В горах Памира и Тянь-Шаня

Гибель странной легенды

В 1953 году в зарубежной печати были опубликованы фотографии странных следов, привезенные участниками альпинистской экспедиции, успешно достигшей высочайшей вершины мира — Эвереста. Эти следы напоминали следы человека, но отличались от человеческих тем, что были короче и шире, а большой палец на них был очень велик и несколько отставлен в сторону. Член-корреспондент Академии наук С. В. Обручев, изучавший эти следы, считал, что они похожи на следы неандертальца, сохранившиеся в одной европейской пещере, и поэтому, конечно, представляют большой научный интерес.

Предположение о том, что такие следы могло оставить какое-то двуногое существо, подтверждалось рассказами шерпского населения, обитающего в окрестностях Эвереста. Некоторые местные жители, пастухи и охотники, утверждали, что они не только видели странные следы, но и сами встречались с существом, которое эти следы оставляет. Они рассказали, что это существо ростом примерно с человека, покрыто шерстью, ходит на двух ногах и имеет плоское, безволосое лицо. Оно избегает человека и встречается крайне редко.

Интерес к этому очень редкому животному или получеловеку (может быть, даже нашему предку) был огромен. Несколько экспедиций отправилось в Непал на поиски этого таинственного существа, которое окрестили снежным человеком. В числе их была экспедиция, посланная в 1954 году английской газетой «Дейли мейл». Ее участники сообщили, что они обнаружили в монастырях Пангбоче и Кхимджунг скальп и мумифицированные руки, принадлежащие снежному человеку. Результаты работ этой экспедиции были изложены в книгах Ч. Стонора «Шерпы и снежный человек» и Р. Изарда «По следам снежного человека», переведенных на русский язык и изданных у нас в 1958 и 1959 годах.

Поиски «снежных людей» в Гималаях продолжались и позже. В течение нескольких лет там побывало несколько экспедиций: американская во главе с П. Барном и Дж. Расселом, английская, швейцарская и другие. О результатах их работ С. В. Обручев рассказал в статье, опубликованной в десятом номере журнала «Природа» за 1959 год.

Среди ученых возникли горячие споры. Сторонники возможности существования снежного человека говорили, что есть очень много свидетельских показаний и для вымысла тут, видимо, нет места. Ведь в зарубежной печати приводились не только рассказы свидетелей, но и описания хранящихся в монастырях Непала вещественных доказательств, таких, как скальп и высушенные руки. В пользу возможности существования снежного человека в горах Непала говорило и то, что медведи и другие животные, аналогичные снежному человеку по характеру питания, прекрасно живут в Гималаях, в Тибете и на Памире.

Противники же гипотезы о существовании снежного человека считали, что слухи и легенды далеко не всегда соответствуют истине и что нелепо посылать экспедицию на поиски домовых и леших, хотя и по сей день встречаются люди, которые утверждают, что видели их. У противников тоже были веские аргументы. Они говорили, что, несмотря на все усилия, первым экспедициям в Непал не удалось добыть ни одного волоска или кусочка шкуры снежного человека. Они говорили, что медведь летом действительно обеспечен пищей даже в высокогорьях, но зимой кормиться ему нечем и он ложится и спит, а обезьяны, тем более антропоидные, не могут впадать в спячку. Кроме того, по ночам там стоят очень крепкие морозы, а подшерстка у человекообразных обезьян (и тем более у предка человека) нет.

Очень веским был и такой довод. На Памире и в Гималаях наши предки — кроманьонцы известны давно, а существование менее совершенного снежного человека и более совершенного кроманьонца — нашего предка на одной территории невозможно. Наши предки еще в каменном веке обязательно вытеснили бы и уничтожили более примитивных, менее высокоорганизованных снежных людей, были ли это неандертальцы или кто-либо другой.

Большинство ученых было настроено пессимистически, но некоторые считали, что имеется немало доводов в пользу того, что снежный человек все же существует. Конечно, говорили они, не так уж много надежды на то, что снежный человек, то есть неандерталец, чудом уцелел и будет найден. Но если бы он действительно нашелся, то трудно даже представить себе, какие это имело бы последствия и для эволюционной теории, и для истории и археологии, и даже для медицины.

У нас в Советском Союзе интерес к снежному человеку усилился после того, как в «Известиях» 18 января 1958 года под заголовком «Был ли это снежный человек?» была опубликована беседа со старшим научным сотрудником Ленинградского университета А. Г. Прониным. Пронин рассказал, что, будучи в экспедиции на Памире, он однажды видел в долине реки Баландкиика странное двуногое существо. По его мнению, это был «снежный человек». Может быть, сказал он в заключение своего интервью корреспонденту «Известий», это сообщение заинтересует специалистов. Они выедут на место и займутся розысками предполагаемого снежного человека.

