В горах Памира и Тянь-Шаня

На Башгумбезе

Памирская экспедиция Среднеазиатского государственного университета (САГУ) была задумана, организована и осуществлена двумя его профессорами — Павлом Александровичем Барановым и Иларией Алексеевной Райковой. Лозунгом экспедиции были слова Сергея Мироновича Кирова о том, что нет такой земли, которую нельзя было бы использовать на службу народу.

Сначала Баранов и Райкова организовали в 1933 году экспедицию-рекогносцировку по Памиру. Она наметила основные направления работ и основные пункты, где следовало разворачивать работы. В 1934 году Баранов и Райкова расширили свои исследования. А в 1935 году Памирская экспедиция САГУ превратилась в огромную организацию. У нее были свои стационары, занимавшиеся растениеводством и испытаниями сортов культурных растений, геоботанические отряды, которые обследовали пастбища, ихтиологические отряды, искавшие рыбные богатства, и зоологические группы, изучавшие животный мир Памира.

В 1935 году, когда мне повезло попасть в эту экспедицию, ее штаб-квартирой на Памире служила землянка на берегу Башгумбеза. Это небольшая речка, приток Аличура, большой реки, текущей на юге Восточного Памира. Близ устья Башгумбеза стоит могильник, четырехугольная постройка, накрытая куполом. Это и есть Башгумбез, могила какого-то хана.

Недалеко от этого могильника великим знатоком Памира геологом Сергеем Ивановичем Клунниковым и была сооружена землянка. В этой землянке он зимовал в 1933 году, из нее он бежал от басмачей в следующем году, а затем землянка перешла к нашей экспедиции: в 1934 году в ней уже зимовали наши, а в 1935 году там организовали штаб экспедиции.

В начале лета сюда прибыла вся Памирская экспедиция. Было сформировано несколько отрядов, в том числе и геоботанические, мой и Кузнецова. Оба мы были студентами и должны были картировать растительность и пастбищные угодья.

Нас совершенно поражала, подавляла природа Памира, ее холод и безжизненность. Стоило выйти из нашей землянки, и перед нами широко-широко расстилалась долина Аличура, по которой бессчетными протоками медленно бежали воды реки. А вдоль этих проток полосками тянулись низкие осоковые луга. Эти узкие полоски лугов были единственной зеленью на фоне огромной пустынной долины и широких, пологих, не менее пустынных склонов гор.

В долине курились дымки над несколькими далеко разбросанными киргизскими юртами, медленно переползали овечьи отары и стада огромных мохнатых яков. И вдоль этой суровой пустой долины круглые сутки со страшной силой несся ветер. Этот ветер начинал дуть с десяти утра и дул целый день. Затем ненадолго стихал на закате, а потом дул всю ночь. Ветер был сильный и постоянный. На этом ветру трудно было курить, говорить, работать, даже думать. Он просто мешал жить.

Мой отряд получил задание делать геоботаническую карту юго-восточного угла Памира. Кузнецов должен был картировать южную часть Центрального Памира, то есть долину Аличура, окружающие ее хребты и ряд территорий к западу от нее.

В этом первом самостоятельном маршруте по Памиру в мой отряд входили три человека, три верховые лошади, две вьючные и одна собака. Моим помощником был узбек Ассыл, студент второго курса САГУ, ботаник, а проводником-караванщиком — киргиз Потанда. Ассыл был молод, жизнерадостен, покладист, наделен чувством юмора и очень практичен. Нередко, может быть, даже излишне практичен. Он всегда заботился, чтобы под любое дело, под любой маршрут была подведена, как он выражался, «материальная база».

Сейчас могу признаться, что этот мой первый самостоятельный маршрут я провел в великом страхе. С того момента как я стал начальником отряда, стал самостоятельным, я непрерывно дрожал. Я все время боялся что-нибудь напороть, что-то не выполнить и вообще опозориться и провалиться. Я не знал растений, не умел как следует делать геоботаническую карту. Я был бы хорошим стажером, практикантом, а оказался начальником.

Несколько раз я пытался поговорить об этом с Иларией Алексеевной, возглавлявшей геоботанические работы, но это не удавалось. Она была непрерывно занята, у нее была тысяча дел, и она металась, потому что все время пыталась выполнять работу по крайней мере за четверых. Она делила фураж и лошадей между отрядами, консультировала ковку лошадей, ругала шофера Петьку, кормила профессора Баранова котлетами собственного приготовления, занималась опытными посевами диких и культурных растений, и от кетменя на руках у нее были мозоли, как у доброго молотобойца.

Вообще самоотверженный труд, тяжелый труд был в почете в Памирской экспедиции САГУ. Как-то три профессора на каком-то маршруте по Памиру нашли прекрасный массивчик, где можно было заложить опытные посевы по испытанию зерновых и овощных. Плуг у них был, семена были, а пахаря и лошадей, приученных к плугу, не было. Тогда два профессора надели хомуты и впряглись в упряжь, а третий взялся за ручки плуга. Участок распахан, семена высеяны. Лаборанты и рабочие, которые приедут позже, будут уже только наблюдать. Профессора эти — Райкова, Баранов и Белов. Фото с этой тройкой в запряжке у меня хранится до сих пор.

Так до самого нашего отъезда я и не смог хорошо, подробно поговорить и посоветоваться с Иларией Алексеевной. Я собрал кое-какие растения и просил Райкову их назвать, но и это ей некогда было сделать: все время «потом», «подождите», «сейчас» — и так до самого отъезда. Когда она вышла помахать рукой нашему отходящему каравану, то с грустью констатировала, что «так вот и не удалось как следует поговорить», но что «это ничего» и что «вы, Кирилл Владимирович, и сами чувствуете, что, конечно, справитесь». Я в свои двадцать лет не чувствовал себя «Кириллом Владимировичем» и не разделял этой уверенности Иларии Алексеевны. И чувствовал себя не начальником отряда, а каким-то самозванцем. Единственное, на что я надеялся, это на твердо обещанный приезд Иларии Алексеевны с ревизией через месяц на луговой массив Акташ, и только это спасало меня от паники.

По Гурумды

Мы получили продовольствие, палатку, гербарную бумагу, сетки, котлы, седла и ботинки, кое-как распихали все это по вьючным сумкам, завьючились и пошли к истокам Аличура.

Как только мы вышли из долины Башгумбеза в долину Аличура, нас буквально подхватил ветер, несшийся вверх по долине. Целый день, подгоняемые ветром, мы шли и шли вверх. К вечеру этого дня мы разбили свой первый лагерь в истоках Аличура, у сухого русла реки Гурумды, долина которой настолько широка, что хребты, обрамлявшие эту долину, виднелись где-то вдалеке.

Мы натянули палатку, пустили пастись лошадей и стали варить суп. Тут выяснилось, что во вьючных сумках у нас имеются какие-то лишние, незнакомые мне консервы, а на мой вопрос Ассылу:

— Это что еще такое? Где взял? — я получил ответ:

— Вы же мне сказали заняться хозяйством. Обеспечить маршрут продуктами. Вот я и подвел нужную материальную базу под проблему питания.

Вечером в долине наступила какая-то торжественная тишина, особенно заметная потому, что весь день дул ветер, сильный и утомительный. Оттого-то эта тишина была так приятна и многозначительна. Был удивительно яркий закат, и в долинах тени были таких невероятных багровых и фиолетовых цветов, которые можно видеть только в высокогорьях Памира да еще на полотнах Рериха.

Следующее утро было тихим, дали пронзительно ясны, и все было видно далеко-далеко. А мне было не до далей: все тело ломило от вчерашней верховой езды, ноги были стерты и колени не гнулись. Вставать мучительно не хотелось, было холодно. Солнце уже взошло, но взошло за горами. Поэтому, хотя верхняя часть хребтов была уже освещена, в долине были тень и холод. На траве был иней. В русле реки, вчера сухом, замерзла вода. Видимо, она приходила ночью, но вся сошла и осталась только в двух-трех ямах.

Я героически вылез из спального мешка, разделся и умылся до пояса. Ведь начальнику следовало показывать пример. Затем стал разводить костер и греть чайник, опять же потому, что надо показывать пример.

Пример мой действовал слабо. Потанда только нос показал из-под полушубка, но вставать совсем не торопился. Ассыл тоже на мой «пример» не реагировал, пока я не начал кричать: «Вставай, вставай!»

Первое, что поразило нас, когда мы огляделись кругом, были архары. Мы попали в страну архаров! Архары паслись небольшими группами по пять-шесть штук и были кругом решительно везде — и здесь, и подальше на склонах. Наши стреноженные лошади паслись в двухстах — трехстах метрах от палаток, прямо среди архаров. Те архары, что паслись поближе, поднимали головы, следили за нами, когда мы двигались, интересовались, что мы делаем, и как-то опасались. Но те, что подальше, вообще никак не реагировали и просто не обращали на нас никакого внимания. Только попозже, когда мы отправились на работу, архары стали очищать для нас дорогу, расступаться и ближе чем на сто пятьдесят — двести метров нас не подпускали. Но они не бежали от нас, не пугались, а просто отходили. Так мы и работали целый день — и почвенную яму копали, и растения собирали, и обед варили, и все время архары были вокруг.

