, быть может, тот, кто сквозь ветер расслышал целую фразу…» Такого не могло быть!

– Что вы! Нечто фантастическое, созвучное настроению, колориту еще допустимо. Но венерианский, не покидая Земли, пейзаж? Откуда? Это немыслимо.

– Что мыслимо, а что нет, можно знать, лишь владея абсолютной истиной, – сухо сказал космонавт. – Гениальный художник все-таки был. Смотрите.

То, что очутилось в руке Гаршина, было снимком, давней и любительской репрод ук цией какого-то рисунка. Потертость, ветхий перелом уголка, главное, фотобумага, какой -пе р ь не было, устраняли всякое сомнение в его возрасте. Гаршин даже отпрянул. Невероятно, сон! На невесть когда сделанном снимке был тот самый, со скалами, гнетущий пейзаж. Кое-где пропорции оказались смещенными, некоторые детали отсутствовали, местами иной была цветовая гамма, тени на переднем плане даны намеком, но главное схвачено точно, а частности в рисунке и должны были быть другими, поскольку всякий художник по-своему видит и одухотворяет мир.

– Откуда? – собственный голос дошел до Гаршина словно из другого измерения. – Как это возможно?!

– В том и загвоздка! Там, на Венере, едва эти скалы показались, я почувствовал, будто их уже видел когда-то, знал в какой-то иной жизни. Ложная память знаете?

– Да, да…

– Ее психологи объясняют без запинки, хотя, собственно, что мы знаем о подсознании? Но тогда я малость струхнул. Хороша ложная память, если я точно знаю, что именно вот сейчас откроется! И открылось, все точь-в-точь. Нервы у меня в порядке, но тут я отключился, никаких сигналов не слышу. Что я, святым духом прежде бывал на Венере?! Едва отшутился, когда ребята пристали, чего это я вдруг изобразил собой статую командора… Наконец я понял, где и когда видел этот треклятый пейзаж. А кому скажешь? Земля просо решила бы, что я свихнулся. Даже здесь, оть скав снимок, трудно было отделаться от мысли, что это какой-то вселенский розыгрыш. Ни с чем же не сообразно! Тут, быть может, какие-то аксиомы с нарезки слетают, тут прежде все надо прощупать, со знающим человеком с глазу на глаз потолковать…

Космонавт уже давно встал и говорил, расхаживая, а Гаршин все никак не мог опомниться.

– Да, я же о главном забыл! Снимок лег в отцовских бумагах. Разбирая их шесть лет назад, я на него наткнулся, мельком взглянул и сунул обратно. Откуда он у отца – понятия не имею. Все. Что скажете?

Гаршину показалось, что он пришел в себя и способен рассуждать здраво.

– Может быть, что-нибудь знает мать, друзья…

– Мать погибла в той же авиакатастрофе, друзей я, понятно, спрашивал.

Гаршин прикусил губу, и это вернуло ему чувство реального.

– Лупа у вас найдется?

Оказалось, что космонавт уже держит ее наготове. Гаршин погрузился в изучение рисунка, а космонавт мерно расхаживал из угла в угол своей вознесенной над ночным городом комнаты.

– Подписи художника нет, – Гаршин с досадой отложил лупу. – Это ладно, бывает. Но техника, краски, все остальное… Не понимаю!

– Чего именно?

– Видите ли, Пикассо десятки раз писал один и тот же стол, и он всегда получался разный. Потому что меняется видение художника, потому что сам стол – достаточно иначе упасть свету – всякое мгновение разный. А здесь… – Гаршин безнадежно развел руками. – Да окажись автор на Венере, еще вопрос, добился бы он такого сходства!

Космонавт фыркнул, как человек, на глазах которого перепивают из пустого в порожнее.

– Наши эмоции никого не касаются, и зря я упомянул о попрании аксиом. Ничего этого нет. Рисунок и фотография не тождественны, все строго в пределах теории вероятности.

– Искусство не физика!

– Но статистическим законам оно подчиняется, как все остальное. Миллионы рисунков, миллионы образов могут и обязаны дать случайное совпадение. Могут и обязаны, такова фантастика больших чисел. Наконец, перед вами факт. Вы что, уже и глазам не верите?