Эти слова не прошли мимо внимания общественности.

Для меня участие в эпопее со снежным человеком началось с беседы с президентом Всесоюзного географического общества Станиславом Викентьевичем Калесником. Это было в 1956 году. Я рассказал ему о тех легендах, которые бытуют среди киргизов о встречах с «голуб-яваном» (так называют на Памире снежного человека). Мой рассказ, хотя и имевший несколько иронический оттенок, заинтересовал Калесника, и он сказал мне, что стоит написать об этих рассказах статью для «Известий Географического общества». Я так и сделал. В небольшой статейке «Голуб-яван» я изложил три рассказа на эту тему, которые я слышал на Памире от разных лиц.

В том же номере «Известий Географического общества» была помещена статья С. В. Обручева, в которой анализировались опубликованные за рубежом фотографии следов, предположительно оставленных снежным человеком, и следов неандертальца, найденных археологами.

Кроме того, в моей книжке «По горным тропам», изданной в 1956 году издательством «Молодая гвардия», был помещен рассказ «По Западному Пшарту». В нем в несколько юмористических тонах описывались приключения экспедиции, сотрудники которой верили в снежного человека. Этот рассказ позже был переведен на немецкий, французский, английский и даже испанский языки.

В январе 1958 года, находясь в Ленинграде, я получил телеграмму с вызовом в Москву на заседание президиума Академии наук по вопросу о снежном человеке. На заседании выяснилось, что к проблеме снежного человека отношение самое серьезное и что главными энтузиастами в этом деле являются С. В. Обручев и профессор Б. Ф. Поршнев. Собственно, они и добились рассмотрения этого вопроса, и под их влиянием события развивались достаточно стремительно.

На заседании президиума Обручев рассказал о материалах, опубликованных в иностранной прессе, и высказал предположение, что снежный человек — это наш предок, неандерталец. Поршнев сообщил об огромной массе слухов, устных и письменных рассказов о снежном человеке, собранных им в разных районах Тянь-Шаня, Памира, Алая и даже Дагестана. Выступил и я и сообщил о том, что было уже опубликовано в моей заметке, а также о том, что в существование голуб-явана верили два известных мне человека, абсолютно достойные доверия: Сергей Иванович Клунников — величайший энтузиаст и знаток Памира, работавший там с 1930 до 1941 года и погибший на полях Отечественной войны, и Мамат Таштамбеков, мой спутник во многих маршрутах по Памиру. Ни тот, ни другой не говорили, что сами видели снежного человека, но они верили в его существование. В заключение я сказал, что у нас есть не то чтобы надежда, но, может быть, тень надежды…

Затем выступил гидролог Пронин. Он рассказал, что в августе 1957 года, находясь в устье Баландкиика, видел на фоне снега фигуру снежного человека. Он был покрыт шерстью, полусогнут, и, хотя находился далеко от Пронина, разглядел его Пронин хорошо. Закончил Пронин так: «Хотите — верьте, хотите — не верьте, но я его видел».

Тут же, на заседании, было решено создать комиссию по снежному человеку под председательством С. В. Обручева, заместителями его стали профессор Поршнев, профессор Клейненберг и автор этой книги. Там же было решено, что, поскольку имеющихся материалов недостаточно, нужно посылать экспедицию. И если посылать ее, то только на Памир.

Научный интерес научным интересом. Но представьте себе такое счастливое стечение обстоятельств, что где-то в самых далеких, в самых трудных для жизни местах все-таки уцелело еще несколько снежных людей, неандертальцев. Они последние, их не может быть много, потому что в тех местах, где они живут, корма мало, и их дети, конечно, мрут от недоедания или просто от голода. Они ненавидят и боятся человека, потому что при встречах человек всегда гнал, бил и истреблял их. Ведь и в каменном веке они были конкурентами для человека: они ели то же, что и он, охотились за той же дичью, что и он, хотели жить в тех же местах, где и он. И человек гнал, а при случае и уничтожал голуб-явана. Человеку нужно было заботиться не о предках, а о потомках. Для них он должен был добывать корм и очищать территорию. Поэтому если еще уцелело чудом где-то в самых диких, труднодоступных местах несколько диких снежных людей, то в их психике, конечно, железным клеймом выжжены ненависть к человеку и ужас перед ним. Потому что встречи с человеком из поколения в поколение несли им гибель.