С этого дня, и довольно долго, мы постепенно, не спеша двигались вверх по Гурумды. Район был совершенно безлюден. Наш маршрут сначала шел вверх по долине Гурумды, дальше к теплым источникам Джартыгумбеза, затем на озеро Зоркуль, оттуда назад к Джартыгумбезу, затем на озеро Салангур.

Первые несколько дней мы работали на Гурумды. Это удивительно широкая, плоская долина, посередине которой идет сухое русло. Это русло сухо и зимой, и весной, и только в самое теплое время, когда тают ледники, в нем появляется вода да и то только к вечеру, к ночи, после теплого дня. Тогда еще издали можно видеть, как вода идет по руслу от верха долины, заполняет его и уходит вниз к Аличуру. Но до Аличура вода никогда не доходит, теряется в галечниках.

Недалеко от нашего лагеря, где скальный склон горы совершенно отвесен, сверху падал вниз ручей. Было видно, как метрах в ста над долиной со скалы прямо в воздух вылетала прозрачная струя воды, ниже она превращалась в пенную ленту, а еще ниже — в туманную вуаль. Поворачиваемый легким утренним ветром, этот вуалевый шлейф был поразительно красив при косом утреннем освещении.

Горный узел, обрамляющий Гурумды с северо-востока, очень красив, резок и причудлив. Склоны его круты, гребни зубчаты. На Восточном Памире такой резкий рельеф редкость. Залезть на эти горы если не невозможно, то очень трудно.

Через несколько дней работы на Гурумды мы заметили вдалеке фигуру всадника. Он сначала долго смотрел на нас в бинокль издали, что в те времена было далеко не лишней предосторожностью, и только потом подъехал к нам. Это оказался известный геолог Сергей Иванович Клунников.

— Здравствуйте, — сказал он, подъезжая.

— Здравствуйте.

— Вы кто? Барановская экспедиция?

— Барановская. И из вашей землянки. Вы — Клунников!

— Клунников! — ответствовал приезжий с некоторым удовольствием. — А вы как это определили?

— По росту и по весу, — отвечал я, ибо приезжий был человеком рослым и могучим.

Затем он замолк и надолго. Он час сидел молча, потом так же молча обедал, и я к нему не приставал. После того как Клунников молча проглотил три миски супа, он молчал еще полчаса, а потом сказал:

— Не могу найти. — И после паузы: — Второй год не могу.

— А что вы ищете?

— Капище.

— Что?!

— Капище! Где-то здесь есть капище! Видимо, еще языческое. Мне про него два человека сказали. Каждый по глубокому секрету. Киргизы, старики. И оба описали его совершенно одинаково, а живут один — на Койтезеке, а другой — на Каракуле, то есть в разных концах Памира. И оба мои старые приятели. Обоим я кое-какие услуги оказывал. Значит, не врут.

— И что же они говорят?

— Говорят, что где-то в этом районе в закрытой со всех сторон котловинке есть каменные фигуры, каменные идолы. Источник есть небольшой и, главное, куча приношений. Говорят, и всякие древние приношения, и даже советские монеты.

Из дальнейших расспросов я понял, что здесь, на Памире, где-то есть капище древних богов, и не мусульманских, а древних, то есть языческих.

Я тогда впервые услыхал от Клунникова об этом капище. Киргиз Карабай, работавший с нами в том же году, тоже рассказывал мне об этом капище, о богах и о приношениях и о том, что найти капище невозможно. Позже Клунников говорил мне, что он видел издалека это капище. Издалека — но видел. И вот совсем недавно, уже в семьдесят четвертом году, один сотрудник Памирского биологического института сообщил мне, что он слышал об этом капище от кого-то из жителей Восточного Памира сейчас. Вообще старые легенды на Памире можно услышать теперь только от киргизов, древних обитателей этих мест. Но их на Памире сейчас очень мало. Сейчас там больше алайских киргизов, пришедших на Памир недавно.

Значит, и поныне бродит эта легенда. А может, и не легенда?

Клунников уехал на следующее утро, сказав, что мы еще встретимся, так как он будет продолжать работы в том же районе, что и мы. И правда, мы встретились с ним не единожды.

Архары

Следующий лагерь, который мы разбили выше по Гурумды, оказался очень удачным, был хороший лужок — кормить лошадей, ключ, чтобы пить, и терескен, чтобы жечь костер.

Архаров здесь было кругом еще больше. Их было столько, что я сначала глазам своим не поверил. Когда на пути к этому лагерю мы быстро вывернулись из-за одной скалы, то напоролись на целый косяк архаров, мчавшихся нам навстречу. Увидев нас, они остановились, долго и недоуменно смотрели на нас, затем точно по команде рванулись с места и, описав дугу, стали уходить на склон. Они неслись, неслись, затем внезапно остановились, повернули головы, постояли, посмотрели на нас, опять рванулись и ушли за перевал. Архары всегда так: удирают, потом станут и смотрят, потом опять скачут дальше.

Произошло все это мгновенно, и долина сразу опустела. И только после того, как они исчезли, стало заметно, до чего же много их было.

Архары жили здесь в таком количестве, что разрушали растительный покров и местами даже вызывали развевание песков. Лужок, на котором мы остановились, как и трава на склонах вокруг, был сильно потравлен, как на хорошем скотопрогоне. Песчаные холмы в долине, покрытые редкими стеблями жесткого злака кияка и пустынной осоки, были вытоптаны, и местами песок трогался. Ветер начал его развевать, и кое-где появились небольшие барханчики.

В те дни, когда я только начинал работать на Памире, я единственный раз в жизни видел картину нетронутой природы со всем ее растительным и животным миром. Сейчас, к сожалению, поголовье архаров непрерывно сокращается. Уменьшается и их влияние на растительный покров.

Некоторые исследователи, в том числе известный географ академик Л. С. Берг, считали, что развеянные пески большинства пустынь — дело рук недальновидного человека. Это он истребил кустарники и, неумеренно выпасая скот, привел к тому, что стронулись с места пески в пустыне Такламакан в Центральной Азии. А стронувшись и превратившись в барханы, они стали засыпать поля и города. Человек со своими стадами привел в движение и пески Каракумов, и других песчаных пустынь. Так считал Берг.

А когда мне на Гурумды в середине тридцатых годов единственный раз в жизни удалось подсмотреть мир, каким он был до появления человека с огнестрельным оружием, я увидел, что архары здесь делали то же самое, что делал человек, без меры выпасая свои стада. Копыта диких архаров, оказывается, не хуже копыт домашних баранов приводили к образованию барханов.

Чтобы понять, какую роль дикие животные могут играть в образовании барханов, нужно видеть такие редкие уголки природы, где их стада хотя бы отдаленно приближаются по своим размерам к стадам, которые паслись там до появления человека. «Несмотря на все свое бесплодие и неблагоприятные климатические условия, пустыни Северного Тибета чрезвычайно богаты живой жизнью. Не видевшим собственными глазами невозможно поверить, чтобы в этих обиженных природой местностях могло существовать такое громадное количество зверей, скопляющихся иногда в тысячные стада». Так писал об одном из таких нетронутых уголков природы Пржевальский. В другом месте он говорит, что дикие яки — «самки, молодые самцы и телята скапливаются в огромные стада по нескольку сот, иногда даже до тысячи экземпляров». Несомненно, что подобное скопление копытных оказывает на растительность большое влияние, аналогичное влиянию стад домашних животных. «Береговые степи, — писал Пржевальский о берегах озера Кукунор, — отливали желтым цветом иссохшей травы, часто совершенно выбитой куланами, дзеренами и тангутским скотом». В этой цитате любопытно, что влияние домашних животных в таком животноводческом районе, каковым являются окрестности озера Кукунор, поставлено все же после влияния диких.

В 1935 году район Гурумды и озера Салангур на Памире был еще так населен архарами, что в некоторых долинах их стада производили впечатление больших гуртов домашнего скота. Тут воздействие архаров на растительный покров, видимо, приближалось к тому, какое они оказывали до появления здесь человека. Излюбленные дорожки архаров из долины в долину были похожи на скотопрогоны. Площади песков в одной из долин были совершенно истоптаны, пески развевались. А между тем впоследствии, когда архары были выбиты, а домашнего скота стало больше, эти развевающиеся пески стали зарастать.

Какие же выводы можно сделать из этих наблюдений? Главный вывод тот, что в возникновении пустынь повинен, видимо, не только человек. Известный путешественник Г. Е. Грум-Гржимайло утверждал во многих своих работах, что в исторический период в Центральной Азии увеличивались площади пустынь и гибли пастбища не только вследствие деятельности человека, но и из-за изменений климата.

Многие ученые описывают, как когда-то волны азиатских кочевников захлестывали одна за другой Европу. Была волна гуннов, волна татаро-монголов. Что же заставляло кочевников покидать Центральную Азию и двигаться на Европу? Кто знает? Может быть, причиной этих движений были климатические изменения, происходившие совсем недавно, еще на памяти человека?

