В горах Памира и Тянь-Шаня

Зоркуль — «озеро драконов»

Съездить на Зоркуль нам надо было обязательно. Дело в том, что вопрос о климате Памира очень запутался. С одной стороны, имелись данные о том, что климат Памира становится холоднее, с другой стороны, наоборот, что он становится теплее; кое-что говорило о том, что он становится суше, а другие факты доказывали: нет, наоборот, влажнее. Мы надеялись именно в районе Зоркуля выяснить окончательно, изменяется ли климат Памира, и если да, то в какую сторону.

Однако ехать на Зоркуль именно сейчас было очень неудобно. Дело в том, что наша Памирская биологическая станция последнее время усиленно боролась за создание заповедника. Мы боролись за то, чтобы территория вокруг нас была защищена от охотников и от скотоводов, чтобы в долине Зор-Чечекты горный козел киик и горный баран архар могли жить беспрепятственно, не боясь человека, чтобы никто не трогал здесь ни горных индеек — уларов, ни сурков, не стравливал, не вытаптывал естественную растительность. Нам удалось получить поддержку областных и районных властей, и все было бы хорошо, но… опасность пришла с неожиданной стороны. В районе нашего заповедника появился какой-то бродячий барс.

Нужно сказать, что барс — исконный потребитель и истребитель кииков. Изучив повадки стада, зная, где и когда оно кормится и где ночует, он одного за другим поедает кииков и нередко уничтожает стадо целиком либо заставляет его бежать из этого района.

Вот такое несчастье случилось и у нас. Появился откуда-то пришлый барс и начал уничтожать кииков, живших в скалах над нашей долиной Зор-Чечекты. То тут, то там замечали мы сипов на склоне и в воздухе. А сипы собираются там, где убит киик, чтобы доесть за барсом остатки. И мы знали, что наше стадо кииков мечется по горам над долиной и может вообще уйти куда-либо. А это было бы большое несчастье. Поэтому мы еще накануне послали нашего охотника и наблюдателя Ульджачи на разведку, но поездку на Зоркуль решили не откладывать.

В других районах Памира мы уже собрали много фактов, но они, как я уже говорил, были противоречивы. Вот, например, на севере Памира, у озера Каракуль, в последние годы идет быстрое таяние подземных льдов, которые встречаются в его берегах. Еще совсем недавно в берегах озера можно было наблюдать мощные слои льда, где в два, где в пять, а где и в восемь метров толщины. Поскольку эти льды тают, почва оседает, и озеро расширяет свою площадь. Значит, происходит потепление?

С другой стороны, изучая растительный покров центральных районов Памира, мы обнаружили такие особенности размещения растений, которые могут свидетельствовать о похолодании климата.

Так, некоторые черты распространения памирских растений трудно объяснить нынешними климатическими условиями. Оказалось, что распространение ряда видов может быть объяснено только историческими причинами.

Например, на Памире, в котловинах и долинах с повышенным грунтовым увлажнением распространен вострец. Это такой сизый сухолюбивый злак. Многолетние наблюдения показали, что в высокогорьях Памира семена у востреца никогда не вызревают и он размножается только корневищами, растущими под землей с завидной быстротой, заселяя небольшие клочки в пять — десять квадратных метров, отделенные один от другого подчас обширными многокилометровыми пространствами пустынь, где вострец расти не может.

Чем же объяснить широкое распространение востреца почти по всему Памиру? Трудно предположить, что семена востреца заносятся во все долины, отделенные одна от другой порой многими километрами, из нижерасположенных поясов гор, где эти семена вызревают. Можно предполагать, что распространение востреца на Памире ныне носит реликтовый, то есть остаточный, характер: видимо, он широко расселился, когда на Памире были более мягкие условия и семена могли вызревать везде. А потом, когда условия ухудшились, он размножался уже не семенами, а только корневищами.

Иначе говоря, характер распространения востреца говорил о похолодании и ухудшении климата на Памире в последнее время…

Из Чечекты, с Памирской биостанции, мы выехали рано, едва светало. Мы уже рассаживались в машине, когда подошел Ульджачи.

— Что скажешь, Ульджачи? — спросил я.

— Я вечером опять ходил вверх по Зор-Чечекты. Киики ушли со старых мест.

— Совеем, все ушли? — удивились и встревожились мы. Ведь это были «наши» киики, обитатели нашей долины Зор-Чечекты, находящиеся под нашим покровительством и охраной.

— Не знаю, все ли, — сказал Ульджачи. — А вот куда уходят, так, наверное, вверх по Акбайталу.

Уход кииков — большая неприятность. Киики (их еще называют таутеке́, или сибирские козероги) испокон века жили на скальных массивах нашей долины. Жили они там довольно спокойно, ибо мы по возможности защищали их от охотников. А вот из-за ирбиса — снежного барса — напуганные киики могли уйти далеко.

— А где, ты думаешь, сейчас ирбис, Ульджачи? — спросил я.

— А вот посмотри, — и Ульджачи показал вверх по долине Акбайтала.

Там далеко в небе медленно парили едва заметные точки. Это ходили поедатели падали, это ходили джору — белоголовые сипы. А джору зря не ходят над одним местом. Обычно они следят сверху, собираясь вместе, только когда барс охотится или если он уже задрал кого-то. Скорее всего сипы начали собираться там, где ирбис задрал киика. С другой стороны, молодого киика или еще кого-нибудь мог задрать и беркут. Сипы, заметившие это с воздуха, нередко спускаются на землю и отнимают у беркута добычу. Но они панически боятся беркута в воздухе, где малоподвижные и неповоротливые сипы против него беспомощны.

