Уральский следопыт, 1979-04

За круглым столом – фантасты

Готовя этот номер, мы обратились к ряду писателей-фантастов с просьбой ответить на нашу анкету.

Полученные ответы словно бы собрали за редакционным столом непохожих, разно думающих и пишущих, во многом друг с другом не согласных но, на наш взгляд, одинаково интересных собеседников.

Текст анкеты – перед вами. И вот как ответили на нее писатели-фантасты.

Cергей АБРАМОВ

Первый фантастический роман начал писать в школе. Было мне тогда от роду девять лет, учился в третьем классе, «бредил» Жюлем Верном и обоими Беляевыми. На утаенные монетки справил себе общую тетрадь, сидел по вечерам на кухне, макал перо-вставочку в чернильницу-невыливашку, «Строгал нетленку». Увы, опубликовать ее не пришлось, для потомства она утеряна, помню лишь заголовок: «Приключения Василия Зубрикова». Судя по этому, роман делался на отечественном материале и уж наверняка – о делах насущных. С тех пор (уже сменив вставочку на пишущую машинку) старался в своей фантастике (и работая с отцом, и самостоятельно) в будущее далеко не забираться. Максимум – в завтра. Всегда было интересно подумать о том, как поведет себя современный нам – обязательно молодой! – человек в обстоятельствах необычных, стрессовых, фантастических, какие проявит черты характера, отступит ли перед трудностями или пойдет напролом, сумеет ли доказать (пусть хотя бы себе самому), что он – Человек нашего Сегодня. Честное слово, доказать сие – задача из важнейших. И для героя, и для писателя, кто дал жизнь герою. А фантастическая ситуация, на мой взгляд, позволяет герою раскрыть себя, свои лучшие качества наиболее полно. И я не очень-то понимаю, почему нужно отделять фантастику от «большой» литературы. Любой литератор – фантаст он или бытописатель – всегда исследователь, И предмет исследования – Человек. И жизнь. Так и только так: фантастическая ситуация – средство, человек – цель.

Впрочем, в нашей фантастической литературе бывало и наоборот, случались такие книги. Где они? Кто их вспомнит? А мечтатель Мвен Маас живет, и ведет вечный бой с мещанством и косностью благородный дон Румата, и тонкие, лиричные герои Гора – рядом с нами…

Кстати, все они – «лирики» по духу, хотя кое-кто – «физик» по профессии. Иначе и быть не может: разум и душа едины, и пропасть между ними придумана скучными и недалекими «технарями».

Существует литературный анекдот: некий поэт написал стихотворение о любви и поспешил объявить миру, что, дескать, «закрыл тему». Но тема упорно не желает «закрываться» вопреки утверждению поэта, и тысячи поэтов после него будут в строках своих страдать и ликовать, мучиться ревностью и торжествовать победу. Нет «закрытых тем», как нет и «кризиса жанра». Фантазия как и любовь, бесконечна, и если ты устал фантазировать, не спеши твердить о «смерти фантастики». Только за последние годы у нас в литературе появились молодые авторы, чей голос звучит уверенно и сильно. К примеру, Геннадий Прашкевич из Новосибирска. Он не только хороший фантаст (читай: фантазер, выдумщик, изобретатель), но и хороший писатель. А ведь это – два равноправных слагаемых модного нынче понятия «писатель-фантаст». Подчеркиваю: равноправных, и нельзя, на мой взгляд, отдавать предпочтение какому-либо из них…

«Уральский следопыт» имеет вкус к фантастике – к талантливой, разумеется. Хочется верить, что вкус этот не изменит ему и дальше. «Следопытские» двадцать лет – возраст невеликий, но именно тот, какому фантастика особенно необходима. Но ведь она не спрашивает о возрасте, и семидес5тилетний дед охотно спорит о ней с двадцатилетним внуком. И пусть, взрослея, «Следопыт» не забывает об этом.

Генрих АЛЬТОВ

1. Я написал два «самых-самых первых» рассказа – и оба были сразу опубликованы.

