Узница обители отбракованных жён

Глава 3.

Сердце колотилось, как умалишённое, заглушая все звуки мира. Кровь бурлила.

Я видела каждый волосок на загривке зверя, видела желтоватый налёт на его огромных клыках.

Он был уже совсем близко. Я почувствовала смрадное, горячее дыхание хищника на своём лице. Зажмурилась, готовясь к тому, что клыки сомкнутся на моём горле...

– Не трогать, Грим.

Голос прозвучал хлёстко.

Жёсткий, низкий, невероятно грубый.

В нём была такая властная сила, что даже воздух, казалось, завибрировал.

Пёс глухо рыкнул, щёлкнул челюстями всего в сантиметре от моего носа, но остановился. Замер, повинуясь приказу, хотя всё его тело дрожало от сдерживаемой агрессии.

Я судорожно выдохнула и с трудом перевела расфокусированный взгляд выше.

Мужчина в маске стоял прямо надо мной. Я даже не заметила, как он подошёл так близко.

Серебряная маска хищника смотрела на меня пустыми глазницами, и от этого безмолвного, непроницаемого взгляда мне стало ещё страшнее, чем от оскала пса.

Где-то там, далеко за его широкой спиной, маячили размытые фигуры надзирательницы и Юлиана, но сейчас они казались незначительными. Весь мир сузился до этой пугающей фигуры в красном плаще.

Я осталась один на один с бездной, скрытой за серебром маски.

И кожей чувствовала его взгляд. Тяжелый. Осязаемый. Давящий, как могильная плита.

Незнакомец изучал меня. Не как мужчина женщину. От него исходила волна пугающего, звериного внимания. Это был хищный, смертельно опасный интерес. Так смотрит зверь на добычу.

Меня пробрала дрожь, куда более сильная, чем от холода или боли. Я дёрнулась, скорее инстинктивно. Всё внутри вопило: беги! Потому что существо, стоящее надо мной, было куда страшнее моего мужа-садиста.

– Простите, господин Верховный Инквизитор, – засуетившись забормотала надзирательница. – Эта ведьма, видимо, пыталась заколдовать вашу собаку.

Инквизитор… вот кто он.

– Она не колдовала, – ровно возразил мужчина в маске. – Собака почуяла кровь. У некоторых ведьм она особо привлекательна на вкус.

Говорит так, будто сам пробовал.

Инквизитор произнёс это, не сводя с меня пристального взгляда пустых глазниц маски.

И я, вопреки здравому смыслу, вопреки инстинкту самосохранения, который приказывал, что нужно притвориться ветошью, смотрела на него в ответ.

– Опусти голову! – рявкнула надзирательница и с размаху опустила плеть на мою спину. – Не смей так пялиться на господина! Не смей проявлять неуважение!

Удар обжёг свежие раны. Я судорожно втянула воздух, всё тело дёрнулось, выгнувшись на цепях. Я зажмурилась, до крови прикусив губу, чтобы сдержать крик, но, когда волна боли чуть отступила, снова открыла глаза.

И снова уставилась на Инквизитора.

Юлиан поспешил вмешаться. Он шагнул ближе, словно пытаясь загородить меня собой.

– Марек, – его голос звучал напряжённо-весело. – Моя жена не стоит твоего внимания.

– Не знал, что твоя супруга оказалась ведьмой, Юлиан, – медленно, с расстановкой произнёс Инквизитор.

– Да, вот так случилось, – муж тяжко вздохнул, изображая вселенскую скорбь. – Счастье ускользнуло меж пальцев, едва мы успели его коснуться.

– Вы уже развелись? – коротко спросил Марек.

– Нет, – Юлиан оскалился в улыбке. – Зачем? Роксана красивая. Буду иногда наведываться к ней.

Смысл его слов дошёл до меня не сразу. А когда дошёл, меня накрыло ледяной волной ужаса.

Я вдруг вспомнила, что в этом проклятом месте это не запрещено. Если муж не развёлся, жена остаётся его собственностью. Он вполне может приходить сюда, чтобы потребовать супружеский долг.

Дикость. Настоящая, первобытная дикость.

– Даже не думай! – выпалила я, резко откидывая голову назад. Голос сорвался на хрип. – Я скорее сдохну, чем позволю тебе прикоснуться ко мне!

– Фи, какая пошлая грубость, – брезгливо поморщился Юлиан в ответ на мою реплику. – Будь добра следить за речью, дорогая.

Но я уже почти не слышала мужа. Его ядовитые замечания пролетели мимо сознания.

Всё моё внимание, словно намагниченное, снова приковала фигура в красном плаще.

По едва заметному движению серебряной маски я поняла, что Марек услышал слова Юлиана о моей красоте. И теперь я физически ощущала, как его взгляд скользит по мне.

Медленно.

Он сантиметр за сантиметром изучал моё тело, унизительно распластанное перед ним в грязи. Рваное платье, оголённые плечи, окровавленная спина...

И от этого холодного, практически анатомического интереса мне вдруг стало жарко. Нестерпимо жарко, несмотря на пронизывающий осенний ветер.

– Закончи с ней, – бросила надзирательница другой женщине, той, что била первую жертву, и сунула ей в руки плеть.