И поэтому снежный человек при встрече с нами, конечно, будет скрываться, спасаться, бежать прочь от человека, которого он ненавидит и от которого может ждать только плохого. Огромная ответственность лежит на нас. И от нас требуется огромная осторожность. А вдруг несколько неандертальцев уцелело! Нужно любой ценой найти их, попытаться спасти остатки этого почти вымершего вида, осужденного эволюцией!

Но где же искать снежного человека на Памире? По-видимому, только в двух совсем безлюдных районах Памира можно было обнаружить что-либо неизвестное, найти какое-то убежище, может быть, какую-нибудь теплую долинку вокруг теплых источников, место, богатое пищей, травами, ягодами, сурками, зайцами. Один из таких безлюдных и труднодоступных районов — окрестности Сарезского озера и бассейн впадающих в него рек — Западного Пшарта и других. Другой район — бассейн веера рек, сливающихся у конца ледника Федченко в реку Муксу. То есть это бассейны Баландкиика и Каинды.

Проникнуть в эти районы — и на Сарез, и на Баландкиик — и поработать там мечтали многие. Мечтал и я. Хотя, сказать по правде, и по Баландкиику я ходил, и на Сарезское озеро выходил дважды. Но обследовать, прочесать эти районы мне не удавалось. Поэтому я дал свое согласие на участие в поисках голуб-явана: эти поиски позволяли проникнуть в самые отдаленные, самые труднодоступные и самые необследованные места Памира.

И для этих поисков была организована специальная комплексная Памирская экспедиция. Перед ней была поставлена задача выяснить, обитает ли сейчас на Памире снежный человек и обитал ли он там прежде. В этой экспедиции приняли участие сотрудники Памирской биостанции Академии наук Таджикской ССР, сотрудники Института зоологии АН СССР, группа ленинградских альпинистов и этнографов. Принять участие в работе должны были и таджикские археологи. Пригласили мы и местных охотников-барсоловов, и высококвалифицированных проводников со служебными собаками. Эти собаки были специально тренированы на обезьяньи следы. Были мотористы для вождения водного транспорта по Сарезу. Были великолепные караванщики.

Транспортные средства у нас были достаточно разнообразны. От Оша до Памира и дальше, по многим районам Памира, куда можно, должны были ходить машины, дальше — вьючные караваны из лошадей, а для работы по Сарезскому озеру мы собирались построить плот особой конструкции.

Таким образом, в спешном порядке необходимое снаряжение было нами добыто, выпрошено или куплено. Люди — ученые, транспортники, альпинисты и охотники — были подобраны.

Нужно сказать откровенно, что в экспедицию рвались не только ученые, но и множество «любителей» и «знатоков», которые имели совершенно определенное мнение о том, как и где «ловить». Некоторые скрывали свои сведения, другие выдвигали совершенно фантастические планы.

Мы категорически уклонялись от энтузиастов-любителей и даже через Академию наук просили пограничные власти воспретить въезд в район наших работ каких-либо других самодеятельных партий. Потому что, если бы все желающие были пущены в эти районы Памира, они бы вытоптали их, как футбольное поле.

Задачи нашей экспедиции были нелегки. Нужно было проникнуть в наиболее труднодоступные районы Центрального Памира и разведать их в географическом, зоологическом, ботаническом, этнографическом и археологическом отношении. Именно эти районы (окрестности Сарезского озера и бассейн рек, слагающих Муксу), где нет жителей и куда попасть очень трудно, и были теми единственными территориями Памира, где еще можно было ожидать встреч со снежным человеком.

Пока наша экспедиция готовилась и формировалась, было решено выслать вперед разведку. Это была, так сказать, легкая кавалерия нашей экспедиции. Разведчики тронулись в путь в конце марта, когда в высокогорье, на высоте четырех — пяти тысяч метров, еще стояла глубокая зима. Задача разведки была пройти по долине Западного Пшарта до Сарезского озера и сколько можно по льду озера и осмотреть на возможно большем пространстве снеговой покров. Ведь если там живут снежные люди, они, несомненно, должны были оставлять следы на снегу.