Все это было слишком серьезно, и мы решили сначала сделать разведку вверх по Акбайталу, где над долиной высоко в небе каруселью ходили сипы.

За час стремительного хода мы подошли к верховьям реки. Широкая долина реки Акбайтала покрыта многокилометровой полосой галечников. В этих галечниках и течет река. Возле перевала Акбайтал, самого высокого перевала на Памирском тракте (4655 метров), в верховьях реки, где ее долина узка, она течет открыто, окруженная неширокими полосками лужков. Ниже долина расширяется до двухсот — трехсот метров, и река исчезает — прячется в своих наносах — и появляется только у устья, где небольшими протоками впадает в реку Оксу. Летом, когда на окружающих горах тают ледники и фирны, Акбайтал выходит на поверхность, вода целиком заполняет русло на всем его протяжении. Тогда реку видно и в верховьях, и в среднем течении, и у устья. Осенью и весной река течет по поверхности только в нескольких местах и на протяжении не более одного-двух километров. Зимой же вовсе прячется, показываясь из галечников только дважды, и в обоих местах образуются огромные наледи.

На Памире, где зимние морозы очень суровы, наледи образуются во многих местах. Но особенно мощные наледи можно видеть по обе стороны перевала Акбайтал — в верховьях реки Акбайтала, то есть к югу от перевала, и по реке Музколу, то есть к северу от перевала.

Наледи образуются там, где воды, питающие реку, не замерзают одновременно с рекой, а продолжают стекать в ее русло со склонов окружающих гор, когда поверхность реки уже замерзнет и покроется льдом. В этом случае осенью и в начале зимы, когда река уже замерзла, а почвы по склонам долины промерзли только с поверхности, воды, текущие в реку, оказываются зажатыми между водонепроницаемыми породами и замерзшей с поверхности почвой склона. При этом в начале зимы в запертом водоносном слое создаются такие давления, что они рвут поверхность льда в реке, и сквозь трещины вода изливается наружу нередко с такой силой, что образует фонтаны. Я видел такие фонтаны трех — пяти и даже один раз восьми метров высоты. Изливающаяся вода при больших морозах быстро замерзает, образуя новый ледяной слой поверх старого. Затем может последовать второй прорыв, третий, и в результате в русле реки образуется ледяной покров мощностью в несколько метров. Этот слой льда в зависимости от условий может растаять за лето, а если не растает, то будет увеличиваться год от года.

Именно так обстояло дело в долине Музкола в девяностые годы прошлого века и раньше. Тогда считали, что в долине Музкола лежит ледник. Однако уже в начале тридцатых годов, когда я начал работать на Памире, этот ледник, вернее, гигантская наледь, начал таять. А сейчас, в наши годы, она вообще исчезает к середине лета. Иначе говоря, возникло предположение: может быть, на Памире теплеет? Или, может быть, становится суше?

Сейчас, в середине лета, в верховьях Акбайтала тоже лежала небольшая наледь. И именно здесь, над наледью и над мореной, ходил воздушный хоровод сипов.

Ульджачи ушел в моренные холмы, но быстро вернулся: оказалось, что киики были ни при чем.

— Лошадь пала, — сказал Ульджачи.

Мы повернули машину и помчались вниз, к Мургабу. Значит, ирбиса там не было, были только сипы. Хотя нужно сказать, что и сипы сами по себе в определенное время представляют известную опасность для кииков. Они не странны взрослым козерогам. Но сейчас был окот, было много молодых, и вот для них сипы были опасны. Причем, если пища есть, сипы безопасны. Например, если есть охотники, сипы, можно сказать, обеспечены остатками их охоты. Если есть ирбисы, джору тоже безопасны. Но у нас дело было хуже: охоту мы запрещали, большая часть кииков ушла. Но сипам что-то есть надо? Вот в таких случаях джору становится опасен для молодых, потому что на его участке есть нечего, а на другие его не пустят сипы-соседи. Нужно сказать, что права на охотничий участок у сипов соблюдаются свято, как и у других хищников или животных, питающихся падалью.

Всю дорогу до Мургаба я следил за Акбайталом. Воды в долине Акбайтала сейчас очень мало, «кот наплакал», а река имеет огромные галечники. Ясно, что такой речонке, каков сейчас Акбайтал, не под силу было бы создать эти многокилометровые галечные поля. И долина Акбайтала, и галечники — явно создание не той жалкой речки, которую мы видим сейчас. В конце последнего оледенения тут трудился другой, несравненно более мощный поток, а сейчас он исчез.

Мои размышления, когда мы подъезжали к Мургабу, были прерваны Колей, который, не замедляя скорости, с ходу соскочил наискось в кювет, вылетел на поверхность террасы рядом с дорогой и, встряхивая нас в машине, как горошины в погремушке, помчался наперерез сурку, который в свою очередь стремительно несся к своей норе. Но Коля шел со скоростью шестьдесят километров в час, а сурок, наверное, все сто. Поэтому сурок, выскочив из-под колес, успел, к счастью, влететь в свою нору. У Коли с сурками были давние счеты: по его мнению, они нарочно портили ему дорогу. Он уже не единожды ломал рессоры машин в сурковых норах.

В Мургабе, райцентре Памира, мы остановились ненадолго купить хлеба и другого продовольствия, и я пошел искать Уразали. Уразали — известнейший барсолов. Во всяком случае таковым он был в то время. Барса даже увидеть очень трудно, почти невозможно. Ирбис чрезвычайно осторожен. Но вот в капкан поймать можно, и Уразали славился тем, что сдал много живых барсов на заготпункт зооцентра.