В середине 50-х годов у меня сложились своеобразные отношения с Комитетом по делам изобретений. После появления в «Вопросах психологии» первой статьи по теории решения изобретательсиих задач сотрудники Комитета старались «резать» мои заявки на изобретения: хотели показать, что нельзя делать изобретения на основе теории. А я старался давать такие изобретательские решения, которые при всем желании нельзя «Зарезать». Была, в частности, заявка на двигатель внутреннего сгорания новой системы. Мне отказали в выдаче авторского свидетельства: «Это не ново». По закону в таких случаях эксперт обязан показать более ранние материалы. Но мне ничего не показали, ссылаясь на то, что ранее сделанное изобретение – секретное. Я понимал, что меня разыгрывают. Эксперт, который со мной говорил, посмеивался, ему казалось, что он сделал неотразимый ход: попробуй, поспорь с материалом, который тебе не показывают… Я разозлился. И за три дня написал рассказ «За чертой спидометра». Художественные достоинства рассказа, я полагаю, были равны нулю, но зато подробно и точно описывалась новая система двигателя. Рассказ опубликовал журнал «Техника – молодежи» (N2 6, 1958). Со свежим номером журнала я пришел в Комитет и спросил, что мне положено за разглашение секрета. Эксперт прочитал рассказ, потер руки и радостно сказал: «Ну, теперь мы вам по всей форме откажем в выдаче авторского свидетельства – вы опубликовали описание изобретения до окончания рассмотрения заявки, а это недопустимо…» Свидетельства мне так и не дали. Лет через 10 двигатель «Переизобрели» другие люди…

Я издавна интересовался древней историей. До сих пор раз в два-три года беру какой-нибудь курс и перечитываю, вновь и вновь убеждаясь, что многие современные конфликты были не раз разыграны в Древней Греции или в Древнем Риме. Перечитывая как-то миф об Икаре и Дедале, я подумал, что из потрясающей по драматизму истории выведена пошлая мораль: не возносись, человек, держись золотой середины, ты многого не можешь… Появилась мысль написать «анти-миф». Я дня за два написал «Икар и Дед ал» – тот же миф, но с противоположной моралью. Это была совершенно ненаучная фантастика, фантастика-сказка. Рассказ напечатан в Журнале «Знание – сила» (N2 9, 1958).

Рассказ «За чертой спидометра» был просто эпизодом. Фантастика не нужна для изложения реальных изобретательских историй. А вот «Икар и Дедал» заставил задуматься о продолжении, о новых сюжетах…

2. Да, ставлю. Из всех поджанров фантастики я предпочитаю поджанр, который можно условно назвать «проблемы реального будущего». Речь идет не о технических или научных проблемах, а прежде всего о проблемах социальных.

«Проблемы реального будущего» – это проблемы коммунистического общества. Построено общество, свободное от насилия, голода, войн, угнетения. Решены «насущные проблемы настоящего» (загрязнение среды и т. д.). Что дальше? Каковы дальнейшие перспективы, цели? В рассказе «Порт Каменных Бурь» я попытался показать внешние цели освобожденного человечества.

В повести «Третье тысячелетие» – цели внутренние. Человек не может быть счастлив, если он прожил одну жизнь. Для счастья нужно множество жизней: надо быть моряком, космонавтом, педагогом, биологом, путешественником, художником, революционером, композитором, инженером, писателем, врачом… И везде на уровне Мастера или Гроссмейстера. Между тем наша цивилизация развивается, опираясь на все более и более узкую специализацию. От отчаяния профессора совершают восхождения на горные вершины, а членкоры летают на дельтапланах, выпиливают шкатулки из дерева или играют в любительских оркестрах.

Центральной проблемой будущего общества станет воспитание универсального человека, не изуродованного рамками узкая специальности. Об этом и говорится в повести «Третье тысячелетие».

3. Кризис (без кавычек) фантастики – очевидный факт. «Классическая» фантастика (космические полеты, пришельцы, роботы, путешествия во времени и т. д.) достигла вершины где-то в 50-х годах.