В Европе ледниковый период миновал давно, в Западной Сибири позже, в Восточной Сибири и на Дальнем Востоке еще позже, а на Аляске, по мнению американских исследователей, он закончился всего три — пять тысяч лет назад. Вот некоторые ученые и думают, что еще сравнительно недавно на Дальнем Востоке, в Восточной Сибири и в Центральной Азии были совсем другие климатические условия, чем сейчас, и что предки североамериканских индейцев, четырнадцать — пятнадцать тысяч лет назад пришедшие в Америку через Берингов пролив и Берингово море, не приплыли туда, а перешли пешком через замерзший Берингов пролив или по бывшему там перешейку. Что еще недавно в горах Монголии и Центральной Азии ледников было больше, но с их сокращением, гонимые ухудшением пастбищ, скотоводы кидались искать новые пастбища, и тогда новая кочевая волна затопляла Причерноморье, степи Венгрии, уходила в Центральную Европу.

Поэтому все-таки думается, что не только человек причина образования пустынь, таких, как Каракумы, Такламакан и другие, как считал Берг. Да, конечно, какие-то участки пустынь возникли вследствие истребления пустынных кустарников или перевыпасов. Но в образовании пустынь участвовал и климат. Пустыни прежде всего дети засухи, жары и суховеев, дети зноя. Они не могли появиться лишь в результате истребления кустарников и неумеренного выпаса домашнего скота. Ведь и до появления человека с его стадами растительность в степях и в горах имела своего потребителя. Огромные стада бизонов в прериях Америки, сайгаков, джейранов и куланов в степях Старого Света — это все потребители травы. Когда не было человека, все эти травоядные поддерживали равновесие в природе, питаясь, уничтожая траву. А если случался перевыпас — пески начинали развеваться и надолго превращались в движущиеся барханные пески. И тогда животных становилось меньше, опять разрасталась трава — и опять останавливались барханы.

…Вот о чем я думал, сидя у палатки, глядя на бесконечные стада архаров.

Потанда

Следующий наш лагерь был неудачный: терескен для костра был, и лужок для лошадей был, а воды не было. Переночевав без ужина, а утром обойдясь без чая, мы рано завьючились и на непоеных лошадях ушли к Джартыгумбезу.

И виноват в этом был Потанда. Потанда был немолод, малоподвижен и несколько мрачноват. Как выяснилось, он был человек повышенно религиозный, утренние и вечерние намазы выстаивал регулярно. Но, мало того, он и днем иногда останавливал караван, чтобы сотворить намаз. Это было нам совсем не с руки, но говорить на эту тему я с ним не хотел, считал нетактичным.

Помогать вьючить, укладывать или раскладывать вещи, когда лагерь снимался или, наоборот, разворачивался, он не торопился. Он мягко улыбался Ассылу и говорил, как бы извиняясь: «Ну, ты молодой». И Ассыл стеснялся заставлять его что-либо делать. Так и повелось: мы работали, а Потанда посиживал на вьючном ящике, ласково улыбался и поощрительно говорил что-то вроде: «Ну вот», «Ну, молодцы», «Вот хорошо».

Езду и пребывание в седле Потанда, правда, не считал за труд и в седле сидел весь день. Если ему нужен был какой-либо предмет, лежавший шагов за двадцать — тридцать, то он наклонялся, зацеплял, что ему нужно, камчой и, не слезая, возвращался. За водой шагов за пятьдесят с ведром тоже ездил верхом.

Как выяснилось впоследствии, Потанда был не только сам религиозен, но и считался среди соотечественников авторитетом в духовных вопросах. И так как у памирских киргизов настоящий священнослужитель был только один, разные несложные требы нередко совершал он сам, за что его именовали ярмулла (то есть полмуллы), хотя он и был абсолютно безграмотен.

Еще до этой неудачной ночевки, когда и мы, и лошади оказались без воды, Ассыл завел со мной разговор, чтобы я «подвел психологическую базу под проблему Потанды, а то этот старый черт ну совершенно ничего не делает». Ему, Ассылу, неудобно, а мне как начальнику отряда вполне удобно поговорить с Потандой. Я действительно попробовал тогда с ним поговорить, но в ответ получил только мягкую улыбку и слова: «Ну ты, Кирилл, молодец», и все на этом закончилось.

Но после этой неудачной ночевки наш Потанда потерял свой авторитет. В начале экспедиции он пытался было рассматривать свою роль в нашем отряде только как роль руководителя и проводника, прекрасно знающего все тайны маршрута. Но эта ночевка без воды лишила его ореола великого проводника, и ему уже не удалось удержать и свою позицию распорядителя, командующего, сидя на вьючном ящике. Ему было предложено действовать не только рассказом, но и показом. И наутро мы вьючили уже не вдвоем, а втроем. На его стереотипное: «Ну, вы молодые!» — мы отвечали: «Ладно, ладно! Давай скорее. Лошади пить хотят». И пришлось Потанде с этого времени тоже трудиться.

К середине дня — а шли мы очень быстро, ибо и мы, и лошади хотели пить, — мы дошли до самого Джартыгумбеза.

Небольшая речка Истык, текущая возле могилы Джартыгумбеза, окружена множеством горячих источников. Одни из них выбиваются у самого русла, другие — выше по склону, одни теплые, другие горячие. Одни источники бьют недавно, а другие — давно: они отложили целый конус солей и бьют теперь как бы из жерла маленького вулкана. А поодаль стоят несколько больших конусов, из которых уже ничего не бьет. Видимо, место выходов горячих ключей меняется — то ли из-за землетрясений, то ли по еще каким-либо причинам.

Вокруг источников безлюдно, хотя на лужках вокруг ключей много кизяку: значит, сюда приходят киргизы, наверное лечиться, купаться. А сейчас тишина. К ясному-ясному небу поднимаются кое-где столбы пара. Это парят самые горячие источники. На окрестных склонах — архары, самки с детенышами, самцов-рогачей нет.

И вот что интересно: у источника растет тростник. Тогда, в 1935 году, я впервые нашел его здесь и задумался: как этот тростник сюда попал? Ведь здесь же высота 4300 метров!

В источниках Джартыгумбеза я вымылся. Несмотря на то что вода была горячая, мыться было холодно. Но я все-таки вымылся, ибо твердо знал, что другой бани на Памире нет. Ассыл тоже помылся до пояса. Потанда сначала смотрел, как мы моемся, потом отвернулся и встал на намаз.

На Зоркуле

На следующий день мы поднялись от Джартыгумбеза на перевал Кукджигит и перевалили в долину Зоркуля.

Поразительная в своей необычной, нетронутой красоте лежала перед нами долина Зоркуля. Справа, на западе, она занята озером, слева просторное плато. К востоку от озера долина вся зеленая: на Памире это редкость, долины здесь пустынные, сухие, бурые. Долина же Зоркуля веселая, зеленая. Тут и там блестят на ней зеркала мелких озер, серебряные нити ручьев, речушек и рек, а за долиной и над ней, закрыв треть неба, высится Ваханский хребет. У основания, где склоны его резки и круты, он мрачный и черный. А в верхней части — сплошь бело-голубой, ледяной. Обледенели не отдельные вершины, которые в других хребтах чередуются с голыми скалами. Нет, Ваханский хребет — единый ледяной вал. Высоты, которых достигают отдельные вершины хребта, огромны. А над снегами хребта — высокогорное небо удивительной темной синевы.

Вообще вид на долину Зоркуля с перевала Кукджигит — одно из необычайных по красоте зрелищ. Зелень долины, синее озеро и бело-голубая ледяная стена над ними…

Мы спустились с перевала на широкое межгорное плато и здесь, на лужке, на берегу веселой светлой речки, устроили свой лагерь. Местоположение превосходное, вид божественный, корм для лошадей и вода отменные. И кругом архары. Когда лагерь был организован и я уже что-то писал, Ассыл варил еду, а Потанда совершал намаз, мы оказались атакованы целым конным отрядом. Мы были удивлены, но не испуганы, ибо это был комотряд.

Проверив у нас документы, начальник группы отвел меня в сторону и сказал, что он очень советует нам немедленно уходить отсюда, что здесь, на границе, опасно. Но уйти мы не могли. Тогда начальник по секрету рассказал мне о Камчибеке. Этот басмач когда-то жил у нас в Мургабе и пользовался доверием Советской власти, а затем, захватив большое стадо баранов, ушел за границу, в Афганистан. Жил он недалеко от границы и норовил пакостить. Некоторое время назад он послал на нашу территорию своего дядю, чтобы тот купил ему жену, но компанию камчибековых родственников, приехавших за женой, задержали. Вот командир группы и предупреждал меня, что камчибековы юрты стоят недалеко от границы, что он может выскочить на нашу территорию, расправиться с нами и уйти обратно.

От чая всадники отказались, от обеда тоже, наоборот, бросили нам несколько банок консервов и унеслись.