– Извините, – слабо улыбнулся Гаршин. – Я чувствую себя, как тот монах, которому Галилей показал в телескоп другие миры… Ваш отец увлекался искусством?

– Не сказал бы. И фотографией тоже, так что это, скорее всего, подарок. Время съемки мною датировано: бумага отечественная, выпускалась с 1981 по 1989 год. Боюсь, вам это мало что даст, ведь картина могла быть написана куда раньше. Еще в средневековье, чего доброго.

Гаршин отчаянно замотал головой.

– Ничего подобного! Стиль – это не только человек, но и время. У нас, похоже, только и есть эта ниточка.

– Звучит безнадежно…

– Отнюдь. Техника работы меня смущает, впрочем, сейчас многие экспериментируют с новыми красками и основами; что лишь подтверждает современность рисунка. О том же говорит стиль. Нет, нет, – продолжал Гаршин, загораясь. – Вот вам первые анкетные данные нашего незнакомца. Современник – раз, соотечественник – два! Картина написана не раньше шестидесятых годов, когда возникла первая волна фантастической живописи, – три! Кстати, это объясняет безвестность произведения: мы, искусствоведы, такую живопись долго не принимали всерьез.

– И проморгали этот шедевр.

– Простите, тут уж я компетентен! Забудем о внешних обстоятельствах, – что перед нами? Есть настроение, экспрессия. И масса мелких чисто художественных погрешностей. Ваш снимок гораздо сильней, потому что он документ. Так что нет ни шедевра, ни гения, есть талантливый дилетант или молодой, ищущий художник.

– Гениален, выходит, не человек, а случай?

– Неважно! Круг поисков мне ясен, недели через три я либо найду автора…

– Либо?

– Либо мы слепые котята.

Лестница припахивала кошками и давним кухонным чадом. Похоже, ничто не могло вытравить этот столетний запах меблирашек, коммунальных квартир, военных разрух, хотя ступени были оттерты до белизны, в завитках чугунных перил не таилось пыли, а стены покрыты флюоресцином. Настоящее не побороло прошлого, оно пропиталось им, и запах времени густел по мере того, как Гаршин поднимался от лифта к мансарде, надеясь и уже не веря в удачу после стольких поисков.

Достигнув верхней площадки, он придавил кнопку звонка и, когда дверь открылась, увидел то, что и ожидал увидеть: серый от курева воз дух, пол, к которому давно, а возможно, совсем не прикасались щетки автомата-уборщика; прислоненные к стенам картины в рамах и без, пропыленные стопы книг по углам, какие-то рисунки, ветхий диван и, конечно, мольберт. Хозяин смотрел на Гаршина с нелюбезным вниманием. Был он тощ, суховат, по бокам узкого черепа топорщились седоватые волосы, худую шею косо охватывал шерстяной, не первой молодости шарф.

– Чем обязан?

Гаршин назвал себя. Точно колючая электрическая искра мигнула и погасла в пристальных глазах художника.

– Так, так, так, – протянул он. – Привык почитать искусствоведов как судей и распорядителей искусства. Прошу. Благодаря чему обязан?

Гаршин не отозвался на скрытый выпад. Искусство – вредное ремесло. Если столяр сделает табурет, то не возникнет вопроса, нужен ли этот табурет, хорош ли он или никуда не годится. Все очевидно с первой минуть!. А художник, поэт, композитор обычно полон неуверенности даже когда чутье подсказывает, что вещь удалась. И нет произведения, о котором сразу не сложилось бы двух и более мнений. Отсюда почти детская жажда похвал или, наоборот, защитная броня непоколебимой самоуверенности. Впрочем, одно часто сочетается с другим, и Гаршина всегда восхищала сила тех, кого эта ржавчина не могла коснуться. Но сочувствовал он всем, в ком видел талант, а поскольку о Лукине знал лишь с чужих слов, то теперь первым делом глянул на его полотна.

– О вас говорят, – сказал он, – что вы давно пишете только для вечности. Начинаю понимать…

– Осчастливлен. Может быть, и с выставкой посодействуете?