Волна этой фантастики шла впереди начинающейся научно-технической революции, предвосхищала ее, воспевала или проклинала… А потом поднялся вал научно-технической революции. И фантастика лишилась способности удивлять: реальные свершения НТР кое в чем затмили фантастику, а главное – приучили людей к мысли, что все возможно. Звездолеты, далекие планеты, бластеры, роботы, силовые поля, телепатия – весь этот традиционный антураж за последние 10-15 лет безнадежно устарел. Несколько дольше продержалась фантастика гуманитарная, психологическая («Цветы для Элджернона» Киза), но и она ныне не удивляет, не потрясает, не открывает неведомого.

Некоторые американские авторы (Ле Гуин, Ф. Херберт) ищут выход в увеличении глубины разработки традиционных тем и сюжетов. Описывается, например, чужая планета, описывается подробно, на 1000 страниц; чужой мир воссоздается во всех деталях – со своей историей, культурой, географией, биологией, экономикой… Когда-то многие негодовали: к «Туманности Андромеды» приложен словарь фантастических терминов, зачем это?! В новых романах – сотни страниц приложений: карты, очерки истории планеты, словари…

Резкое увеличение глубины разработки дает новый литературный эффект. Но одновременно столь же резко повышается трудоемкость писательской работы. Чтобы такие «сверхроманы» стали основой фантастики, надо менять отношения автора и издательства. Сейчас издательство, избегая риска, стремится получить готовую вещь, а уж потом не спеша приступить к оплате. Писатель должен (даже для создания обычного романа, не говоря уже о «сверхромане») 3-4 года работать без уверенности, что его труд будет принят и оплачен. Такая практика стимулирует халтуру: автору выгоднее сделать несколько нетрудоемких «скороизготавливающихся» вещей…

Надо отметить, что у авторов «сверхроманов» на фоне тщательно выписанного (и потому очень интересного) чужого мира разыгрываются довольно банальные истории. Видимо, новая форма должна сочетаться с новым содержанием, т. е. нужно ставить сипьные проблемы. А это еще на порядок увеличивает трудоемкость работы.

4. Фантастика включает 10-12 поджанров. Некоторые из них никак не связаны с наукой и техникой. Скажем, блестящий рассказ «Аламагуса» Рассела. Это рассказ о бюрократизме. Фантастика здесь нужна, чтобы придать сюжету космические масштабы и тем самым усилить художественный эффект. А науки и близко нет. Юмористическая фантастика, сатирическая, фантастика-сказка («31 июня» Пристли), приключенческая фантастика -все это практически не связано с наукой. В других поджанрах наука входит в синтез с художественной литературой. Скажем, фантастика-предупреждение. Что стоит предупреждение, если угроза не имеет хотя бы видимости научного обоснования?… Или поджанр «реальные проблемы будущего». Что можно написать о людях-универсалах без серьезной научной проработки иной проблемы?…

Термин «наука» употреблен в вопросе в смысле «точная наука» (физика, химия и т. д.). Между тем, психологическая социология – тоже наука. Поэтому и психологическая фантастика, а тем более фантастика социальная, немыслимы без изрядной доли науки. Мог ли Толстой написать «Войну и мир», не оперируя исторической наукой и не разрабатывая вопросы, входящие в философскую науку!

В вопросе не уточнено – что такое «Техническая» фантастика. Интересно ли было бы человеку, жившему в середине прошлого века, прочитать про телевидение, авиацию, космонавтику, атомную энергию, супергорода ХХ века? Думаю, захватывающе интересно. д разве сегодня не интересно было бы прочитать фантастический (но достоверный!) очерк о XXI веке – о феерической трисекции вакуума, о тонком интеллектуализме жидкого кродуса, о волнующем ликвации актонов и, конечно, о трансфокальной сигма-эростатике (хотя, конечно, это не для детей до 16 лет)… Можно ли не интересоваться будущим? д будущее зависит, прежде всего, от развития науки и техники, это ясно и ежу.

5. Ограничений нет.