Задача, конечно, ясная, но выполнить ее было не просто. Поэтому в отряд вошли только хорошие спортсмены-перворазрядники — Л. Сидоров, А. Кузнецов и А. Мирошниченко. Разведчики вылетели из Ленинграда самолетом, в Оше пересели на машину и, одолев снежные перевалы, очутились на Памире. Первого апреля трое разведчиков были уже в центре Памира, в Мургабе, и, достав лошадей, двинулись в долину Пшарта, чтобы просмотреть долину Западного Пшарта и пройти по льду Сарезского озера. Разведчики прошли на лошадях Восточный Пшарт и подошли к перевалу Акташ, ведущему в долину Западного Пшарта.

По мере приближения к перевалу снега становилось все больше, все глубже увязали в нем лошади. Они шли сначала по колено в сугробах, потом по брюхо, а затем по грудь. Вскоре лошади могли лишь рывком делать несколько прыжков и останавливались. Люди пытались проложить, протоптать путь лошадям, но, сделав несколько шагов, также задыхались, валились в снег и подолгу лежали, отдыхая.

Так пробивались они долго, пока не поняли, что с лошадьми через перевал не пройти. Лошадей пришлось оставить. Груз, необходимый на весь путь, был уложен в три рюкзака, и разведчики встали на лыжи.

В тот день, когда они перевалили за гребень перевала Акташ, горы были в сплошном тумане. Тяжелые рюкзаки, рыхлый снег, разреженность воздуха — все мешало разведчикам.

Теперь путь вел вниз. Они шли сначала по широкой долине, потом по узкой щели между скалами. Они осматривали снег по руслу реки, по долине и по склонам. Следов было много, и самых разнообразных. Тут были следы волков и лис, архаров и кииков, ирбисов и котов-манулов. Разведчики много раз видели пасущихся кииков и архаров. Непуганые животные провожали людей любопытными взглядами. Подолгу настороженно смотрели на них волки. А разведчики все шли к Сарезу. Они не ставили капканов и не стреляли. Они помнили: выстрел может спугнуть е г о.

Наконец, пройдя широкие пойменные тугаи Чот-Токоя, разведчики вышли на перевал, ведущий к Сарезу. Оттуда, с перевала, они увидели, что на Сарез выйти нельзя: лед в устье Мургаба отошел от берега.

Итак, Западный Пшарт был осмотрен, но безрезультатно.

Пятнадцатого апреля в Ленинграде была получена телеграмма: «Задание выполнили тчк никаких следов Иванова не нашли» (так мы заранее условились называть голуб-явана).

А пока разведчики бились в снегах на Пшарте, наша экспедиция быстро формировалась и экипировалась.

Много усилий потребовало снаряжение. Нужно было в самый короткий срок достать штормовые костюмы, резиновые лодки, продукты, усыпляющее вещество, оружие, сети, лекарства, седла.

Нам много и охотно помогали. Оптический завод специально для нас сделал два телеобъектива с фокусным расстоянием в тысячу миллиметров. Знаток ищеек Мазовер специально подготовил для экспедиции двух первоклассных овчарок и натренировал их по следу крупных обезьян в Московском зоопарке.

Но главное — люди. Нам были нужны зоологи, ботаники, археологи, этнографы, альпинисты, охотники. Основная ударная группа состояла из опытных, закаленных памирцев и серьезных ученых. Во главе одной из партий стали молодые талантливые зоологи И. Абдусалямов и Р. Потапов, много поработавшие на Памире. Другой партией командовали зоологи А. Соколов и П. Стрелков. Археологическую группу возглавлял В. Ранов, уже известный своими работами на Памире. В экспедиции работали многие памирские ботаники. Отряд альпинистов возглавлял мастер спорта В. Устинов. Этнографическую работу взяла на себя А. З. Розенфельд, многие годы работавшая на Памире и прозванная «королевой Ванча».

И вот в первых числах июня, в начале высокогорной весны, развернули работы две партии. Одна должна была обследовать долины Пшарта и Баландкиика, другая — бассейн Сарезского озера.

И само Сарезское озеро, и почти все долины впадающих в него рек были еще совершенно не исследованы. Именно эта дикость и неприступность местности вселяла некоторые надежды.

Сарезское озеро образовалось сравнительно недавно. В феврале 1911 года огромный участок горы обрушился в долину реки Мургаба и погреб под собой кишлак Усой. Над узкой долиной в продолжение нескольких дней стояло сплошное пылевое облако. Дорога вниз по реке была завалена. Когда ветер вынес из узкой щели пылевую завесу, жители окрестных кишлаков увидели на месте селения гигантский каменный завал высотой более полукилометра, перегородивший долину…

Вода реки закрыла галечники, вышла из берегов, затопила поля, потом постройки. Уже одни только вершины деревьев торчали из воды, а она все поднималась. И тогда жители долины, одна семья за другой, захватив с собой все, что можно, ушли, уступив поля и пастбища все поднимавшейся воде.