– Оставим подковырки, – решительно сказал Гаршин: – У меня к вам дело.

– Спасибо за откровенность, – Лукин потер ладони. – Терпеть не могу притвор и благодетельных султанов от искусства. А что, интересно, вы поняли?

– То, что вы нащупываете свою, трудную и необходимую, дорогу.

Лицо Лукина осветилось.

– Да! – вскричал он. – Стойте, я вам сейчас кое-что прочитаю…

Он с обезьяньим проворством подскочил к груде книг, разворошил ее и с торжеством вытянул потертый томик.

– Вот, слушайте! «Не правда ли, странное явление – художник петербургский? Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно!.. У них всегда почти на всем серенький, мутный колорит – неизгладимая печать Севера. При всем том они с истинным наслаждением трудятся над своею работой. Они часто питают в себе истинный талант, и если бы только дунул на них свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух». Это – классик девятнадцатого века. Каково, а? Север, видите ли, неживописен, гнетущ для таланта, север, с его убранством луговых цветов, озерной синью, ярким, не чета югу, небом, огненной осенью – бледен и сер! Добро бы, чиновник-искусствовед писал, так нет же, гений литературы, который и к живописи прикосновенен был. Какими же он глазами смотрел? Как очевидного не видел? А потому и не видел, что в незрячее время жил, что глаз отечественного художника спал и русская природа еще не была открыта. Ну, а мы – лучше? Одни мнут перины прошлого, левитанов перемалевывают, другие вовсе от пейзажа бегут, мол, фотографией заштамповано и не искусство даже в наш углубленно-атомный век, словом, все гладко, уныло, плоско, как сказал бы тот же классик.

А Земля-то художественно еще не открыта! Да, да! Всю, целиком сверху, после стольких лет авиаций мы видим ее не лучше, чем наш классик – север! Нет, скажете? Вспомните выставки, почитайте писателей, – где у них Земля с большой буквы? Зрение пешехода! Они и из стратосферы только унылые снежные равнины облаков замечают. А оттуда такое открывается! Вот, смотрите, как из этой плоской равнины сверху натура человеческая просвечивает!

Этюды, эскизы, незавершенные картины с грохотом стали отделяться от стен и окружать Гаршина, который не успевал вставить ни слова.

– Вот наш автопортрет – Подмосковье! В природе все округлость, излом, завиток, а чего мы коснемся – там прямизна оград, улиц, строений, дорог, ровные фигуры полей, даже леса растим геометрично! Математическая линейка у нас в голове, все прямим, прямим…

«Не ново, еще у О'Генри было», – защищаясь от этого потока слов, подумал Гаршин.

– …Какой контраст с горами! Видели вы их прежде? Нет! Алмазы ледников, бастионы круч, та-та… Восприятие человеко-муравья. А здесь, у меня? Теперь-то вы видите, видите планетную сущность гор? Они же родственен узорам на мо розном стекле!

Гаршин отпрянул в сторону от очередного холста.

– Ага, вы, кажется, поняли! Самолет распластал хребет, я вгляделся – тот же ветвистый причудливо-правильный узор отрогов, ущелий, снега! А вы говорите – Земля открыта… Это палящее лохматое солнце над красным марсианством Кызылкумов вы когда-нибудь видели? Отражение радуга в Байкале от берега до берега вам знакомо? Шелковый узо ветра на синеве Арала – это вам что, очередные березки, от которых тошнит на выставках, как от зубрежки таблицы умножения? Вы еще обо мне статьи писать будете, монографии посвятите!

Гаршин вздохнул. Перед ним был тот самый случай неистовой работоспособности и страсти, когда ум и наблюдательность, увы, не подкрепляются художественным талантом, и содержание любого полотна можно исчерпать словами, чего нельзя сделать ни с одним значительным произведением искусства, будь то «Джоконда» или левитановский пейзаж.

Радовал только поиск, действительно нужный, потому что Земля художественно и в самом деле еще не открыта. Гаршину было жаль Лукина, и он дал себе слово помочь ему с выставкой. Но поступиться истиной Гаршин не мог.

– …Странно, что вы начинали с фантастики, – осторожно высказав все, закончил он.