Настроение у нас с Ассылом после этих разговоров испортилось. Не улучшилось оно и на следующий день, когда нам пришлось прикочевать вплотную к Зоркулю и мы поставили палатку недалеко от границы. Лагерь мы разбили днем, потом работали. И только к ночи, сидя у костра, сообразили, как хорошо с той, афганской, стороны видны наш костер и наши палатки. И тут мы испугались. После ужина мы взвалили спальные мешки на спину и ушли подальше от костра и от палаток. Развернули спальные мешки в какой-то яме и там легли спать. Мы звали с собой Потанду, но он отказался покинуть лагерь, сказал, что боится заболеть, и мы с Ассылом ушли вдвоем, а его оставили в лагере. Наверное, будучи ярмуллой, он считал себя застрахованным от нападения Камчибека.

Утром, вернувшись в лагерь, мы обнаружили, что Потанда заболел, хотя он и спал в палатке. У него был жар. Я дал ему аспирин и составил смесь малооригинального состава из полкружки спирта и полкружки воды, которую и предложил ему выпить. Он спросил: «Что это?» — хотя прекрасно знал что. Я сказал: «Лекарство». Он переспросил: «Это не водка?» И я, честно глядя в его честные глаза, сказал: «Нет, лекарство». «Ну, тогда хорошо», — сказал он, выпил и закусил луком. Мы уложили его в спальный мешок, укрыли полушубком и ушли работать. Господь помог ему: он спал до вечера, вечером принял еще раз «лекарство» и к утру был совершенно здоров.

В эту ночь мы опять ночевали в стороне от лагеря. К счастью, наши страхи были напрасны. Никто не появлялся ни в лагере, ни возле него, следов на земле никаких не было, и, обшаривая в бинокль всю долину Зоркуля, мы не видели никого, кроме архаров…

В этот второй, последний день на Зоркуле погода начала портиться. Озеро темнело и глухо било в берега. Над нами с криком вились сносимые ветром чайки и крачки. Мы завьючились и пошли обратно в сторону Кукджигита на восток. Дул ветер, становилось холоднее, потом пошел снег. Подгоняемые ветром и снегом, мы все быстрее и быстрее уходили от Зоркуля. По правде говоря, нас подгонял не только ветер, но и страх.

И в настигших нас сумерках мы все равно шли и шли, стремясь уйти как можно дальше от озера, от границы. На этот раз в выборе места для лагеря Потанда не ошибся. Когда мы, уже в полном мраке, остановились и стали развьючиваться, под ногами шуршала хорошая трава, ручей журчал рядом, и Потанда вскоре появился с целой охапкой кизяка. Но ужин готовить мы не стали, палатку не ставили, а, расстелив кошму, раскатали спальные мешки, пожевали консервов и завалились спать.

Утро было ясное и тихое, солнце яркое, а на траве, на спальных мешках лежал иней. Лошади паслись, ручей журчал, и прямо рядом на склоне кормилось стадо архаров. И это уже были не матки с молодыми, а крупные самцы-рогачи. Могучие, малоподвижные, они небольшой группой стояли совсем рядом. Палатки не было, костра не было, людей не видно, и они паслись у самого лагеря. Когда мы стали вылезать из-под одеял, они оглядели нас и недовольно ушли. Ушли, а не убежали, ушли не от страха, а просто недовольные тем, что им мешают пастись на их исконных территориях.

Недалеко от Джартыгумбеза на высоком межгорном плато лежит чистое, светлое озеро Салангур. На берегу этого озера мы разбили наш очередной лагерь и проработали несколько дней. От него мы ходили на юг, на север и вообще вокруг.

Вечером накануне ухода из лагеря у озера состоялось второе свидание с Клунниковым. Он явился к нашему костру, я бы сказал, материализовался из темноты, пеший и с огромным рюкзаком. Подошел и сел, вернее, в изнеможении свалился. Я отстегнул лямки его рюкзака, и он, пыхтя, вылез из своей сбруи. Не знаю, сколько весил его рюкзак, но что-то много. На следующий день, когда мы вьючились и он некоторое время шел с нами, мне пришлось повесить его рюкзак на свою лошадь. С одной стороны был вьючный ящик весом сорок пять килограммов, а с другой — рюкзак Клунникова. Так вот они уравновешивались. Лошадь даже присела от такого груза, а вот Клунников не приседал. Удивительный был человек.

Мы в тот вечер за полночь болтали с ним о снежном человеке. На Памире его называют «голуб-яван». Я уже и раньше слыхал в Башгумбезе от киргизов эти рассказы о том, что на Памире встречается волосатый дикий человек, который вызывает на борьбу мужчин и крадет женщин. Но меня удивило, что Сергей Иванович относится к этому совершенно серьезно.

— Что-то в этом, может быть, и есть! — говорил он и рассказывал, что дважды, поздней осенью и в начале зимы, видел на снегу у Башгумбеза огромные следы, похожие сразу и на человеческие, и на медвежьи.

— Да ведь, верно, медведь, Сергей Иванович?

— Может быть! Может быть! А может, не он? Поздновато для медведя.

— Но ясные ли следы-то были?

— Этого не скажу. Неясные, совсем неясные. Если бы были ясные, и для меня было бы все ясно. Тут только вот то обстоятельство, что след я видел поздно, уже в начале зимы, когда медведю на Памире вроде бы надо уже залечь. Но вообще, может, надо поискать? Интересно все-таки выяснить? Совсем отрицать, может быть, рано?

— Вам виднее, Сергей Иванович, вы ведь здесь давно, — сказал я.

Непредвиденный маршрут

На следующий день мы сняли лагерь у озера и отправились дальше. Через несколько дней мы достигли долины, посреди которой стояла древняя застава, построенная еще в царские времена. Застава была, как крепость, окружена толстой глинобитной стеной. По углам стены были круглые башни с бойницами, а внутри за стеной — казармы, конюшни, кухня, столовая. У ворот — часовой. Я никогда до этого не видел заставы, и ее воинственный и романтический вид — башни, амбразуры — поразил мое воображение. Хороша была старая застава. Хотя, конечно, нынешние заставы лучше и удобнее да и расположены умнее.

У ворот заставы вдоль стены сидели какие-то мрачные, молчаливые фигуры в рваных халатах. Взгляды их были неприветливы, а перед ними стоял часовой с винтовкой наперевес. Меня поразили их лица с резкими чертами и иссиня-коричневым загаром — бесстрастные, неподвижные, мрачные. Кто они были? Во всяком случае неприятные, жесткие люди.

На дувале, над арестованными, сидела здоровенная обезьяна. Она сидела съежившись на гребне стены, греясь на холодном памирском солнышке, одетая в какую-то немыслимую кошмовую жилетку. Ей было холодно, этой обитательнице жарких тропических лесов, здесь, на холодном Памире, в далекой, отрезанной от всего мира долине, окруженной со всех сторон ледяными хребтами. А снизу, под стеной, ходили и лаяли огромные киргизские овчарки.

Часовой у ворот вызвал дежурного, дежурный вызвал начальника заставы. Начальник заставы прочитал наши пропуска и потребовал разрешения на производство работ в районе заставы. Ни о каком таком разрешении мы и не слыхали. Тогда начальник сказал, что придется мне ехать за разрешением к начальству, то есть чуть ли не за двести километров.

Я пришел в лагерь и закричал, чтобы мне седлали лошадь. Ассыл побежал за лошадью, привел и заседлал. Как только лошадь была заседлана, я вскочил в седло и собрался ехать. К этому времени я капельку поостыл и уже спокойно сказал, что начальник заставы требует разрешения на работу.

— Что нам делать? — спросил Ассыл.

— Сидеть и ждать, — сказал я. — Дай ватник.

Ассыл дал мне ватник, и я уехал. Уехал голодный и злой, без продуктов и без спального мешка. Хотя, конечно, сердиться на пограничников у меня не было никаких оснований. Это мое начальство должно было побеспокоиться и получить разрешение на работу, но, видимо, забыло это сделать.

Уже совсем смеркалось, когда я подъехал к реке и прямо погнал лошадь через реку, не зная глубины.

Нужно сказать, что это была редкая глупость. Переправляться было не обязательно. Под ударами моей камчи лошадь пошла в воду, глубже, глубже, потом поплыла. Я сначала держался в седле, потом свалился и поплыл рядом, вцепившись в гриву и в повод. К счастью, берег был уже близко, и я, мокрый, кое-как выбрался на сушу. Как я не утонул, не знаю. Ведь плавать тяжело одетым на высоте четырех тысяч метров совсем не просто. Почему лошадь не подмяла меня под себя, когда опрокинулась, выбираясь на берег, мне тоже до сих пор не ясно.

На берегу я выкинул из сумки все на траву, чтобы проверить, что намокло, что нет. В сумке, как водится в таких случаях с людьми, которым «везет», была бритва, и, конечно, я жестоко порезался.