6. Неудачный вопрос. Я четыре года работаю со школьниками – веду изобретательский раздел в «Пионерской правде». Много раз проводил викторины по фантастике, давал задачи «на фантастику и фантазию». Я прочитал и проанализировал много тысяч писем. И хорошо знаю, что любители фантастики отнюдь не совпадают с «физиками» (техниками, изобретателями и т. д.). Фантастику читают, прежде всего, любители чтения, «Книжные мальчики и девочки». Из них получается СТОЛЬКО же «ЛИРИКОВ», сколько и «ФИЗИКОВ», Дети – «физики» и «лирики» – тянутся к познанию мира. Фантастика дает им это, открывая необычные стороны нынешнего мира и высвечивая контуры мира завтрашнего, в котором им предстоит жить.

7. Неверным вопрос. Разве во времена Уэллса, Чапека, Алексея Толстого фантастика была дальше от «большой» литературы, чем сейчас? Плохая фантастика всегда далека от «большон» литературы, хорошая фантастика всегда от нее неотделима. Возьмем, например, юмористическую литературу. Марк Твен, О. Генри неотделимы от «большон» литературы. А средние фельетоны «Крокодила» – явно вне «большой» литературы. Так и с фантастикон. Произведения, которые сумеют стать вровень с «большой» литературы, «растворятся» в ней.

Что вообще означает «раствориться»? Выход на страницы толстых журналов! Выпуск книг в издательствах «Советским писатель» и «Художественная литература»? Включение фантастики в школьные программы?… Что еще?

Если речь идет об этом, фантастика неизбежно «растворится». И на здоровье…

8. Какой смысл? 2-3 года – ничтожная мера для литературы. Использовать эту меру – все равно, что выявлять чемпиона по боксу среди жителей двух этажей данного дома. Такие поиски приобретают смысл лишь в масштабах города, области, страны.

9. На любую. Дело не в теме, а в глубине разработки. Как в «большой» литературе: тысячу лет пишут о любви, о войне, о борьбе за власть и т. д. Но глубина разработки возрастает. Бестселлер фантастики 2079 года может быть о чем угодно, но глубина разработки должна резко возрасти по сравнению с 1979 годом.

10. Человеческое мышление проявляется в решении задач. Человек умеет хорошо решать легкие задачи и очень плохо решает трудные задачи (мы их называем творческими). Моя профессия – теория сильного (творческого) мышления. Отсюда мои проблемы: как научить человека сильно мыслить, что это такое – сильное мышление, какие психологические, поведенческие, социальные изменения вызовет распространение сильного мышления… Пишу учебное пособие по развитию творческого воображения – для слушателей Центрального института повышения квалификации (ЦИПI) одного из министерств.

11. Я, к сожалению, не следил последние годы за журналом.

Георгий Гуревич

1. Когда обратился к фантастике. В детстве. Почему? Видимо, склад ума такой. Гены! Дети народ искренний, их не заставишь залпом глотать скучное. Я был преданным подписчиком «Всемирного следопыта» (дедушки «Уральского»), Беляева читал с упоением порционно – «продолжение следует». Приятели мои увлекались Конан-Дойлем или Фенимором Купером, я предпочитал Жюля Верна.

Первую научно-фантастическую повесть написал в восьмом классе. Называлась «Первый гритан». Родители моего героя умирали от зноя в жаркой пустыне, зной повлиял на их гены, и родился у них урод-уродом, большеголовым и лупоглазый. Но потом оказалось, что этот урод – талант, умница и даже не человек, а представитель нового вида, следующего звена. И до чего он додумался? Решил уничтожить человечество, чтобы освободить Землю для себе подобных – гритаев. Автору пришлось его убить.

Повесть не была напечатана… Теперь я думаю, что злость и хитрость – оружие бездарных и слабосильных, а могучий разум должен быть добрым. Он и себя обеспечит, и другим поможет.

2. Да, будущее меня интересует, да, волнует, но это не противоречит интересу и к настоящему.