– Воображение лишь жалкая тень действительности…

Лукин поправил шарф и, морщась от дыма очередной сигареты, как бы в удивлении оглядел свои беспорядочно расставленные полотна. Гаршина он уже не замечал.

Тот достал снимок.

– Простите, вот это случайно не ваша в молодости работа?

– Нет, – бросив короткий взгляд, сказал Лукин. – Не моя и моей, само собой, быть не может.

– Тогда, быть может, вы знаете автора? – спросил Гаршин.

– Автора… Автора, простите, чего?

– Автора этой картины.

– Картины?

– Ну да…

– Повторите-ка, повторите…

– Я ищу автора этой картины, что тут непонятного?

– Вы, искусствовед, ищете?!. Так из-за этого я и удостоился… Ха-ха-ха! Ха-ха-ха!

– Позвольте…

– Да знаю я автора, знаю! Ха-ха-ха…

– Он жив?

– Живей нас с вами… – Лукин вытер набежавшие слезы. – Ах, какая чудесица! Ах, славное, дышлом вас по голове, племя искусствоведов! Так вам нужен, позарез необходим автор? Извольте, есть у меня адресок. Свердловск…

– И оригинал там?

– Там, все там, и Влахов Кеша там, и мать сыра-земля там… Записывайте…

«Влахов Иннокентий Петрович, доктор геолого-минералогических наук, профессор», – волнуясь, прочитал Гаршин на дверной табличке и с удовлетворением подумал, что его первоначальная догадка оказалась верной. Маститый профессор когда-то увлекался, возможно, и теперь увлекается живописью, рисунки его, понятно, известны немногим, а, между прочим, именно геолог скорей любого другого дилетанта мог случайно прозреть тот каменный венерианский мир. Зря смеялся Лукин. То-то он ахнет, когда узнает, в чем дело!

Влахов оказался кряжистым, в летах, человеком с медвежьей походкой и таким рокочуще – добродушным басом, что Гаршину сразу стало легко и просто. Гостю здесь были рады без всяких расспросов и дел, рады только потому, что он гость, и Гаршин не успел опомниться, как уже сидел за столом и с приятствием отхлебывал вкуснейший чай. Но мало-помалу благодушие сменилось беспокойством, так как ничто вокруг не свидетельствовало об увлечении живописью, а когда Гаршин о ней заговорил, то Влахов выказал живой и все же явно сторонний интерес к искусству.

– Мне, однако, сказали, что вы сами недурно рисуете, – не выдержал Гаршин.

– Это вам навра-а-али, – растягивая слова, пробасил Влахов. – Сроду непричастен.

– Как? – опешил Гаршин, еще цепляясь за краешек надежды. – Мне Лукин говорил!

– Не мог того сказать Лукин, ибо знает,… Да что с вами? Беда какая?

– Никакой, – бледнея, отозвался Гаршин. – Вралю поверил, вот что…

– Позвольте, этого быть не может! Знаю я Лукина, на одной парте сидели, кристальной честности человек…

– Тогда как понимать это?! – ломкими от обиды и гнева пальцами Гаршин высвободил, выхватил из конверта снимок. – Ваш честнейший Лукин заверил, что оригинал у вас и вы его автор!

Влахов мельком глянул на снимок и недоуменно уставился на Гаршина.

– Рассказывайте, – строго сказал он.

– Но видите ли…

– Все рассказывайте.

Дослушав, Влахов пытливо сравнил оба изображения, его глаза блеснули удовлетворением.

– Идемте, я покажу рисунок.

– Так он… – Гаршин вскочил, -…есть?! А как же! Лукин язвец, но не враль. Все во всем, как говаривали мудрые греки…

В кабинете Влахов выдвинул обшитую по дну черным сукном полку, оттуда из разноцветной укладки полированных камней изъял угловатую плитку и протянул ее Гаршину.

– Вот вам оригинал. Пол тихо качнулся под ногами Гаршина: с холодной глади камня на него смотрел тот самый, до мелочей знакомый венерианский пейзаж.