Затем она сменила тон на приторно-учтивый и повернулась к Мареку:

– Пройдёмте, Верховный Инквизитор, я покажу вам всё, что требуется. Я всё подготовила к проверке, но не знала, что вы явитесь лично.

Они двинулись прочь. Огромные чёрные псы, повинуясь безмолвному приказу хозяина, отошли и остались сидеть у ворот.

А для меня мучение продолжилось.

Свист. Удар.

Шесть. Семь...

Меня били методично, без злости.

В полубреду, инстинктивно ища хоть какую-то точку опоры, повернула голову.

Сквозь застилающую глаза пелену боли и слёз я увидела его.

Марек не ушёл.

Надзирательница уже семенила вперёд, что-то рассказывая пустоте, а Верховный Инквизитор стоял на месте. Неподвижный, он смотрел прямо на меня.

Наблюдал за каждым ударом, за каждым содроганием моего тела. В этом не было той липкой, грязной похоти, что у Юлиана. Нет. Это было нечто иное.

Холодное, изучающее, пробирающее до костей внимание. Будто он проверял меня на прочность. Сломаюсь или нет? Закричу?

И от этого безмолвного присутствия, от тяжести его невидимого взгляда, мне стало страшнее, чем от свиста плети. Я чувствовала себя обнажённой не только телом, но и душой, вывернутой наизнанку перед этим страшным человеком.

Я не закричала.

Но сбилась со счёта где-то на десятом ударе, проваливаясь в красную пелену боли. Мир превратился в одну сплошную пульсацию.

Когда всё закончилось, меня отстегнули от колец и подняли. Но я рухнула в грязь, не в силах пошевелиться. Чьи-то руки рывком вздернули меня, поставив на ватные ноги.

Инквизитора уже не было во дворе.

Юлиан подошёл вплотную. Он был чист, свеж и всё так же отвратительно красив.

– Я даю тебе три дня подумать, любовь моя, – проворковал он, глядя на моё перекошенное от боли лицо. – А затем я приду снова. Не расстраивай меня в следующий раз.

Он развернулся и ушёл, даже не оглянувшись.

Меня снова подхватили под руки те же громилы, Гард и Эмиль. Они проволокли меня через двор, затем по коридорам и швырнули в какую-то каморку.

Я упала на жёсткую кровать, чувствуя, как прилипшая к ранам ткань платья болюче дерёт кожу.

– Мне нужен... тот, кто вылечит меня, – прохрипела я, пытаясь приподняться на локтях.

Мужики переглянулись и сально заржали.

– Лекарь ей нужен, ты посмотри! – хохотнул один, тот, что был пошире в плечах. Он шагнул ко мне, почёсывая пах. – Если ублажишь меня ротиком, красотка, то, может быть, я и приведу кого. А так… сама понимаешь.

– Пошёл ты, – огрызнулась я вяло, глядя на него исподлобья.

– Ну, как знаешь, – он сплюнул на пол.

Они вышли, с грохотом захлопнув тяжёлую дверь.

Я осталась одна.

И не могла поверить, что радуюсь тому, что меня хотя бы не изнасиловали. Я была с этими уродами один на один.

Я пролежала минимум полчаса, приходя в себя. А после, превозмогая боль, огляделась. Комната была странной. Тесная, сырая, с мощной решёткой на единственном узком окне. Но обстановка...

На полках и шатком старом столике валялись вещи, которым место в королевских будуарах, а не в Обители Смирения.

Дорогие гребни из слоновой кости, перламутровые шкатулки, баночки с засохшими румянами и красками, шёлковые веера... Видимо, женщинам разрешалось брать с собой личные вещи, когда их ссылали сюда.

И вот передо мной лежали жалкие обломки прошлой роскошной жизни. Здесь они мне точно никак помочь не могли.

Меня тошнило, но я заставила себя встать и подойти к небольшому мутному зеркалу, висевшему на стене.

На меня смотрела незнакомка.

Длинные каштановые волосы, слегка волнистые, тяжелой гривой рассыпались по плечам. Сейчас они были спутанными и грязными, в них застряли травинки и пыль, но даже это не могло скрыть их густоты и природного блеска.

На бледном, белом, словно дорогой фарфор, лице лихорадочно горели огромные зелёные глаза. В полумраке они казались тёмными, как лесной омут. Тонкий нос, высокие очерченные скулы, изящный подбородок. Губы были искусаны до крови.

Я коснулась пальцами холодной щеки. Отражение повторило жест, но я не почувствовала узнавания.

В очередной раз в голове промелькнула липкая, странная мысль: я... словно бы и не я.

Это лицо было чужим.

Это тело было чужим.

Я чувствовала себя актрисой, которую вытолкнули на сцену посреди пьесы, забыв дать сценарий.

Где та, прежняя я? Что со мной случилось?

Не найдя ответов, я, шипя от боли, повернулась к зеркалу спиной.

Белая ткань платья пропиталась алым. Я видела жуткие раны от плети, и понимала, что дело плохо.

Холодный, липкий страх коснулся сердца. Если прямо сейчас что-то не придумаю, если не промою раны, в которые наверняка попала грязь, не найду лекарство... начнётся заражение. А потом и лихорадка, которая в этом сыром каменном мешке станет моим концом быстрее, чем Юлиан сломает меня.

В этот момент дверь отворилась, и я вздрогнула, разворачиваясь.