Причем удивительное дело: барс, попавший в капкан, очень мало сопротивляется. Волк, лиса перегрызут себе пальцы, а другой раз и лапу и уйдут из капкана. Барс, у которого попали в капкан два пальца, почти не сопротивляется. При приближении человека он шипит, рычит, он обороняется, но именно обороняется, а не нападает. Даже крыса, загнанная в угол, нападает. А барс нет. Я сам видел это два раза, а один раз и помогал вязать барса, попавшего в капкан.

Обычно охотники, подойдя к барсу, попавшему в капкан, начинают набрасывать на зверя веревочные петли. Бросают петли до тех пор, пока не попадает в петлю лапа или хвост. Попал — сейчас петлю затягивают и привязывают к чему-либо: к кустику, к камню или держат. Затем опять бросают петли, пока не поймают вторую лапу. Тогда вторую лапу оттягивают и прикручивают к первой. Третью и четвертую лапы поймать и привязать легче, можно подходить ближе. Когда все лапы связаны, на барса набрасывают одеяло, халат или еще что и наваливаются на него и затягивают ему пасть веревкой и тряпкой или взнуздывают, то есть запихивают в рот толстую палку, такую, чтобы он не мог ее перегрызть (как удила у лошади), и привязывают ее у него за ушами. А потом запихивают барса в мешок и несут. Втроем связать барса, который глубоко захвачен капканом за лапу, нетрудно. Вдвоем труднее. А вот Уразали и некоторые другие барсоловы умудрялись сделать это и в одиночку.

Уразали я нашел, и он обещал сейчас же ехать в Чечекты и постараться изловить или изгнать незваного гостя.

Выехав из Мургаба, наш газик переехал по мосту через Оксу, поднялся по дороге, выбитой в крутом склоне, на высокую надпойменную террасу и по крутому спуску нырнул в каньон Карасу. Карасу, приток Оксу, течет в глубоком каньоне, проложенном рекой в речных и ледниковых отложениях. Это самое низкое место на всем Восточном Памире и, кроме того, защищенное от ветров отвесными стенами каньона, поэтому это и самое теплое место. По дну долинки растут кусты ивы метра три-четыре высотой, тростник и другие крупные травы. По-киргизски это урочище называется Джамантал, что значит «плохой, скверный тальник». Конечно, по сравнению с густыми зарослями ивняка где-нибудь в среднегорьях этот тал, может быть, и «джаман» (плохой). Но по сравнению со всей остальной территорией Восточного Памира, где только ветер свистит в камнях и никаких кустов нет, в Джамантале, где слышен шорох ветра в листве, этот тал «джюда якши» (очень хороший).

Быстро пролетев по Джаманталу, наша машина не пошла по Памирскому тракту, поворачивавшему на запад, а выехала на наезженный автомобильный след, ведущий прямо на юг.

Мы мчались по широким, типично восточнопамирским долинам, разделенным невысокими, но довольно крутыми хребтами, по руслам высохших рек, где вода бывает только в середине лета, по такырам, где только весной собирается вода и стоит огромной мелкой лужей несколько дней. Нужно сказать, что на такырах вода бывает очень недолго. Вода здесь мгновенно высыхает, и после нее остается ровная, как бильярдный стол, площадь с глинистой растрескавшейся поверхностью. На этой глинистой поверхности не растет ничего, и по ней можно гнать автомобиль с любой скоростью.

Так Коля и поступил, и вскоре кончились широкие сухие долины с невысокими хребтиками. И хотя эти хребтики по правобережью долины реки Гурумды невысоки, очертания их удивительно резки и красивы. Где-то в этих горах, по словам Клунникова, находится древнее капище, где стоят каменные статуи богов и лежит куча приношений у ног их. Но где оно, это капище? Клунников мне, когда мы были с ним здесь до войны, точно не сказал, а неопределенно махнул рукой в эту сторону. А потом была война, с которой он не вернулся… Среди современного киргизского населения слухи об этом капище бродят, но где оно, тоже никто не знает. Знали, видимо, только те, кто жил тут до войны. По правде сказать, никто поисками этого капища толком не занимался.

Вскоре показался Джартыгумбез — большая группа могильников. Рядом с ними в берегах и в узкой долине реки Истык бьют горячие ключи. И вот что интересно: здесь, на высоте свыше четырех тысяч метров, у источников растет тростник.

Я уже говорил, что распространение тростника на Памире — пример несогласованности современного распространения растений с современными климатическими условиями. Тростник встречается в долинах реки Оксу и ее притоков, например по Джаманталу, примерно до высоты 3600 метров. Выше на протяжении ста пятидесяти — двухсот километров его нет. Но здесь, на Истыке, притоке Оксу, он снова появляется и растет возле теплых источников Джартыгумбеза уже на высоте 4200 метров, и в Кызылработе по Оксу он тоже появляется, опять же у теплых источников, на высоте четырех тысяч метров. Возникает вопрос: каким образом попал на такие высоты тростник, растение, размножающееся исключительно вегетативно — корневищами?

Можно предполагать, что тростник проник сюда вдоль рек, когда климатические условия здесь были несравненно мягче и тростник мог расти не только у теплых источников, но и вдоль всей поймы Оксу и ее притока Истыка.

Конечно, исчезновение некоторых растений на Памире можно объяснить и деятельностью человека. Так, например, человек во многих местах Памира истребляет кустарники на топливо. В долине Аличура в начале тридцатых годов можно было встретить стелющиеся ивы. Сейчас их там нет. А вот в юго-восточном районе Памира, в горном массиве Акташ, на высоте около четырех тысяч метров, и сейчас встречаются некоторые кустарники: кашгарский барбарис, шиповник. Растут они в самых теплых, закрытых щелках, выходящих на юг; и вот они-то явно вымирают на наших глазах, причем не по вине человека, а сами, ибо как топливо они интереса не представляют и человек их не трогает.