– Сядьте, сядьте, – голос Влахова дошел, как сквозь вату. – Что тут особенного? Так называемый «пейзажный камень», таких у меня, видите, коллекция, сам резал. Право, не стоит переживать. Эко диво, сходство! Хотите вид березовой опушки? Вот, пожалуйста, думаю, и натуру, место похожее отыскать можно. А тут скалы, прибой кипит. И облачный бой, как у Рериха есть. Это свойство яшм, агатов, песчаников и многих других камней давно известно. Наши уральские мастера-камнерезы целую картинную галерею могут составить.

– Так венерианский же в камне пейзаж, вене-ри-анский! – простонал Гаршин, оглушенный и чудом невероятного сходства, и своей изначальной ошибкой, и непостижимым спокойствием Влахова.

– Что ж, венерианский… Со временем, думаю, и антаресский откроется. Природа едина. Как познали ее новый уголок, так и в камне, значит, его сразу увидели, того и следовало ждать. Не удивлюсь, кстати, если в срезах венерианских пород отыщутся земные пейзажи.

– Тогда что же получается? – вскричал Гаршин. – В камнях, выходит, заключены… все образы мира?!

– Ну, все не все, раз природа неисчерпаема, только прикиньте-ка объемы горных пород, сочтите все цветовые в них комбинации. Астрономия получается, классический для теории информации пример с великим множеством обезьян, которые в конце концов отстукивают на машинке всего Шекспира.

– И в камне, здесь, у нас под ногами, может таиться мадонна Рафаэля?

– Не исключено. – Слушайте, а вам не страшно? Наконец-то Гаршин увидел Влахова растерянно моргающим.

– Мне страшно, – продолжал Гаршин с лихорадочной поспешностью. – Если вы правы, если все образы мира уже есть, тогда зачем художник, к чему искусство? Все ж будет простым повторением.

Влахов сурово задумался. Затем его губы шевельнула медленная улыбка.

– Лукин, кажется, аттестовал меня автором венерианского пейзажа? – спросил он будто самого себя. – Что ж, мы в природе, а она в нас. Я – то камень не вслепую резал, я искал, выявлял в нем скрытое, и без меня, выходит, тоже картины бы не было. Хотя какой я художник? – Влахов вздохнул. – Жизнь хороша своей бесконечностью и, стало быть, щедростью. Идемте, поразмыслим об этом за чаем, он, знаете, хорошо нервы сглаживает.

Туба с космическим обедом и фотоснимок с автографами членов экипажа корабля «Союз-21» стали новыми экспонатами музея космонавтики 164-й Бакинской школы. Их подарил выпускник школы, летчик-космонавт СССР, герой Советского Союза В. Жолобов.

200-тысячного посетителя принял мемориальный музей К. Э. Циолковского школы № 9 в Калуге. Им оказалась москвичка В. Колотушкина. Ей вручена книга «Калуга космическая» и недавно выпущенный буклет «Ровесник космической эры».

Одну из витрин в музее гатчинского профессионально-технического училища № 233 занимает переписка с космонавтами. Последнее поступление в экспозицию – рассказ о системе жизнеобеспечения станции «Салют-5» – пришло от космонавта Ю. Н. Глазкова.

Знаком «Почетный ветеран гвардейских воздушно-десантных частей Советской армии» награжден музей «герои Свири» ульяновской средней школы № 31. генерал армии В. Ф. Mаргелов, вместе с удостоверением о награждении, прислал ребятам свою книгу «Воздушно-десантные войска».

Музей казанской средней школы № 4 посвящен боевому пути 146-й Островской Краснознаменной ордена Суворова стрелковой дивизии. Музей пополняется все новыми и новыми экспонатами.

Бывший фронтовик, генерал-лейтенант инженер Ю. М. Лазарев из Москвы прислал искусно сделанную модель боевой ракетной установки.

А группа экскурсантов – пионеров из Звездного городка побывала недавно на Соловках, где в военные годы существовала школа юнг, гидом детей космонавтов был бывший комиссар Соловецкой школы юнг С. С. Шахов.

Сергей Сергеевич Шахов стая гостем ребят из Звездного: они показали ему школу, музей космонавтов, памятник Юрию Гагарину.