Через несколько лет озеро вытянулось на шестьдесят километров, а глубина его у завала достигла полукилометра. Берега вновь образовавшегося озера стали круты и неприступны, скалы и движущиеся осыпи, стоявшие над долиной, теперь отвесно уходят под воду. Поэтому на берегах Сареза почти невозможно высадиться, а пройти по ним вообще нельзя никуда. Долины рек, впадающих в озеро, кроме одной — Ирхтской, совсем не посещаются людьми. Они отрезаны от всего мира крутейшими и высочайшими хребтами.

Мы думали: вот в этих заброшенных долинках, выходящих к Сарезу, где, вероятно, есть и деревья, и кустарники, где есть питательные коренья и много животных, мы, может быть, и повстречаем того, кого ищем. Но чтобы добраться до этих мест, нужно перебросить на берега озера людей, продовольствие и какое-то судно. Нужно было решить вопрос, как идти к Сарезу и на чем там плавать.

Идти мы решили трудным, но зато самым коротким путем, а плавать на плоту. Этот плот состоял из двух сигарообразных поплавков, на которые крепился дощатый настил. Поплавки состояли из автомобильных и волейбольных камер, заключенных в брезентовые чехлы. Сзади плота — подвесные моторы. Такой плот легко было вьюками перебросить через перевалы. Он был и грузоподъемным, и почти непотопляемым, а потому давал нам известную гарантию безопасности на очень бурном озере с неприступными берегами.

Начался штурм Сареза. На машине мы подтянули снаряжение как можно ближе к перевалу Казанкуль, насколько могла пройти машина. Отсюда до Сареза надо было добираться с конским караваном.

Как мне было известно и как показала первая же разведка, подъем конского каравана на перевал не представляет больших трудностей. Зато спуск к Сарезу чрезвычайно труден. Приходится идти по круто падающей щели, заваленной крупными скальными обломками и осыпями.

Первый караван добрался до озера с большим трудом. Лошади проваливались между камней, падали, бились, раздирая ноги об острые камни. На следующий день весь состав партии — научные сотрудники и альпинисты, караванщики и рабочие — вышел на постройку хотя бы какой-нибудь тропы. В продолжение нескольких дней с рассвета до темна люди растаскивали камни, засыпали глубокие щели, укрепляли осыпи. Работал и караван. Он доставлял доски, моторы, горючее, продовольствие. Груда снаряжения на берегу озера все росла и росла.

Механик Дамм и проводник собак Голиков начали монтировать плот. Монтировщикам было очень несладко: с крутых склонов то и дело валились камни. Свою маленькую палатку, спасаясь от падающих камней, они прилепили под самыми скалами. Камни падали непрерывно. Раз ночью в небольшое углубление, где накануне спали монтировщики, залетел кусок скалы килограммов на сто. В другой раз камень ударил как раз по тому баллону, который они надували. Баллон подпрыгнул вверх, а оба надувавших его кинулись в разные стороны. Кроме того, здесь было поразительно много скорпионов, если не под каждым камнем, то на два камня по одному скорпиону. Но работали ребята хорошо, самозабвенно. За три дня работы по прокладке тропы лица у всех прямо посерели. Когда они приходили по вечерам в лагерь, страшновато было смотреть на их сбитые, исцарапанные руки, ввалившиеся глаза.

Но люди не унывали. Они мечтали, надеялись, что в какой-нибудь долине, где много кустов, где переплелись смородина и шиповник, где скачут зайцы и сурки, они все-таки найдут т е с а м ы е следы…

Долго шла подготовка к сарезской операции — расчистка тропы, доставка снаряжения. Но вот наконец все необходимое доставлено, плот собран, и мы на плоту!

Первое ощущение поразительно. После многих дней напряженной работы, когда каждый шаг по тропе давался с трудом, а подчас и с риском, не нужно делать никаких усилий… А плот, рокоча моторами, легко движется, и перед нами открываются удивительные, красивые и дикие виды прежде недоступного Сареза. Я много походил и поездил, но должен сказать, что сарезские виды — это явление уникальное.

Теперь плот наш непрерывно обходил все озеро, заглядывал во все бухты, подплывал ко всем долинкам. Он высаживал большие и маленькие группы, и люди, надев рюкзаки, уходили вверх по долинам и склонам в горы. Они заглядывали в каждую нишу и пещеру, они рассматривали все следы, собирали все попадавшиеся кости.