Миновав Джартыгумбез, мы выскочили на луга у подножия перевала Кукджигит, и тут что-то коричневое, большое, сидевшее на кочке как-то странно метнулось и исчезло. Сурок? Но это был не сурок, что-то другое копошилось между кочек. Мы выскочили из машины и побежали — кто с ледорубом, кто с фотоаппаратом. В болоте среди кочек бился молодой беркут. Он выскакивал на кочку и расправлял крылья, наклонялся, но, вместо того чтобы после этого взлететь, падал между кочками. Ранен? Болен? Оказывается, просто обжора. Рядом между кочками валялись клочья шерсти, лапа и хвост сурка. Весь остальной сурок находился в зобу у беркута. Мы накинули на него ватник, связали ноги и запихнули в мешок, оставив открытой только голову. Так, в спеленатом виде, со связанными ногами, он и совершил, лежа у меня на коленях, всю дорогу на Зоркуль и обратно в Чечекты, на биостанцию.

Интересно, что после того, как его поймали, он в сущности совершенно не сопротивлялся, не пытался вцепиться в меня когтями, а лапы у него страшные. Пятисантиметровые острые когти украшают его пальцы, а в верхней части лапы имеют толщину человеческой руки и наделены чудовищной силой. Ведь беркут догоняет лисицу и даже молодого волка, хватает их одной лапой за морду, а другой за крестец и ломает им позвоночник. Клюв беркута наносит поистине страшные раны, он просто режет как ножом. Удар его клюва вырывает полосу мяса с кожей и шерстью сантиметров десять длиной и пять-шесть глубиной. Но против нас он даже не пытался применить ни свои лапы, ни клюв, он как-то сразу смирился. Несколько дней он лежал у меня на коленях, и, хотя всю дорогу я держал его за шею, он, конечно, мог бы улучить момент и клюнуть меня. Но он ни разу не пытался это сделать. Почему? Может, он понял, что сопротивляться бесполезно? Иди, может, не считает человека своим смертельным врагом?

За месяц до этой поездки на Рангкуле Ульджачи при мне свалил издалека архара. Мы не торопились к нему, и первым подоспел к архару расторопный беркут. Когда мы, всего через несколько минут, подошли, то у архара нога и бок оказались уже сильно исклеваны, а из бока архара были вырваны целые куски мяса.

Белоголовые сипы, обладающие еще более мощным клювом, чем беркут, таких страшных ударов нанести не могут. Но ведь это не хищники, не охотники, а поедатели падали. Сипы неповоротливы, сами почти не охотятся, а питаются за счет других охотников. К таким пожирателям падали относится и живущий на Памире гриф-бородач. Белоголовые сипы, или джору, как их называют киргизы, — это огромные, мощные птицы с размахом крыльев два — два с половиной метра. Голова и шея у них голые, морщинистые и достаточно противные, а маховые перья в крыльях снизу какого-то желто-розового цвета. Так что летящий сип, которого мы видим снизу, желто-розовый, а сидящий, которого мы видим сбоку, коричневый.

Как правило, сип летает, планируя, неподвижно распластав крылья, круг за кругом поднимаясь вверх, используя восходящие струи воздуха. Нередко он забирается на огромную высоту. Мне доводилось наблюдать сипов, например на Баландкиике, когда я сам находился на высоте 4000—4300 метров, а сипы, судя по окружающим вершинам, кружили надо мной на полтора — два километра выше. Сипы там довольно многочисленны, и видел я их неоднократно, причем они забирались на такую высоту, что превращались просто в точку. Имея карту и зная высоту окружающих вершин и хребтов, я мог установить, что сип патрулирует свой участок, кружа над ним на высоте пяти — пяти с половиной и даже шести тысяч метров. Я думаю, что у каждого сипа или, может быть, у пары есть свой участок. В разных частях долины Баландкиика сипы появлялись в разное время, то есть, видимо, каждая пара просматривает свой участок в определенный час и, по-видимому, по определенному маршруту.

Как сип находит свою добычу, я не знаю: по-видимому, тут играют роль и зрение, и слух. Зрение у сипа превосходное и позволяет ему с высоты в три — пять километров видеть с подробностями все, что происходит внизу. Стоит охотнику убить архара или киика или если барс задрал киика, как в небе тотчас появляются сипы. Как все это происходит, мне не совсем ясно. По-видимому, сип знает и следит в своем районе за хорошо известными ему барсами и взятыми им на учет охотниками.

Во время экспедиции, искавшей на Памире следы снежного человека, я сам в скрытой засидке провел около десяти дней на Баландкиике возле убитой козы. Сипы появлялись, но неподвижную козу они не замечали: волки замечали, приходили, а сипы — нет. На Пшарте осенью я сидел в засаде возле убитого барана. Лисы пришли, сипы — нет. Мне кажется, они прекрасно разбираются, где настоящий охотник, а где — нет. В этой нашей экспедиции охота была категорически запрещена, и поэтому сипы не следили за нами, для них это было бесполезно. Поэтому и козу, которую мы бросали как приманку для них, они не замечали.

Один профессиональный охотник, охотившийся в поймах рек низменных частей Таджикистана, рассказывал мне: он бил кабанов в густых тугайных массивах, где все покрыто сверху ветвями и листвой деревьев и где сверху ничего нельзя увидеть. Но стоило ему выстрелить, как сейчас же появлялись белоголовые сипы. Значит, они идут и на звук.