Так я оказался на берегу реки, у края огромного кочковатого болота, тянущегося вдоль реки на много километров и имеющего ширину то два, то три километра. Я стоял на берегу совершенно мокрый, держа в поводу лошадь, перед кочками, на которые были выложены карты, документы и деньги, испачканные кровью. Сзади глубокая река, перебираться через которую назад было трудно, опасно. Передо мной широкое кочковатое болото, а за ним у подножия гор, черневших в двух-трех километрах-впереди, тропа, на которую мне нужно попасть и по которой нужно ехать вниз по долине. Никаких ориентиров — река позади, горы впереди, а между ними болото…

Вот тут, начав мелко дрожать, я остыл окончательно и понял, каких глупостей в горячке наделал. Понял я и то, что мне нельзя стоять, иначе я заработаю воспаление легких. Быстро холодало и темнело. Я свалил деньги и документы обратно в сумку и пошел. Всю эту темную и мучительно долгую ночь я шел, ведя в поводу лошадь. Иногда влезал в седло, но быстро замерзал и слезал. Дороги, вернее, тропы я так и не обнаружил. Я шел по лугам и по болотам так, чтобы горы были справа, а река слева. Чтобы не свалиться в реку, сворачивал, как только слышал шум воды, а чтоб не влезть на гору, сворачивал, как только упирался в склоны.

Так я и шел. Темно было ужасно. Луга и болота были неровные, а мочажинные болота с кочками высотой пятьдесят — семьдесят сантиметров доставляли мне особенные мучения. Много раз мне хотелось просто лечь и лежать. Но я все напоминал себе, что я начальник и что мне нужно вести себя прилично.

Даже присаживаться мне было нельзя. К утру на лужках между кочками начал похрустывать ледок.

Дорогу я обнаружил, только когда начало светать, а вскоре увидел еще одну заставу. Шел я к ней долго, и моя лошадь Кульджа пошатывалась и все норовила остановиться и даже лечь, а я тащил ее за повод и бил камчой. Никогда до этого я не думал, что у человека сил столько же, сколько и у лошади, а оказывается, даже чуточку больше.

Издали было видно у ворот заставы двух человек. В бинокль я увидел, что и на меня смотрят в бинокль. Шел я медленно, а видно на Памире очень далеко. Когда я подошел к воротам, там стояли часовой в полушубке и второй, явно командир, в шинели внакидку.

— Что случилось? — спросил командир, когда я подошел и остановился перед ним. — Вы кто?

— Я из Памирской экспедиции САГУ.

— А! Ну и что?

— Иду за разрешением на производство работ.

— Отчего же в таком виде?

— Выкупался на переправе и всю ночь бултыхался по болотам.

— А почему не по дороге?

— Не нашел, темно было.

— Понятно. Документы есть?

— Есть.

Лошадь у меня взяли и увели. Начальник проверил документы, привел меня к себе, велел раздеться и дал мне сухие валенки и сухие брюки. Посадил за стол, и по его команде мне принесли миску борща. Потом принесли вторую, потом третью и четвертую. Потом был чай в алюминиевой кружке, с сахаром, вернее, наоборот: сахару в кружке было больше, чем чая.

Я ел и пил, а начальник сидел напротив меня и довольно улыбался. Точно это он выучил меня, как нужно расправляться с порцией борща на четверых. Потом он кивнул на кровать и сказал: «Спать!» Я лег на койку и хотел что-то сказать про лошадь, но сразу уснул.

Через сколько-то времени начальник разбудил меня и сказал, что я могу оставить здесь лошадь и ехать дальше на машине.

Не вполне очнувшись, я оказался в машине и через несколько часов страшной тряски был высажен в поселке у ворот пограничного начальства.

Я с трепетом через часового у ворот вызвал дежурного и, изложив свое дело, отдал ему документы. Когда он ушел, я был готов ко всему: к выдворению из погранполосы, к увольнению, как минимум к разносу. Но дежурный вернулся и подал мне мой пропуск. Я растерянно посмотрел на него и спросил:

— Ну и что мне теперь делать?

— А что хотите, — сказал дежурный с безмятежным выражением лица, — все написано.

Я развернул пропуск и увидел, что на обратной его стороне было действительно ясно написано, что мне разрешается производить работы там-то и там-то.

— И как же мне теперь назад? — наивно спросил я.

— А как хотите! — сказал дежурный и ушел.

Я отошел от ворот и остановился. Наверное, это была занятная картина. Центр Восточного Памира. Поселок, представляющий собой скопище глинобитных мазанок, разбросанных в совершенно хаотическом беспорядке. Улиц нет. Между домами пыльные пустыри, помойки. Возле двух магазинов стоит, сидит, лежит и разговаривает, видимо, подавляющая часть населения. Яркое солнце, синее небо и ветер, который несет через поселок пыль и рваную бумагу.

Посередине поселка стоит здоровенный парень в штормовке и ботинках с триконями. Этот человек голоден. Этот человек я.

В поселке пустовато, только через центр мимо меня из одного конца поселка в другой взад и вперед торжественно гуляет своеобразная процессия. Впереди молодая, очень привлекательная женщина в штормовке, в ботинках с триконями и с сумкой. Явно начальник геологической экспедиции. Сзади юноша студенческого вида, в очках, с необычайной серьезностью на физиономии. Сзади и по бокам несколько летчиков — синие кители, золотые галуны, чистые подворотнички, начищенные ботинки. На их чисто выбритых лицах снисходительный интерес, в том числе и ко мне. Я пропускаю их мимо себя. Они доходят до конца поселка и поворачивают назад. Пропускаю их еще раз, причем они с любопытством смотрят на меня.

Мы знакомимся: оказывается, это геологическая экспедиция Калмыковой. Потом идем в магазин. Под нажимом всей группы у меня были взяты залитые моей кровью деньги, и я обзавелся продовольствием и еще кое-чем. Потом мы пошли в больницу, и нас там накормили. Оказалось, что там, в больнице, еще одна экспедиция — медицинская. Медики изучали кровь, изменения, появляющиеся в ней с высотой.

Вообще экспедиции кишели здесь, как рыбы в садке. После обеда я ездил с авиаторами на предполагаемую площадку аэродрома, выкопал и описал там несколько почвенных ям и собрал почвенные образцы. И летчики были довольны, и поили, и кормили меня. Я дал свою кровь медикам, и медики тоже были довольны и кормили меня. Так что к исходу дня я был сыт, и у меня было множество знакомых и покровителей.

Клунников

В конце этого богатого событиями дня я вышел на улицу и увидел огромного, величественного всадника на великолепном рыжем коне с белой звездой на лбу. Всадник был одет в роскошную белую кошмовую киргизскую шляпу. На нем был прекрасный синий походный костюм из толстой ткани, с многими карманами. Карманов было очень много. На всаднике висели высотомер, фотоаппарат и сумка. На поясе были нож и горный компас, на одной руке висела замечательная камча с бусами и инкрустациями, другой рукой он держал повод и придерживал овчарку, сидевшую перед ним на седле. Всадник был знакомый. Это был великий геолог Клунников на своем знаменитом коне Елдузе (Елдуз значит Звезда), а перед ним сидела в седле его овчарка Памир.

Вообще колоритной фигурой был Клунников. Он попал на Памир в составе Таджикско-Памирской экспедиции под началом Горбунова да так и остался там на всю жизнь. До войны он подолгу живал в этом поселке, здесь стоял его конь Елдуз, отсюда он уезжал в свои длительные конные и пешие, как правило одинокие, маршруты.

Несмотря на великую скромность, Сергей Иванович очень любил всевозможный экспедиционный реквизит. На нем обычно висело множество предметов: и высотомер, и сумка, и нож, и фотоаппарат, и многое другое. Была у Сергея Ивановича собака Памир, немецкая овчарка, но она не обладала физическими данными своего атлета-хозяина и нередко путешествовала не пешком, как другие собаки, а сидя перед ним в седле. Делалось это, чтобы сберечь силы овчарки и спасти саму собаку. Дело в том, что киргизские овчарки — собаки крупные и достаточно свирепые. Собачьи стаи свято блюдут границы своих владений, и горе чужой собаке, которая оказалась на чужом участке. Ее бы в лучшем случае покусали, а то и вообще могли порвать. Поэтому-то собака Сергея Ивановича обычно путешествовала верхом.

Почти всю жизнь Сергей Иванович прожил на Памире и уехал оттуда только во время войны. Кончилось это трагически. Не вернулся с войны доброволец Клунников. Вот и все.

А вот когда я теперь думаю о нем, мне вспоминается именно то, как он торжественно выезжал на своем Елдузе в белой киргизской шляпе, весь перепоясанный ремнями, впереди на седле овчарка, сзади — спальный мешок, а сам он уже что-то строчит в записной книжке. Сергей Иванович писал стихи, и стихи хорошие.

Карабай

С трудом достав в поселке лошадь, я на следующий день тронулся в обратный путь.

Когда я вернулся, Потанда вдруг заявил, что он устал и болен, и попросил отпустить его домой. Это было неожиданно и неприятно. Я-то думал, что уж ему-то хорошо, а, оказывается, он недоволен.

Пришлось отпустить Потанду. Мы рассчитались с ним, он сел на своего конька и затрусил домой. А я пошел к начальнику заставы и попросил помочь. Не то что мы вдвоем с Ассылом не справились бы с работой, нет, но мы не знали ни дороги, ни бродов, ни стоянок, где есть корм для лошадей и вода.