Высоко у гребней, в долинах и на берегу озера появились молчаливые наблюдатели с мощными оптическими приборами. Замаскировавшись в камнях, по нескольку дней лежали они, невидимые и неслышимые. Много интересного удалось подсмотреть их глазам. Они наблюдали, как стая бакланов, растянувшись в цепь, хлопая крыльями, загоняет рыбу в бухты, на мелководье, и здесь жадно ее пожирает. Они видели, как пасутся, переходя с места на место, горные козлы киики, как играют их козлята, как вдруг срываются и бешеным галопом уходят они в недоступные скалы, заметив хищника. Они видели, как ходит медведь, переворачивая лапой камни в поисках жуков и личинок, как с огромной высоты пикирует за рыбой орлан-белохвост.

Зоологи Потапов и Абдусалямов обшаривали в бинокли все склоны хребтов и скалы и брали на учет решительно все живое, что появлялось в поле зрения. Ботаники собирали растения, составляли карту растительности. По озеру, сменяя посты, развозя продовольствие, оборудование, день за днем, мурлыкая моторами, курсировал плот. В ясную погоду, а иной раз и в жесточайшие штормы безотказно и бесстрашно водил его вечно улыбающийся капитан Вилли Дамм.

А по улучшенной нами, но все равно отвратительной осыпной тропе день за днем водили караваны выдающиеся мастера своего дела старики караванщики Тураев и Дадабаев. Машина доходила через перевал Казанкуль до первого лагеря, а оттуда караван непрерывно снабжал всем необходимым сарезскую партию. Все необходимое — продовольствие, горючее — трудом и усилиями караванщиков попадало на берег Сареза.

Трудно было зоологам, альпинистам и ботаникам карабкаться по склонам и скалам с тяжелыми рюкзаками за плечами, на много дней уходить в верховья рек, на хребты. Но район был настолько красивый и интересный, что не только жалоб не было — не было ни одной недовольной физиономии.

А вдали от Сарезского озера, в разных районах Памира, в том числе в глухих, труднодоступных горах, работали археологи.

Ученые считают, что снежный человек, то есть неандерталец, может существовать только в таких местах, где нет и не было предка современного человека — кроманьонца. Значит, сохраниться снежный человек мог только в некоей своей «ойкумене», где современного человека как вида не было прежде и нет теперь. Был ли Памир такой «ойкуменой» неандертальца, Памир, где люди появились позже, чем на равнинах и в низкогорьях? На этот вопрос могли ответить только археологи.

Задачу проясняла находка, сделанная еще за несколько лет до начала нашей экспедиции.

В тот день, когда была сделана находка, в самой суровой долине Памира Маркансу свирепствовал песчаный буран. Странное, неприветливое место Маркансу: голые скалы хребтов по краям, мертвые галечники и песчаные косы по дну долины. В тот ветреный день в долину с перевала спустилась машина. Из нее вышли люди. Они разложили на земле спальный мешок. В него положили немолодого человека. У него были синие губы, он хрипел: у человека сдало сердце. Здесь, на высоте 4100 метров, разреженный воздух беден кислородом. Это был начальник археологической экспедиции А. Бернштам, приехавший на Памир, несмотря на категорическое запрещение врачей. Достали аптечку. Он принял сильнодействующее сердечное лекарство. Кругом стояли сотрудники. Свистел ветер, неслась пыль.

— Ну что вы стоите? — тихо, с натугой сказал он. — Делайте что-нибудь. Ешьте, работайте, ну пойте! Не стойте надо мной! Я еще не покойник!

Сотрудники разошлись. Один из них, археолог Вадим Ранов, задумавшись, ушел далеко по этой неуютной долине. Размышляя о том, что здесь, на этом вечном холоде и постоянном ветре, первобытные люди не могли жить, Ранов неожиданно сделал удивительную находку. Глаза археолога увидели хорошо отделанный каменный скребок…

Вот почему, когда другие отряды нашей экспедиции работали на Пшарте или пробивались на Сарез, археологическая группа начала поиски в долине Маркансу.

Работать здесь было тяжело. Не хватало воздуха. По ночам стояли морозы, а днем непрерывно дул ветер, и почти все время штормовой. Поднималась не только пыль — в воздух летел песок. У всех работавших здесь археологов были потрескавшиеся, кровоточащие губы, воспаленные да и просто поцарапанные щеки, засоренные, красные глаза.