Не совсем ясно, как сипы сообщаются между собой. Ведь они летают, вернее, планируют в воздухе по крайней мере в нескольких километрах один от другого. Но стоит появиться у падали одному грифу или сипу, как их сейчас же собирается целая группа — от пяти до пятнадцати особей. Очевидно, когда сип заметит добычу, он как-то сигнализирует об этом соседям, которые в вышине патрулируют свои участки, отделенные один от другого многими километрами. А может быть, все сипы непрерывно следят друг за другом? Во всяком случае стоит снизиться одному сипу, как тут же появляются и другие. Сипы, собравшиеся группой, составляют большую силу. Как-то на перевале Койтезек на Памире пала лошадь у самой дороги, по которой одна за другой шли машины. Мгновенно собралась целая компания сипов, и они, подскакивая и поднимаясь в воздух, оттащили павшую лошадь целиком метров за сто от дороги и уже там обгладывали ее.

Подъем на перевал Кукджигит, ведущий в долину озера Зоркуль, невелик, но дорога скверная — по сути дела не дорога, а машинный след, который, как утверждал Коля, он сам проложил когда-то, первым проехав на машине к Зоркулю. Вообще-то в этом Коле можно было верить, он мастер отыскивать дорогу в еще неезженных местах.

Когда мы вылетели на перевал, чуть не произошло столкновение. Навстречу нам неслось целое стадо архаров — самцов-рогачей. С разбегу выскочив из-за перевала, они чуть не налетели на машину. Они неслись по ветру, поэтому не услышали шума машины, идущей на перевал, и не почуяли запаха. Завидев нас, архары сразу остановились, глядя с недоумением и испугом, а потом, развернувшись, кинулись с перевала вниз.

Архары-самцы в летнее время всегда бродят отдельно от самок и молодых в наиболее высокогорных и труднодоступных местах, близ снегов. Там они обычно проводят весь день и только ночью спускаются ниже.

На перевале мы простояли долго. Уж очень красивый вид открывался отсюда. Внизу, у наших ног, широко раскинулась межгорная впадина, пониженная западная часть которой занята озером Зоркуль. Восточная ее половина представляла собой широкую, плоскую долину с множеством маленьких озер и малюсеньких ручьев и речек, все берега которых покрыты лугами. Масса сурочьих нор с нарытыми возле них выбросами земли показывала, как многочисленны здесь колонии сурков. И за этой зеленой долиной черной стеной вставал резкий, безжизненный склон Ваханского хребта с его пяти- и шеститысячными вершинами. Там, прямо напротив нашего перевала, поднимался пик Сольсбери.

Стадо архаров, которое мы спугнули вниз с перевала, казалось, было только тем камнем, который порождает лавину. Звук ли копыт скачущих рогачей или вид их всколыхнул все довольно многочисленное и нетревожимое архарье население, которое паслось всюду по склонам перевала и по окружающим южным склонам хребта. Несколько рассыпанных по склону групп, испуганные движением встревоженных нами архаров, кинулись вниз по склону, слились в общий табун и высыпали в долину. Некоторое время они неслись по направлению к Ваханскому хребту, но, отскакав метров на пятьсот, внезапно остановились, повернули головы в нашу сторону и застыли неподвижно. Постояли полминуты и бросились скакать дальше, но уже к Зоркулю, то есть в ту сторону, в которую лежал и наш путь, и через некоторое время скрылись. В те годы, после войны, архаров здесь было еще порядочно, не то что сейчас.

За ними тронулись и мы и через полчаса были в долине Зоркуля.

Мы отъехали уже далеко от перевала, когда что-то мелькнуло в камнях. Подъехав ближе, увидели сначала архарьи рога, а потом и их владельца архара, лежавшего среди камней. При нашем приближении он вскочил и побежал догонять ушедшее стадо. Но бежал он как-то странно и медленно. Коля, нажавший на акселератор, вился между камней, догоняя его. Когда мы подъехали еще ближе, стало ясно, что происходит.

Архар был ранен, покалечен, его правая передняя нога была перебита у самого туловища и беспомощно болталась. Архар бежал на трех ногах. Кто ранил его? Какой негодяй перебил ему ногу, покалечил, но не добил? Архар перебрался с большим трудом через промоину. Пробежав по ровному месту, он остановился перед второй, еще более глубокой и широкой промоиной. У него не было ни сил, ни возможности перебраться через нее.

С какой легкостью с разбегу перемахнул бы он через эту преграду, будь у него ноги в порядке! Но он был калека, он был осужден.

Пока Коля, высунувшись из автомобиля, прикидывал, где и как нам перебраться через первую промоину, произошло нечто неожиданное. Сзади из-за машины выскочила какая-то рыже-серая собака и кинулась на архара.

— Откуда собака? — недоуменно спросил я.

— Батюшки! — шепотом сказал Коля. — Да ведь это волк!

Между тем волк атаковал покалеченного архара. Но архар вдруг кинулся на не ожидавшего нападения волка и дважды прижал его рогами к земле. Но сильно ударить, поранить он уже не мог, и волк, вывернувшись из-под рогов, забежал сзади, схватил его за заднюю ногу и стал валить.

У нас не хватило сил быть только наблюдателями, и мы, кто с ледорубом, кто с чем, выскочили из машины. Я, сунув кому-то в руки беркута, тоже выскочил. Волки на Памире не очень боятся машин, машин много, и машина им ничем не угрожает. Но людей, выскочивших из машины, волки боятся. И волк кинулся наутек.