Новый наш проводник Карабай был большой, очень загорелый и мрачный человек. Говорили, что по поручению начальника заставы Карабай когда-то ходил к басмачам, чтобы выяснить их намерения. В первый раз это удалось, но на второй раз Карабая избили, раздели донага и бросили умирать в холодной высокогорной пустыне. Но Карабай не умер. Два дня он шел совершенно обнаженный, а на ночь зарывался в песок, ибо на Памире ночью заморозки, и все-таки добрался до своих.

Карабай со мной на эту тему разговаривать отказался, а вот начальник заставы, которого я об этом спросил, сказал:

— Да, примерно что-то в этом роде было.

На следующий день мы тронулись в путь и через несколько дней достигли Беика. Река Беик выходит из щели, зажатой двумя мощнейшими хребтами — Гиндукушем и Сарыколом. Над долиной высится пик Повало-Швыйковского.

Войдя в верхнюю часть долины, там, где она расширяется и образует широкую котловинку, мы увидели несколько юрт, но не стали подходить к ним, а встали лагерем на другой стороне котловины.

К вечеру через специальных послов мы были приглашены в гости. Когда мы все трое сидели в юрте, хозяева долго молчали и смотрели на нас, потом самый почтенный из хозяев сказал:

— Вот вы к нам приехали, и мы очень рады. Но мы смотрим на вас и удивляемся: какие вы большие! Ну прямо как слоны.

Действительно мы все трое — и Ассыл, и Карабай, и я — были очень крупные люди, но что здешние жители знают слонов, меня сперва удивило. Однако я тут же вспомнил, что Индия-то рядом, чего же удивляться, что они знают, а может, и не раз видели слонов.

Потом были долгие переговоры, которые я совершенно не понимал. Мне кое-что переводили, и я все время вежливо улыбался и кивал головой. Сидели и говорили мы долго, был чай, потом, часа через три, баранина, потом шурпа. Я устал, и надоело мне это все до предела, но уйти раньше было нельзя — обида!

Когда, засыпая на ходу, мы выбрались наконец из юрты, стояла глухая ночь. Звезды были крупные, низкие и яркие-яркие. Их было очень много. Было холодно и очень тихо.

И вдруг Карабай сказал:

— Очень плохой человек! Эти!

— Да? — спросил я.

— Да, — сказал Ассыл.

Я не стал уточнять. Но вспомнив и непонятные мне разговоры, и паузы, и выражение лиц собеседников, я сообразил, что эти разговоры были не дружескими, а какими-то осторожными, с большими недомолвками.

Утром мы встали рано, позавтракали и вдвоем с Ассылом пошли верхами на склон Гиндукуша.

Склоны гор, поднимающиеся над нами с юга, были мрачны и суровы, контуры их резки. Чаще всего это были скальные стены, чуть повыше уже покрытые ледниками и фирнами. Здесь же внизу, на высоте 4000—4300 метров, хребет пологий и его склоны покрыты хотя и низкой, но довольно густой и приятной зеленой щеткой типчака. Это чуть ли не единственное место на Памире, где есть степи. Подавляющая часть территории Памира утомительно гола, суха, пустынна. А здесь степь, зелень, низкая, но зелень, цветы, шмели, бабочки.

К вечеру, вернувшись в лагерь, мы услышали от Карабая неприятные новости.

— Женщины, дети уезжают, — сказал Карабай. — И смотрят все время за мной. Все время у нашего лагеря кто-нибудь кизяк собирает.

Действительно невдалеке какой-то человек с мешком собирал кизяк. Судя по неторопливости, с которой он этим занимался, наполнить свой мешок он мог вряд ли раньше чем через неделю. Карабай суммировал все это, сказав:

— Если мы отсюда уберемся целыми, то это будет достижение.

Действительно надо было уходить: ведь мы были совершенно безоружны. Но уходить было противно, да и кончать работу тоже было нужно. Поэтому я поговорил с Карабаем и Ассылом, и мы все же решили ночевать. Спали мы, нужно сказать, неважно.

Утром мы еще завтракали, когда снова появились сборщики кизяка. На этот раз их было двое. Мы с Ассылом опять уехали верхами на склон заканчивать работу. Карабай остался в лагере. Издали в бинокль было видно, что с нашим отъездом сбор кизяка у лагеря прекратился.

Мы работали только два часа. За это время Карабай подседлал всех лошадей, и верховых и вьючных, вещи собрал и уложил во вьючные сумы. Но собирал он вещи в палатке, так что снаружи ничего не было заметно. Затем мы рысью подъехали к лагерю и мгновенно завьючились; появившиеся тут же сборщики кизяка могли видеть только, что наш лагерь исчез. Мы сели верхом и, проехав мимо сборщиков кизяка и целой группы соседей, направляющихся к нашему лагерю, взяли курс на Кызылработ. Я сидел в седле, держа руку в кармане, в который была засунута подкова: с некоторого расстояния она производила впечатление револьвера.

Мы проехали сквозь подошедшую толпу молча, толпа также молчала. Первую часть пути мы проехали рысью. По дороге нам встретились трое всадников. Сзади седел у всех троих были привязаны одеяла, но они так топорщились, что без труда выдавали завернутые в них ружья. Да, ушли мы, видимо, вовремя…

Проскитавшись после этих приключений еще дней десять, мы наконец вышли в широкую долину Оксу и поставили лагерь на берегу реки.

На Акташе

Ночью нас буквально заели комары. Нужно сказать, что мы к этому совершенно не были готовы, и спать нам не пришлось вовсе. Кто же мог ждать атаки комаров на высоте четырех тысяч метров!

Нам надо было сделать глазомерную съемку широкой полосы лугов, которые тянулись на много километров вдоль реки. На следующий день мы перенесли лагерь подальше от реки, под самые скалы Акташа, и начали делать глазомерную съемку. Сюда в соответствии с договоренностью должно было для ревизии и инструктажа прибыть начальство.

Акташский луговой массив для памирских сухих высокогорных пустынных пространств, можно сказать, огромен и имеет для местного скотоводства исключительное значение.

Начиная от устья Беика Оксу течет в широкой корытообразной долине. Течение реки медленное, она петляет, подходя то к одному борту долины, то к другому, нередко разбивается на рукава, принимает в себя боковые притоки. Воды в реке много. Болота в Акташе тоже хороши, это сплошные кочки и мочажины глубиной около метра. Обычно болота образуются в тех местах, где в Оксу впадают притоки.

Вообще это единственная река на Памире, которая ведет себя вольготно, разливаясь протоками на всю долину, отчего вся долина покрыта болотами или лугами, бо́льшая часть которых тоже заболочена. На Памире есть и еще более широкие долины, например Аличурская, но в них дуют ветры, долины эти холодные и луга в них жалкие, низкие и идут узкими полосками. Великолепие лугов по Оксу, очевидно, обязано и влиянию тех бесчисленных горячих и теплых ключей, которые бьют в ее долине в верховьях и несколько отепляют долину даже на далеком расстоянии от выхода ключей.

Наш лагерь под Акташем стоял у подножия скал, на конусе выноса, поднимающемся метров на полтораста над долиной. Такое высокое положение затрудняло доставку воды в лагерь, но спасало от комаров и давало прекрасный обзор.

В один прекрасный день к вечеру с северной стороны, со стороны Мургаба, Карабай усмотрел в бинокль двух всадников, быстро двигавшихся к нашему лагерю. Когда они приблизились, стало видно, что один из всадников — в фуражке, синей рубашке, черной жилетке, коротких штанах и высоких шнурованных ботинках. Он ехал рысью в казацком седле и по-казачьи, то есть не поднимаясь в седле, а стоя в стременах. Это была профессор Райкова. Второй, одетый в халат и малахай, был ее спутник Бикарор, могучий ваханский таджик.

Илария Алексеевна обругала наш лагерь, сказала, что далеко от воды. Мы сказали: «Илария Алексеевна, комары». Она: «Ерунда, выдумали вы ваших комаров». Затем она вытащила мешок с черешками листьев какого-то растения, что росло здесь рядом по галечникам, и сказала: «Это ревень, это витамины, это кисло и вкусно». Мы попробовали: действительно кисло и действительно вкусно. Затем мы сели ужинать. Илария Алексеевна достала из своих вьючных сум мешок, в котором оказались мешочки с перцем и чесноком, лавровым листом, была даже баночка горчицы, ложка, пиалка, ножик и кружка. Все у нее было свое.

Палатка для нее была поставлена заранее, и когда я заглянул туда через полчаса, то мне показалось, что она прожила в ней по крайней мере месяц. В карманах палатки были записные книжки и карандаши, фотоаппарат подвешен наверху, вместо стола вьючный ящик, и на нем тут же тетради, какие-то бутылочки с зафиксированными водорослями, чья-то фотография и какие-то лекарства. Илария Алексеевна уже что-то писала и сейчас же засадила работать и меня — перебирать и закладывать собранные ею по пути растения.

Разговаривали мы долго, разошлись за полночь, и, когда уходили, Илария Алексеевна еще что-то писала. А на рассвете, часов в шесть, мы проснулись от ударов палкой по палатке и от зычного голоса, который повторял:

— Сони! Сони, вставать! Вставать!

Мы с Ассылом выскочили из спальных мешков как ошпаренные.