Астрономический клуб «Антарес», созданный десять лет назад при Алма-атинском Дворце пионеров, входит в состав Малой академии наук Алма-Аты. Он стая организатором школы юных наблюдателей Луны и планет, на занятиях которой, в Заилийском Алатау, собираются юные астрономы со всей страны.

Планета-памятник

Под Керчью, в одной из братских могил, рядом с героями Аджимушкая и десантниками «Огненной земли», похоронена Евгения Руднева. А в керченской школе № 15 есть музей Героя Советского Союза летчицы-штурмана Е. М. Рудневой.

Хранится в нем копия свидетельства Международного планетного центра, на основании которого одной из малых планет Солнечной системы под номером 1907 присвоено имя Рудневой.

Женя мечтала о профессии астронома. Мечте ее не суждено было сбыться – она погибла в воздушном бою, в небе на Керчью. В этом же небе была обнаружена планета, названная ее именем. Новое небесное тело открыл кандидат физико-математических наук Н. С Черных, работавший в Крымской астрофизической обсерватории.

«МИГ-17» зовет в гости

«М-17» стоит прямо во дворе школы. Настоящий самолет, подарок летчиков, с которыми ребята из вороновицкой средней школы давно и крепко дружат. Это они помогли школьникам собрать материал о русских пилотах, положить начало школьному музею истории авиации. Недавно, с помощью харьковских авиаторов, здесь появился совсем новый раздел – о развитии авиации на Украине в советское время.

Двести тысяч посетителей побывали в гостях у «МИГа». Сама школа расположена в примечательном здании. Мемориальная табличка сообщает: «В этом доме с 1869 по 1876 год жил изобретатель первого в мире самолета А. Ф. Можайский». В этих местах конструктор испытывал модели своей машины.

Винницкое село и его юные жители продолжают укреплять авиаторские традиции.

Жилище будущего

Каким должно быть жилище будущего? Студенты Свердловекого архитектурного института в своих рисунках и проектах продумывают его с учетом эстетики, максимальных удобств, рационального использования площади. Фантазия и технические достижения, компактность и оригинальность…

Интерьер зоны отдыха. Надувная мебель из синтетических материалов. Удобное кресло при ненадобности можно сложить и… повесить на стенку. Вся мебель системой блоков и шнуров легко убирается – и помещение становится совершенно свободным. Детская комната: мягкие, цветные предметы разных форм – это не только мебель, но и «Строительный материал" для игры; теплые, звукопоглощающие полы. Кухня – комфорт и удобство, все здесь рассчитано на механизацию процессов и автоматику обслуживания.

Курсовые работы студентов уже сейчас работают на завтрашний день быта.

По местам космической славы

Калуга, город Гагарин, Караганда… По многим местам, связанным с жизнью и деятельностью пионеров космоса, прошел экспедиционный отряд 55-й омской школы.

Музей космонавтики в этой школе стал центром воспитательной работы. Здесь проводятся Циолковские и Королёвские чтения, конференции, викторины, конкурсы рисунков и стихов на тему об освоении космоса. В общешкольном деле участвуют все: у кого лежит душа к технике – строят действующие модели и макеты космических кораблей; кто владеет столярным инструментом – готовят планшеты, витрины; фотографы, юные поэты и художники работают в пресс-центре.

Будет малая обсерватория

Знаете ли вы, сколько времени требуется, чтобы построить хороший любительский телескоп? 162-миллиметровый рефлектор системы Ньютона ребята из Бакинского Дворца пионеров строили восемь лет… Сейчас в кружке рождается 530-миллиметровый рефлектор. Зеркало для него кружковцы начали делать еще в 1965 году, а сам телескоп – три года назад.

Четверть века работает астрономический кружок во Дворце пионеров города Баку. Астрономы считают его одним из лучших коллективов телескопестроителей в нашей стране.

Для юных астрономов на территории Шемахинской астрофизической обсерватории идет строительство двух башен, одновременно в них монтируется оборудование. Со строительством третьей башни, предназначенной для установки 530-миллиметрового рефлектора, начнет свою жизнь Малая Шемахинская обсерватория.