Но зато какая добыча! В Маркансу было обнаружено большое количество орудий первобытного человека. Конечно, все эти орудия были найдены не сразу. После того как был окончен осмотр поверхности земли, начались раскопочные работы. День за днем нужно было снимать слои почвы, бросать землю на грохот, просеивать через него и из того, что не проходило через сетку, отбирать камни, кости, предметы, которые несли на себе следы человека.

Неделя за неделей шли в непрерывном труде, на холоде и ветру, на высоте свыше четырех километров над уровнем моря. И вот постепенно стало ясным очень многое, причем обнаружились совершенно неожиданные вещи.

Что же выяснилось? Действительно в Долине смерти — в Маркансу была открыта большая и долговременная стоянка первобытного человека. Здесь были найдены мастерские — так археологи называют те места, где первобытный человек мастерил свои орудия, где валялись десятки недоделанных каменных орудий, кучи отщепов. Здесь же встречались пятна кострищ — места, где долго был очаг. По-видимому, тут жили охотничьи племена, одевавшиеся в звериные шкуры и охотившиеся с копьем и луком.

Давно жили они тут, за пять, за восемь тысяч лет до нашей эры. Но чтобы доказать, что люди живут здесь давно, чтобы понять, как они жили, потребовалось просеять через грохот, переработать руками десятки тонн земли. Здесь было найдено ни много ни мало восемь тысяч предметов, принадлежавших древним людям.

Из Маркансу археологи двинулись дальше. Такие же стоянки они нашли в Кызылработе, в долине Аличура, по Оксу. Все эти данные говорили одно: люди жили здесь еще в каменном веке, а это значило, что вряд ли здесь мог жить снежный человек.

Но это предположение нужно было еще проверить. Поэтому вторая часть археологических работ была посвящена исследованию пещер. Археологи осматривали все найденные пещеры, пересекали траншеями дно каждой из них и изучали все, что находилось в грунте. И в пещерах не раз были обнаружены следы первобытного человека, но не встречалось никаких следов снежного человека.

Особая удача выпала на долю археологов в долине Шахтысай. Здесь вся внутренняя стенка одной из пещер оказалась покрытой рисунками художника каменного века.

Итак, уже давно на Памире жили наши предки. Они охотились и делали орудия из камня, они оставляли на стене пещеры свои удивительные рисунки. Вывод из этого мог быть только один: существование снежных людей на Памире, даже в самых глухих его местах, становится все более сомнительным…

Хотя от всех этих новостей надежда все таяла, еще рановато было терять ее окончательно. Рановато было хоронить надежду. Нужно было искать. И люди искали.

Из кишлака в кишлак, собирая рассказы местных жителей, двигалась этнографическая группа Розенфельд. В кишлаках, на колхозных фермах, в чайханах или прямо на дорогах этнографы расспрашивали и записывали рассказы древних стариков и молодых памирцев, охотников и пастухов.

Более ста рассказов было записано в самых разных местах. Подавляющая часть их была явно сказочного характера. В этих рассказах чаще всего повествовалось, как снежный человек ищет встречи с силачами-палванами. Встретившись с борцом-палваном, снежный человек на хорошем киргизском языке обычно просит у него табаку, а затем предлагает бороться. Борьба, как правило, продолжается целый день и в одних рассказах оканчивается победой снежного человека, а в других — богатыря-палвана. Если побеждал снежный человек, он уходил довольный. Если же снежного человека валили, то он очень огорчался, плача, убегал в горы и, по некоторым источникам, даже умирал от обиды.

Более реальными были рассказы двух людей, утверждавших, что несколько лет назад они видели какие-то странные следы на Пшарте. Сомнение вызывало лишь то, что один из рассказчиков уверял, будто он был вместе со вторым, а второй категорически заявлял, что был один, первого с ним не было…

Между тем пшартская партия, проработав долгое время в долине Западного Пшарта и не обнаружив никаких следов голуб-явана, перенесла свою деятельность на Баландкиик.

В устье Баландкиика встречались небольшие березовые рощи. Здесь гораздо теплее, больше травы. Здесь была бо́льшая вероятность встретить того, кого мы так старались найти. Ведь и Пронин рассказывал, что именно в этих местах он видел снежного человека.

Баландкиикская группа разделилась на две подгруппы. Одна из них работала на правом берегу реки, а потом ушла через перевал на реку Каинды. В левобережную группу входили альпинисты, и не случайно. Здесь горы состояли из конгломератов. Обвалы тут были обычным, повседневным явлением. Порой стены не нужно было даже трогать рукой или ледорубом — достаточно было резкого крика или топота ног, чтобы сверху начали скатываться камни или целые лавины камней. Только большими, резкими прыжками удавалось уходить от неожиданных камнепадов.