Я подошел к архару. Он был великолепен. Большие, тяжелые, красиво изогнутые рога, мощное тело, дымчатый мех на спине, белые подпалины на ногах и на брюхе. Архар не сопротивлялся. У него, видимо, уже совершенно не было сил. Он дал схватить себя за рога и давал себя гладить, стоя совершенно неподвижно. Нога его была безнадежно раздроблена у самого туловища…

Итак, мы спасли архара от волка. Но зачем? Что мы должны были с ним делать? Взять его с собой живьем было невозможно. Положить было некуда. Оставить? Но через десять минут вернется волк…

Коля, как и большинство, считал, что архар все равно уже убитый, что это наша охотничья добыча. Он был человек без сантиментов. Я мог, конечно, возразить, может быть и нужно было возразить. Но что? И я замолчал, отошел, чтобы не видеть и не слышать. Паршиво было на душе. Уж больно он был красив.

Когда мы подъезжали к Зоркулю, вечерело, начинался ветер, озеро шумело, и белогривые волны с силой били в плоские берега. А само озеро было синее-синее, и за ним темные, почти шиферно-черные склоны Ваханского хребта и белый ледяной гребень.

Первый путешественник, попавший сюда еще в седьмом веке, писал о Зоркуле, что вода в нем очень чистая, но темная, черно-синего цвета, что на озере водится много диких птиц, а в его глубине «живут драконы», черепахи и другие животные.

Над водой с криком летали крачки, время от времени невысоко над землей и над озером проносились гуси. Они летали на острова, видные с берега озера. На островах явно были их гнезда, вот они и носились к гнездам и сюда, обратно на луга, на кормежку. Эти белые-белые летящие фигурки на фоне заката, уже заполыхавшего в небе над западным концом озера, были неповторимо мирны…

А я все думал об архаре. Вот ведь не повезло бедняге.

Этим вечером и ночью я опять видел звезды над Зоркулем. Это единственное в своем роде, неповторимое зрелище. Я не знаю почему, но над Зоркулем или с перевала Харгуш звездное небо видно так, как нигде. Здесь, конечно, высоко, больше четырех тысяч, но может быть не только в этом дело. Звезды над Зоркулем — это не белые точки, разбросанные по сине-черной поверхности неба, это мелкие-мелкие бусинки, шарики, иногда мелкие, как манная крупа, иногда чуть крупнее. Они сине-белые, и они не наклеены на плоском небе. Они плавают в каком-то прозрачном темном сиропе, одни ближе, другие дальше, а между этими шариками — глубина, ужасная глубина…

Такого неба, как на Зоркуле, я не встречал нигде, даже в ледниковом цирке Зор-Чечекты на высоте пяти тысяч метров, где звезды очень ярки и очень близки.

На следующий день мы обшаривали окрестности озера, его берега, террасы рек, пытаясь найти хотя бы малейшие следы более теплого климата, в котором могут жить черепахи и если не драконы, то, может, змеи и ящерицы. Мы искали в обрывах озерных террас древние погребенные почвы, искали в песке и озерных отложениях более крупные, чем ныне, ракушки улиток, которые, может быть, тут когда-то жили, но не нашли ничего интересного. Еще два дня мы посвятили почвенным льдам, пытаясь установить, больше их становится или меньше.

Восточная часть долины Зоркуля, в которой мы работали, была покрыта то маленькими озерами, то буграми. Осмотрев берега этих крошечных озер, я установил, что все они провального типа. В их берегах повсюду были прослойки и целые пласты льда. А рядом были свежие, явно недавно возникшие большие бугры. Внутри этих бугров был лед. На обширной поверхности долины Зоркуля было много таких недавно образовавшихся бугров, но рядом встречались и тающие, деградирующие бугры и озерки, возникшие на месте только что растаявших холмов.

Что же происходило: деградация бугров или рост? Мы два дня рыскали по буграм и озерам, мерили, считали и хотя не твердо, но могли сказать, что деградации бугров не происходит. Теплее не становится, скорее — холоднее.

И не живут в Зоркуле ни драконы, ни черепахи. Может, когда-то и жили какие-нибудь ящерицы или змеи. Может быть, значительно раньше условия были гораздо лучше? Во всяком случае про драконов — это, конечно, просто сказка. Но сейчас нет и не может быть на такой высоте, в таком холоде ни черепах, ни ящериц. Хотя вода в озере и сейчас темно-синяя, как и везде в высокогорных озерах, где над ними темное синее-синее небо. А птиц и тогда было много, и сейчас они здесь есть на островах в озере.

Через три дня, когда мы, окончив работы, покинули Зоркуль, небо было кристально-ясное, озеро — как стеклянное, и над ним с утра уже мелькали белые силуэты гусей, спешивших на луговые пастбища. Они летели и летели на восток, на луга, с островов на Зоркуле.

Мы быстро ехали вдоль берега озера, потом по берегу реки Памира, вытекающей из него, потом свернули по неширокой щели и пошли на перевал Харгуш.

Перевал Харгуш — совершенно особенный перевал, второго такого нет. Скалы на перевале состоят из изверженных непрочных горных пород, которые легко разрушаются ветром и солнцем, но разрушаются очень неравномерно. Поэтому весь окружающий ландшафт вокруг перевала Харгуш занят удивительно причудливыми скалами. Тут есть камни-соты, камни-головы, камни-звери, камни-люди…

В Памирском биологическом институте есть музей, помещающийся в небольшом павильоне на территории Памирского ботанического сада. Директор института Х. Ю. Юсуфбеков надеется расширить свой музей, как только будет построено новое здание института.