Между временами нет резкой границы. На самом деле мы живем в трех временах сразу. Вот сейчас, когда я пишу, из окна я смотрю на Кремль. Вижу башни, увенчанные шатрами в XVII веке, значит – живу в допетровской Руси. Но на эти же башни будут глядеть (может быть, из того же окна) непредставимые люди XXII века. Значит, я и с ними живу в одном городе.

Что-то меняется, что-то остается. Из прошлого через настоящее в будущее тянутся человеческие проблемы. Один из моих героев, родившийся лет через двести, страстно за-, хотел работать в космосе. Но на Земле работали миллиарды, а в космосе – тысячи. Конкурс-миллион кандидатов на одно место.

Конкурс – это же сегодняшняя проблема.

Как ее будут разрешать в будущем? Мой-то герой решил… но для себя одного. Остальные?

Написал и отметил: вот еще одна неиспользованная тема.

3. Кризиса перепроизводства у фантастики явно нет.

Кризис тем? Его нет у продолжателей. Еще одна петля времени, еще один пришелец, еще одно космическое чудовище…

А у искателей оригинального кризис постоянно. Ищется свое. Много ли оригинальных идей найдешь за всю жизнь? Одна за пять лет – это достижение.

Пожалуй, на моей памяти раз шесть начинался разговор об окончательном кризисе фантастики. Как выбирались из кризиса? Жизнь развивалась и подсказывала новое направление, куст тем.

4. Да разные отношения, в каждом разделе фантастики – свои.

Можно следовать за наукой, излагая ее открытия в занимательной форме.

Можно, забегая вперед, заказывать науке открытия (например: «хочу жить триста лет, не меньше, и не стареть притом»).

Можно остерегать науку («Опасаемся мы за последствия»).

Можно изображать представителей науки, их труд, психологию, конфликты.

Исчерпают ли себя эти разделы? Только в том случае, если наука исчерпает себя, если читатели перестанут интересоваться наукой и учеными.

5. Говорят, что «хороший вкус – это чувство меры». Ограничений для фантастики нет, мера имеется. И мера эта – представление читателя о фантастичности.

Сегодня рекорд прыжков в высоту – 234 см. Покажется ли вам фантастический рассказ о спортсмене, не сбившем планку на высоте 240 см!

– Великпепно, но что тут особенно фантастического – скажете вы.

А рассказ о спортсмене, перепрыгнувшем через Тихий океан?

– Ерунда! И читать не стану. Детские нескладушки!

Не верите вы в прыжок через океан без самолета.

Фантастика, как правило, в области полуверы.

6. Есть основание думать, что известные строки Б. Слуцкого о «физиках в почете и лириках в загоне» устарели. Физика была на гребне в середине столетия, потом ее потеснила, стала рядом биология, в особенности молекулярная. А той наступает на пятки психология. Возможно, что в 2000 году поэты напишут: «Что-то психика в почете, что-то физика в загоне…»

Психология – это наука для «лириков».

Но полезна им и вчерашняя фантастика. Что она дает? Новый, неожидаю!ын взгляд на вещи. Недавно я перечитал небольшой рассказ Теина. Амебеобразного сапиенса судят у себя на родной планете за неприличие: передавал картинки, изображающие деление амебы. Как он спасся от наказания? Разделился пополам. Стало неясно, кого наказывать?

Наглядна: иллюстрация условности морали, статей закона, даже личности. Что такое Я?

Вообще фантастика наводит на размышления. Почему нам легче видеть правду через вымысел? Почему романы понятнее отчетов?

7. Может ли поэзия раствориться в прозе? Как? Отказаться от ритма и рифмы? Но тогда она не будет поэзией.

Может ли опера раствориться в симфонии, отказавшись от кора, арин и дуэтов? Но без пения опера не будет оперой.

Раствориться фантастика не может, может только ликвидироваться, если откажется от фантазии.

Произойдет это только тогда, когда все читатели потеряют вкус к фантазии.

Это будет большая потеря… для психики читателей.

8. Наиболее интересные: бр. Стругацкие – «За миллиард лет до конца света», С. Снегов – «Кольцо обратного времени».