После завтрака мы с Иларией Алексеевной и Ассылом сразу вышли на работу. В это время мы делали глазомерную съемку лугов, то есть шли строго по компасу в определенном направлении, считали шаги и описывали растительность. Так мы шли от гор к реке, а потом опять шли от реки к горам, и за день сделали шесть пересечений. Шли мы то по солонцам с редкими грубыми стеблями голубого востреца, где почва покрыта толстым слоем соли, то по густым осоковым лугам, где грунтовые воды были близко, а то и по настоящему кочкарнику, где метровые кочки покрыты густой осокой, а между кочек всегда ледяная вода. Так мы ходили целый день. Сверху жгло высокогорное солнце, снизу ноги сводило судорогой от ледяной воды, а со всех сторон нас атаковали и жалили комары…

Илария Алексеевна шла с нами, помогала мне описывать растительность и собирать гербарий, поправляла, наставляла и беспрерывно куда-то отбегала — то собрать водоросли для зимних занятий со студентами, то накопать каких-то растений для Ташкентского ботанического сада. Вообще на каждый пройденный нами километр она проходила три и на каждое сделанное нами описание делала десяток замечаний и поправок.

В середине дня она ушла от нас, и я видел, как она карабкалась по склонам Акташа, собирая скальные растения. К обеду-ужину, бывшему часов в шесть, она опоздала, и мы долго ее ждали. Вечером она заворачивала свои сборы и часов до двенадцати проверяла мой гербарий. В шесть часов утра она уже колотила палкой по нашей палатке, а в семь часов была в седле, которое со всех сторон было обвешано гербарными сетками, банками с заспиртованными водорослями, пакетами с лишайниками и хорошими экземплярами подушек.

Она попрощалась с нами и, все так же стоя в стременах, рысью отбыла в обратном направлении.

— Ну вот, Кирилл, — спросил Ассыл, глядя на удаляющуюся фигуру, — подвела она под проблему науки в нашем отряде прочную материальную базу?

— Подвела. Но только малость рановато уехала.

— Ну нет, уехала, и слава аллаху! Научная база важна, но спать тоже нужно, — сказал Ассыл. И отправился в палатку досыпать.

— Это не начальник, — сказал Карабай, — это рабочий!

— Нда-а-а, — только и мог промямлить я.

Целый день я думал и вспоминал все, что мне говорила Илария Алексеевна, и постарался кое-что записать: накануне я как-то не сообразил это сделать. Только теперь я понял, что мне посчастливилось встретиться с человеком, наделенным сверхъестественной энергией, человеком, я бы сказал, чуть-чуть безалаберным, но фанатически преданным науке, и прежде всего нашей экспедиции.

После отъезда Иларии Алексеевны дело пошло у нас намного быстрее и лучше. Не то чтобы мы получили от нее исчерпывающий инструктаж, но у нас появилась какая-то уверенность в том, что пускай плохо, пускай с ошибками, но мы делаем то, что нужно. Поэтому нам стало как-то спокойнее работать.

Растения-долгожители

Мы обследовали луга, которые шли полосой вдоль реки по дну долины. А кругом, и по широкой долине, и по невысоким и сглаженным горам, шли терескеновые пустыни. И плоские террасы, и склоны гор — все было покрыто терескенниками. Сухолюбивые, холодовыносливые низкие полукустарники, почти все тело которых, за исключением веточек, расположено под землей, спрятано от холода, от зимних ветров и морозов, терескены чрезвычайно долговечны. По нашим подсчетам, встречаются кустики высотой всего десять — пятнадцать сантиметров, имеющие возраст сто, двести, а то и триста лет.

Вообще на Памире растения чрезвычайно долговечны. Там есть полыни Скорнякова, рутолистная и другие, живущие сотни лет. Особенно долговечны растения-подушки, плоские распластанные тела которых, похожие на лепешки, представляют собой сплошное переплетение веточек. Заросли таких подушек иногда занимают на Памире огромные пространства: например, в районе Шадпута они тянутся на десятки километров. Там есть маленькие подушечки величиной с пуговицу, которым по пять — десять лет, и есть огромные, до одного-двух метров в диаметре. Им по триста — четыреста лет. Это остролодочники. У этих подушек есть центральный ствол — корень, и, когда он отмирает, вся подушка сразу гибнет.

Но есть такие подушки, например акантолимон или зиббальдия, у которых отдельные побеги дают придаточные корни. Это уже колония, происходящая от одного семени. Такие подушки развиваются и когда центральный корень отмирает: они непрерывно нарастают по краям и отмирают в центре. Через некоторое время такая подушка превращается в кольцо: нарастая по одному — по три миллиметра в год, такие живые растительные кольца достигают трех, пяти, а то и десяти — двадцати метров в поперечнике. Если считать, что прирост таких подушек в среднем равен двум миллиметрам в год, то возраст экземпляра (вернее, колонии), имеющего двадцать метров в поперечнике, — около пяти тысяч лет. Подобные кольца образуют и некоторые злаки, например галечный ковыль. Встречаются кольца ковыля до тридцати метров в диаметре! Скорость нарастания у них равна одному-двум миллиметрам в год, значит, возраст этих колец ковылей равен трем — пяти или даже восьми тысячам лет. И это на Памире не редкость: «колонии» растений, образовавшиеся из одного семенного всхода, живут многие тысячи лет!

Но вот что интересно. Живут такие растения на Памире плохо, рост у них маленький, семян дают мало, но живут они очень долго. А вот если выкопать такой древний, скажем столетний, экземпляр терескена, пересадить в ящик, отвезти в Ташкент, где тепло, и поливать его, то происходит неожиданная история. Терескену в Ташкенте жить прекрасно, он начинает бешено расти, превращаясь за год в метровый куст, интенсивно цветет и плодоносит. А через год гибнет.

После отъезда Райковой половину августа, а затем и весь сентябрь мы непрерывно шли челночным ходом, делая геоботаническую карту уже всей территории Юго-Восточного Памира. Площадь, которую мы должны были заснять, была огромна, и мы очень торопились.

Работал я по большей части один, так уж получилось. Дело в том, что наш Карабай был парень неплохой, но какой-то фанатичный охотник. Он все время охотился, и все неудачно. У него был киргизский мултук — древнее шомпольное ружье на сошках, произведение местных ферганских мастеров. Порох для этого мултука охотники делали сами. Здесь в горах была сера, древесный уголь не составлял проблемы, а селитру как-то изготовляли из конского навоза. Такой мултук — ружье достаточно примитивное, заряжается он с дула, а воспламеняется порох зажженным фитилем через дырочку в стволе. Зажигают фитиль, высекая искру при помощи кремня и огнива. Пороху у киргизов в то время было много, а свинца мало. Поэтому одной и той же пулей обычно стреляли несколько раз. Убьют архара, вырежут сплющенную пулю из тела, подстукают ее молоточком и опять ею же зарядят ружье. А вот били эти мултуки неплохо, особенно на небольшом расстоянии.

Вот наш Карабай и охотился целые дни. И все зря, ничего у него не получалось. Пуля у него была одна, и он все боялся промазать. Когда мы ставили где-либо лагерь, то Карабай сразу исчезал на охоту. Ассылу приходилось возиться с хозяйством, «обеспечивать питательную базу», а мне приходилось в одиночку заниматься наукой. Но без Карабая обойтись мы не могли, он все знал — и дороги, и корма, и дрова. Да и мужик он был хотя и мрачноватый, но неплохой.

Приближение зимы

Кончился сентябрь, начался октябрь. Стало холодно, трава пожелтела, заморозки были каждую ночь. На окружающих хребтах было видно, как после каждого ненастного дня снег спускается все ниже и ниже. Зима здесь шла сверху, с вершин гор. В долинах снег выпадал и таял, а в горах, что повыше, уже не таял и постепенно спускался все ниже.

Мы явно опаздывали, вернее, задание нам было дано такое, что выполнить его за короткое памирское лето таким юнцам, как мы с Ассылом, было почти невозможно. А мы все шли челночным ходом: пять километров вдоль Оксу, ход на гребень хребта и опять назад до реки. Ход туда, ход сюда, описания, описания, гербарий, гербарий, карта… А травы все уже желтые, а заморозки все крепче, и снег все ниже. Только днем становится теплее и поэтому веселее.

В самом конце октября мы наткнулись на геологический лагерь Калмыковой. Вокруг хозяйки теперь толпились молодые геологи, грязные, рваные, бородатые, но красивые и зубастые.

— Кирилл! — сказала Калмыкова. — Становится холодно! Журавли строятся в треугольники. Пора и вам. Я третьего дня встретила Райкову. Она поехала в Башгумбез сворачивать работу. Что вы станете делать, если перевалы закроются? Идите прямо на Башгумбез, и сейчас же!

— Н-да! — задумчиво сказал Ассыл. — Под наш отъезд моральная база подведена. — И пошел попрошайничать насчет консервов и сухарей. — Ну вы же не повезете назад консервы, ребята! — говорил он геологам. — Не жадничайте, вы же завтра все побросаете! Отдайте лучше нам!