— А в старом здании, — говорит он, — будет музей. В нем пятнадцать комнат, каждая комната будет посвящена какому-либо ученому Памира, а перед музеем мы поставим пятнадцать камней с Харгуша. И каждый из камней должен быть похож на одного из ученых, которым будут посвящены комнаты музея.

Это вроде бы шутка, но на Харгуше и в самом деле можно подобрать камни любой конфигурации, даже камни-портреты.

На самом перевале два небольших озерка, мелких и плоских, как блюдца. Иногда они бывают глубже, иногда почти совсем высыхают в зависимости от того, сколько выпало дождя и снега в этом году. Озера эти интересны тем, что в них пропасть мелких рачков. Поглядев на озерко сверху, можно увидеть, что оно все покрыто переплетением красных лент и полос, состоящих из миллионов мелких рачков. Эти полосы и петли медленно двигаются, меняют очертания, переползают. Вроде океана на Солярисе у Лема.

Чем еще замечателен Харгуш — это зайцами. Зайцев здесь только чуть-чуть меньше, чем рачков. Когда мы остановились на перевале, я залез на гору, откуда особенно хорошо было видно и красные полосы на озерах, и зайцев. Я взял бинокль и стал разглядывать окружающие склоны и перевал. Приглядевшись, я за несколько минут насчитал десяток зайцев. Одни из них ели, молодые зайчата играли, остальные вылезли на камни и с камней наблюдали все вокруг. Почему им так нравится на Харгуше, я, право, не знаю, но только их там очень много.

Отсюда, с перевала, была далеко-далеко видна Аличурская долина, одна из самых больших и широких долин Памира.

Много споров ведется, как, по какой реке, по какой дороге попал на Памир Марко Поло. Я считаю, что он шел по Вахану, вверх по реке Памиру, а затем именно через Харгуш вышел в долину Аличура.

Все правильно в описании Марко Поло, все особенности Памира названы с предельной точностью и ясностью. А это значит, в XIII веке условия здесь были похожи на нынешние, во всяком случае не хуже.

Интересные данные собрали археологи по Аличуру и Кызылработу в послевоенные годы.

Так, археологу А. Бернштаму удалось сделать на Памире чрезвычайно интересные находки. В Кызылработе, в крайней юго-западной части Памира, на высоте четырех тысяч метров над уровнем моря на надпойменной террасе реки Оксу, недалеко от теплых источников, где растет тростник, в холмах коренного берега были обнаружены древние захоронения. Когда они были вскрыты, оказалось, что эти могилы были обложены ветвями ивы и арчи, которые сейчас в этом районе не встречаются. Остается неясным, возили ли люди две с половиной тысячи лет назад (так датирует Бернштам эпоху, когда произошли эти захоронения) для могил арчу за сто — двести километров или она в то время росла там же, на месте, в Кызылработе. Можно ли предположить, что арча и ива росли в то время где-нибудь поблизости, если не около самых могил?

Разница между современным уровнем Кызылработа и теми высотами, на которых сейчас растут ива и арча, показывает, что небольшие стелющиеся формы арчи и невысокая кустарниковая ива могли бы расти здесь, если бы Кызылработ был на триста — четыреста метров ниже.

Не менее интересная находка была сделана позже, уже в конце пятидесятых годов, археологом В. Рановым в гроте Шахтысай, расположенном на высоте около четырех тысяч метров. Здесь были обнаружены рисунки художника каменного века. На одном из них изображен человек, замаскированный под птицу, скорее всего под страуса: высокая шея, клюв и шишечка на голове птицы, прямые длинные ноги, рука отведена для броска. Этот рисунок довольно близко напоминает известные археологам изображения охотника-африканца, замаскированного под птицу и подкрадывающегося к стае страусов.

Кроме этой фигуры ясно можно разобрать крупные фигуры медведя, яка и кабана. Если як и медведь и сейчас обитают на Памире, то ни страуса, ни кабана там нет. Кабан по нынешним условиям должен был бы обитать на семьсот — тысячу метров ниже, хотя мог заходить и выше. Что касается страуса, то в Центральной Азии он встречается в позднем палеолите, о чем свидетельствуют находки скорлупы на палеолитических стоянках в монгольской части пустыни Гоби. Не исключено, что страус дожил в пустынной части Средней Азии до более позднего времени.

Каков же возраст этих рисунков? По мнению Ранова, их нужно отнести к мезолиту или к раннему неолиту.

Другая, также чрезвычайно интересная находка сделана Рановым в знаменитой «Долине смерти» — Маркансу.

Маркансу, пожалуй, самая суровая долина Памира. Ее дно лежит на высоте свыше четырех тысяч метров. Здесь даже летом по ночам всегда заморозки, свирепые ветры несут пыль и песок, крутят песчаные смерчи. Условия здесь настолько суровы, что нет почти никакой растительности, нет никаких животных. В Маркансу и современный человек, снабженный теплой одеждой и готовым питанием, с трудом может существовать длительное время. И вот здесь были найдены стоянки первобытных людей! И интересно, что не было найдено никаких следов жилых землянок, и даже многочисленные пятна от очагов не имеют каменных ограждений, а это означает, что тогда здесь не было таких сильных ветров, как сейчас. Уголь в кострищах (возраст которых определяется в 9500 лет), как показали анализы, принадлежал арче и иве, которые сейчас растут гораздо ниже.

Вывод из всех этих фактов напрашивается один: климат Памира изменяется в сторону похолодания и, может быть, иссушения, а это может происходить только в случае общего подъема местности. Только вот отчего тают льды на Каракуле, надо еще подумать.

Итак, Памир поднимается. Возможно ли это? Да, вполне возможно. Но если это так, то насколько быстро это происходит?