10. Волнует научная, социальная и нравственная проблема несовершенства человеческой личности. Простейшее, арифметическое: срок жизни мал – каких-нибудь 70 лет. Ничего не успеваем! Но что получится, если будем жить триста лет! Не надоест ли собственная внешность, одна специальность, хватит ли памяти, хватит ли ума? Памятью я очень недоволен: запоминаем туго, забываем легко (по себе сужу). Прочитанное не помним наизусть, виденное не стоит перед глазами. Имеем в виду одну грань, от силы – две, а природа многогранна. Удивляемся Юлию Цезарю, который будто бы делал два дела сразу, каждому из нас надо и пять, и десять. У меня самого сто замыслов, надо бы сто книг написать. Не справляюсь.

Решил написать хотя бы «Книгу Замыслов».

11. Журналу – искать и находить выдающееся.

Читателям – думать. Думать о прочитанном, виденном и слышанном, думать и додумываться. Уверяю вас, это почетно и приятно – додуматься, как превзойти своим умом косную природу, неподатливую технику и умных товарищей.

Борис СТРУГАЦКИЙ

1. Фантастику любил с детства. В школьные годы читал и перечитывал все, ч-о мог достать. Любимые писатели были: Уэллс, А. Беляев, Конан Дойль. В восьмом классе (1948 год) по литературе задали домашнее сочинение на абсолютно произвольную тему. Я написал фантастический рассказ, снабдив его соответствующими иллюстрациями. Это и было самое-самое первое НФ произведение», которое мне удалось дописать до конца. Опубликовано оно не было – двумя годами позже я его сжег в припадке самокритики. Серьезно писать фантастику мы с братом начали в середине пятидесятых. По-моему, главной причиной была острая нехватка любимой литературы. (Помню, как в десятом классе переписывал от руки «Остров доктора Моро» – получить его в собственность не было никакой возможности.) Другая причина: очень уж серыми и скучными были немногие выходившие тогда НФ книги, писанные в рамках Теории Ближнего Прицела. Хотелось продемонстрировать кому-то (себе? друзьям?), что писать можно и нужно интереснее и живее.

2. Скажем так: более всего интересуют меня ростки будущего в сегодняшнем дне и наиболее живучие остатки сегодняшнего (и вчерашнего) дня в будущем.

3. Что называть кризисом? Вот если бы писатели-фантасты не могли писать по-новому, а читатели не желали бы читать то, что написано в прежней манере, – вот тогда я назвал бы ситуацию кризисной. Однако не наблюдается ни спада читательского интереса к фантастике, ни бегства из фантастики писателей-фантастов. Единственный спад, который заметен в фантастике последних лет, это спад издательской деятельности: меньше названий, меньше печатных листов, меньше новых имен. Если этот спад продолжится и далее, шансы на появление новых Ефремовых и Беляевых резко упадут. Ведь всякий молодой писатель может совершенствоваться и расти только в том случае, если есть возможность печататься.

4. Взаимоотношения эти чрезвычайно сложны и могут служить предметом специального исследования. В самом же упрощенном виде эти взаимоотношения сводятся к обмену идеями. Поэтому, между прочим, и сугубо техническая фантастика не исчерпает своих возможностей до тех пор, пока не исчерпают себя техника и технология вообще.

5. Фантастика есть род литературы и управляется поэтому законами литературы, а не науки. То, что является невозможным с точки зрения науки, вполне допустимо в литературе. Ограничения и пределы фантазии устанавливаются поэтому лишь чувством меры и литературным вкусом автора.

6. Одна из главнейших функций фантастики – будить воображение читателя. Воображение же «есть качестао необычайной важности», и нужно оно будущим «лирикам» никак не меньше, нежели будущим «физикам».

7. Растворился ли Уэллс-фантаст в Узллсе-реалисте? А Чапек? А Воннегут? Не знаю. По-моему, нет. А если и да, то разве это плохо?

8. Я бы назвал, пожалуй, в первую очередь «Эффект Брума» Александра Житинекого и «Змий» Александра Щербакова.

Участники совещания

Фото А. Нагибина