— Еще не могу, — сказал я Калмыковой. — Нужен еще один маршрут, тогда кончим.

Идти сейчас прямо на Башгумбез — это значило не доделать кусок нашего участка. Это значило — брак. Это значило — Кузнецов нам нос утрет. Нет, на это мы пойти не могли. И, не оставшись ночевать в гостеприимном геологическом лагере, несмотря на мольбы Ассыла подождать («Они же уходят и до черта консервов побросают!»), несмотря на позднее время, мы переправились через Оксу и пошли по ее левому берегу обратно вверх, чтобы сделать еще одно, последнее пересечение, пройти по Кутатырсаю, огромной безводной и безлюдной долине.

Все последующие дни мы опять шли челноком, пока не дошли до входа в Кутатырсай. А утром, когда проснулись, все было белым-бело. В воздухе медленно опускались не тревожимые ветром белые мухи…

Мы вошли в долину. Огромная и широкая, она пересекала крупный горный массив от Оксу до Карасу. Вот когда выйдем на Карасу, оттуда мы могли бы уже поворачивать непосредственно на Башгумбез: весь порученный нам участок был бы обследован. Справа и слева были невысокие скалистые хребтики. Впрочем, это по памирским масштабам невысокие: они превышали долину на тысячу — полторы тысячи метров, а по дну долины и по склонам все тянулись и тянулись терескеновые пустыни.

Мы шли как могли быстро: снег грозил закрыть растительность, что для нас было бы очень плохо. Вышли мы рано, только-только согрев чай и воду для лошадей. Вышли в восемь утра, а в девять снежинки уже не опускались прямо на землю, а шли косо. В десять они неслись нам навстречу над землей, а в одиннадцать весь снег, выпавший за ночь, и весь падающий снег несся нам навстречу режущими струями. Мороз был не меньше десяти градусов, ветер резал лицо, бил в глаза и залезал в каждую щелку одежды. В двенадцать же весь снег со склонов и со дна долины, вся пыль, которую можно было поднять ветру, поднялись и находились в воздухе. Навстречу нам шла густая, упругая стена снежно-пыльного воздуха. Лошади шли, наклонившись всем корпусом вперед, просто проминая себе дорогу сквозь снежный воздух.

Так мы шли целый день, целый день без остановок, большей частью пешком. Было слишком холодно в седле, а вьючных лошадей, которым из-за вьюков сопротивляться ветру было еще труднее, мы буквально тащили на себе. Губы трескались и кровоточили, пальцы посинели и не гнулись, и перетянуть вьюк, развязавшийся на ходу, было очень трудно, узлы обледенели.

Но мы все шли и шли, до самого вечера. Карабай оказался молодцом. Пройдя километров тридцать — тридцать пять, мы свернули в маленькую боковую долинку, защищенную от ветра. Здесь был ключик, обледенелый, но вода шла. Был и лужок, небольшой, но трава все же была. И на лужке было много кизяку.

Устали мы до изнеможения. Но буквально через десять минут мы с Ассылом уже развьючили лошадей, через двадцать минут стояла палатка, а через полчаса чайник, несмотря на залетавший и к нам в долинку ветер, уже шумел над пляшущим пламенем костра. Костер был загорожен от ветра всем, что у нас только было, — и вьючными ящиками, и брезентами. Лошадей, конечно, не расседлывали, а покрыв, чем могли, и выстояв, пустили на траву. Затем мы намазали лица и руки маслом, ибо они растрескались и кровоточили. А потом пили и пили чай, разливая его по кружкам, выпивали и опять ставили чайник на костер…

Снова Клунников

Когда лошади уже паслись, в палатке все было устроено и спальные мешки разложены, а мы допили третий чайник, из вьюжного мрака материализовался Клунников. Он был пеший, рюкзак его был грандиозен, боковые его карманы просто лопались. Одной рукой поднять этот рюкзак было нельзя. Когда он, едва не повалив палатку, огромный, обледенелый, влез в нее, Ассыл выскочил вон.

— Ассыл! — закричал я. — Ассыл! Подведи под Сергея Ивановича чайную базу!

— Знаю! — раздалось сквозь вьюгу. — Ставлю полный!

Клунников с нашей помощью отстегнул и стащил с себя рюкзак, отстегнул от него спальный мешок, а сам рюкзак выкинул из палатки. Несмотря на мороз, голова у Клунникова под шляпой была мокрая, потная. Он расстегнул ворот, снял перчатки и долго сидел на корточках у входа. Все молчали. Он был измучен, да и мы не меньше.

Потом Ассыл просунул в палатку кипящий чайник, влез в нее сам, сел и стал смотреть на Сергея Ивановича. Клунников налил себе чая, положил, а вернее, навалил в кружку сахара, так, что уголок верхнего куска торчал из чая, и выпил. За пять минут он выпил весь чайник и быстро съел весь хлеб, что у нас был, а когда Ассыл с пустым чайником нырнул опять во вьюгу, чтобы поставить его еще раз, Клунников обвел меня и Карабая туманным взором и совершенно неожиданно произнес:

— Здравствуйте, Кирилл! — и протянул мне, а потом Карабаю руку.

— Здравствуйте, Сергей Иванович! — ответил я, смеясь. — Приехали!

Клунников осмотрелся, как будто только сейчас сообразив, где он и что делает, а затем, кивнув головой, сказал:

— Ах да! Я, знаете, искал известняк, Мургабу нужна известь, — затем улыбнулся и опять погрузился в безмолвие.

Второй чайник, исправно доставленный Ассылом, гость выкушал так же быстро, причем прикончил весь сахар, что еще оставался у нас на последние дни маршрута. Мы молча смотрели, как исчезали кусок за куском наши последние запасы в ненасытной утробе Клунникова. Он еще второй чайник не весь допил, когда сахар уже исчез. Он оглянулся в поисках его, но я сказал:

— Все, Сергей Иванович! Извините нас, но больше нет!

— Ничего, — отвечал он. — Ничего.

Заснули мы под свист вьюги, но в этом свисте и вое уже не было прежней агрессивности. Погода стихала.

Утро было тихое, снежное, ясное-ясное. Снег горел до ломоты в глазах, так что пришлось завязать глаза темными тряпками.

Мы завьючились, а Сергей Иванович взвалил на спину свой рюкзак. Он отказался идти с нами до тракта, где-то близко его ждала лошадь. Мы пожали друг другу руки, и я двинулся со своим караваном. Но в последнюю минуту Клунников остановил меня.

— А знаете, я, кажется, что-то видел, — сказал он и закончил: — Издали. — И еще после паузы. — Может, капище? Не знаю, и вот как подобраться к нему, не знаю… — Пауза. — Но что-то похожее есть.

— Где это?

— Там, — неопределенно махнул Клунников рукой на юго-запад. — Но не просто найти. Не просто.

Возвращение

Все утро мы, как только могли быстро, шли по снегу, среди дня — то по снегу, то по земле, а вечером — уже только по земле. Взошло солнце, и весь снег исчез. Интересно, что снег не таял, а просто испарялся, исчезал.

Утром на снегу мы увидели следы стада архаров, оно прошло к выходу из долины. Мы с Карабаем долго рассматривали их. Потом поняли: архары, почуяв зиму, уходили из верхних памирских долин в нижние долины, где мало снега и где они будут пастись всю зиму. А около полудня встретили еще один след. Это следом за архарами шел ирбис — барс. Киргизы нередко называют барса пастухом. Он действительно обычно ходит где-то рядом со стадом, «пасет» его и им же питается. Поздно вечером мы вышли к верховьям Карасу. А еще через два дня к вечеру уже подходили к землянкам Башгумбеза.

Начинался ноябрь. На хребтах, обрамляющих Аличур, появился снег и лежал низко. На северном склоне гор над Аличуром снег спустился почти до самой долины, только по южным он был еще высок.

На нашей базе в землянке Башгумбеза творилось нечто невообразимое. Собрались чуть ли не все отряды. Тут был и Кузнецов со своими. Я, будто для того чтобы сверить стыки, попросил у него его карту. Посмотрел и обрадовался до неприличия: карта у нас была сделана не хуже, а по снятой площади была чуть больше. И весь мой страх, что я не справлюсь, опозорюсь, сразу испарился. И у меня в душе зазвучало заветное, то, что я никому не говорил, а только повторял про себя: «А у нас не хуже! У нас не хуже! А может быть… а может быть… и чуть лучше…» Через день мы уехали. Подкатила наша машина, мы погрузились и тронулись. У поворота от Башгумбеза к Аличуру нам помахал руками и салютовал из своего мултука Карабай, отправлявшийся домой. Его курджумы (приседельные сумы) были наполнены архарьим мясом.

Через два часа, уже выехав на тракт Мургаб — Хорог, мы увидели хорошо знакомого нам роскошного всадника на великолепном коне, едущего в Хорог. Мы хотели остановиться, но он замотал головой и замахал руками, и приостановившаяся было машина опять понеслась полным ходом. Только я один понял его жесты. Он показывал на горы вверх Гурумды. Он показывал на себя и на меня. Он хотел, видимо, сказать, что на будущий год мы вместе пойдем искать и найдем капище…