Я уже говорил, что в Маркансу 9500 лет назад росли арча и ива. Тугаи в соседней широкой долине Алая располагаются на высоте 2800 метров, но арча в хорошо защищенных ущельях и по южным склонам встречается там на высотах до 3300 метров. По долине реки Маркансу, уходящей за пределы нашей страны, ивовые тугаи и арча появляются уже на высоте 3500 метров. Иначе говоря, если современный уровень долины Маркансу в том месте, где были стоянки первобытного человека, равен 4050 метрам, то подъем за период в 9500 лет должен быть равен 500—700 метрам (или даже 1250 метрам). Поэтому мы можем высчитать, что общий подъем местности в районе Маркансу за 9500 лет равен пятидесяти — семидесяти миллиметрам в год.

Обитал ли десять тысяч лет назад на Памире страус? Это сомнительно, но что пять — десять тысяч лет назад и даже позднее росли кустарники во многих долинах Памира — это похоже на правду.

Но не нужно думать, что в течение последних пяти — десяти тысяч лет горы росли непрерывно. Это, конечно, не так: подъемы происходили, может быть, пароксизмами, то быстрее, то медленнее, временами, возможно, были и опускания. Но высоты колебались гораздо сильнее, чем обычно думают.

В целом большая часть данных говорит, что высота гор Памира менялась, и в основном в сторону подъема. Подобный вывод из имеющегося ботанического материала согласуется и с археологическими данными, и с мнением многих геологов.

В конце сороковых годов, когда мы путешествовали на Зоркуль, я еще не имел этих данных. Но уже тогда, найдя тростник и обследовав мерзлотные бугры, я подумал, что происходит какая-то большая ломка, смена условий на Памире. Уже тогда были известны результаты находок Бернштама, но когда эти данные пополнились еще археологическими находками Ранова и другими, то можно было уже более уверенно предполагать, что Памир растет и поэтому его климат меняется в сторону похолодания. (Должен сказать, что многие ученые не разделяют эту точку зрения. Кто прав, покажет будущее.)

А тогда, в тот маршрут, полюбовавшись с перевала Аличуром, мы спустились в его долину и по ней тронулись домой. Скоро мы миновали высокий могильник, стоявший над долиной на плоской надпойменной террасе. Это был Башгумбез. Здесь, немного вверх по маленькой речке Башгумбезу, находилась землянка, сделанная Сергеем Ивановичем Клунниковым в 1932 году. Из нее я в 1935 году ушел в свой первый маршрут по Памиру…

Дальше и дальше вверх по Аличуру неслась наша машина, стараясь обогнать солнце, которое стремилось как можно быстрее спрятаться за горы.

К вечеру мы уже поворачивали из долины Акбайтала в долину Чечекты, домой. На повороте к биостанции с биноклем стоял Ульджачи. А над ним и над долиной высоко в небе хороводом ходили сипы.

— Киики вернулись, — сказал он. — А ирбис ушел на Пшарт. Мы с Уразали два дня за ним ходили. Он ушел. Только вот джору много и голодные. За козлятами охотятся.

Сколько дней грифы голодали, я не знаю, но явно порядочно. Было ясно, что вернувшиеся киики рисковали остаться без потомства. Осатаневшие от голода сипы начали бы бить молодых одного за другим. Стрелять же сипов, которых всего-то осталось несколько штук на всю округу, мы тоже не имели ни малейших оснований. Спас дело Ульджачи.

— Когда беркута поймали? — спросил он.

— Да уже пятый день.

— Голодный?

— Голодный. — В пути я, как мог, берег беркута, ласкал, гладил по голове. Но он принимал мои ласки с пренебрежением, а от пищи отказывался.

— На что он вам?

— Ни на что. Может, приручится?

— Взрослый? Беркут? Приручится? Да вы что?! — закричал Ульджачи. — Пускайте его! Ну! Пускайте!

И мы перерезали путы беркуту и пустили. Сказать по правде, я еще, перед тем как пустить, раздразнил пленника.

Беркуты презирают сипов, но не трогают их. Они держатся с ними вооруженного нейтралитета. Нередки случаи, когда сипы, действуя скопом, пользуясь своим численным превосходством, отбивают у беркута пойманную им добычу. Я это видел своими глазами. Но конечно, это возможно только на земле, а не в воздухе. Бывают случаи, когда беркут, поймав ягненка или сурка, только еще собирается расправиться с ним, как появляются джору и отнимают добычу. Беркут знает это и поэтому, завидев сипов, пожирает свою добычу как можно скорее.

Наш пленник, обозленный, голодный, но сильный и проворный, расправился с шестеркой неповоротливых белоголовых сипов, каждый из которых вдвое больше него, мгновенно. Уже через три минуты он оказался над сипами, и, как те ни метались, он все пикировал и пикировал на них сверху. Откуда только у него все время бралось преимущество в высоте, непонятно. Но он бил и бил сверху, и перья летели и летели. Сипы метались, сипы были в панике, они удирали куда попало. Бой был предельно короткий и победный, и уже минут через пять небо было чисто. Только еще минут пятнадцать всё падали и падали сверху перья и пух.

В общем за кииков и их козлят теперь долго можно было не беспокоиться. Барс ушел, киики вернулись, сипы разогнаны, а беркут, конечно, сейчас же улетел к себе на Кукджигит.

А я — я все никак не мог забыть ни глаза архара, ни как мы его держали за рога, ни как гладили его, перед тем как убить…

И до сих пор я просто не знаю: что же я все-таки мог сделать? Что я должен был тогда сделать, чтобы мне можно было вспоминать об этом спокойно? Ведь почему-то у меня до сих пор не проходит ощущение какой-то вины…