Но зато какие на редкость красивые виды были кругом! За глубокой щелью Баландкиика по вечерам розовым светом горели снега хребта Белеули. Внизу грязно-коричневой лентой извивалась река. В период таяния льдов вода становилась кофейного цвета. Вдоль реки встречались небольшие рощи берез, ива, облепиха. По ту сторону реки крутые, причудливо изъеденные водой и ветром горы напоминали то фантастические постройки, то фигуры неземных чудовищ. Когда спускались сумерки, долину заливала синева, фиолетовые тени ложились на склоны гор, но еще долго не гасли высокие снежные вершины и легкие перистые облака.

Альпинисты дошли до устья Баландкиика. Они осмотрели все склоны и побывали на том месте, где, как утверждал Пронин, он видел снежного человека. Альпинисты и бывшие с ними ученые убедились, что от того места, где стоял Пронин, до того места на склоне, где он видел снежного человека, так далеко, что разглядеть там как следует решительно ничего нельзя.

Пронин, по его рассказу, был на галечниках, расположенных на высоте 2800 метров. Ближайшие снежники на склоне располагаются на высоте не ниже 4000—4300 метров. Это значит, разница по абсолютной высоте составляет 1200—1500 метров. Но нужно еще считать расстояние по склону: ведь он не вверх смотрел, а на склон. Значит, загадочное существо было не ближе чем в 2000—2500 метрах от Пронина. Можно ли было рассмотреть на таком расстоянии волосатость, сутулость? Вряд ли! На таком расстоянии человеческая фигура кажется точкой. Да и точку-то можно увидеть, только если она движется.

К концу августа и окрестности Сареза были тщательно проверены. Изучив весь этот район, прочесав его, просидев десятки дней на многих скрытых пастах и выбросив много приманок, мы могли твердо сказать, что никаких признаков снежного человека на Сарезе нет. Ни в узких долинах, ни на скалах, ни по берегам мы не нашли того, что искали. Не только ни малейших следов снежного человека, но и ни одного места, пищевых ресурсов которого хватило бы, чтобы хоть впроголодь прокормить его.

Зато мы могли радоваться тому, что первыми обследовали фауну бассейна Сареза, первыми видели и взяли на учет всех животных, которые здесь обитают, нашли много нового, интересного. Геоботаники составили геоботаническую карту всего обследованного района.

В последних числах августа, закончив работу, мы выстроили на берегу озера, в бухте Березовой, большой тур, вложили в него записку и отправились в нашу базовую бухту под перевалом Казанкуль. Там мы разобрали плот. Брезентовые чехлы от поплавков, набитые автокамерами, к этому времени оказались совершенно изношенными и рвались, как бумага. Мы уложили во вьюки собранные нами образцы пород, гербарий, шкурки птиц и животных, вскинули на плечи рюкзаки и пошли наверх.

На середине подъема мы остановились.

Прощай, Сарез! Мрачны, но сказочно красивы твои скалистые берега и чиста бирюза твоих глубоких вод. Гордый и недоступный, лежишь ты между могучими хребтами, и ясное памирское небо, как в зеркало, смотрится в твою глубокую синь. Как хорошо, что нам удалось побывать на твоих берегах в ночную бурю и в ясное утро. Прощай, Сарез!

К концу лета наметились безрадостные результаты. Ни пшартская, ни сарезская, ни баландкиикская партии никаких следов снежного человека не обнаружили. И все же этнографы утверждали, что рассказы, имеющие хоть какой-то оттенок правдоподобия, указывают только на Пшарт. Оставалась последняя надежда: еще раз самым внимательным образом обшарить долину Пшарта, причем осмотреть ее, когда все будет покрыто снегом, на котором любое живое существо, имеющее ноги и не имеющее крыльев, должно оставлять следы.

Перед этим я послал машину за старыми друзьями-охотниками. Приехал барсолов старик Уразали, приехал известный охотник Мамат Раханов. Пришел уже полуслепой Ульджачи, пришли молодые охотники.

— Вот какое дело, товарищи! — сказал я. — Целое лето мы ищем голуб-явана. Обыскали Сарез, Пшарт, Баландкиик, бросали приманки, подолгу сидели в засадах. Искали весной, когда был снег, затем все лето. Но ни самого голуб-явана, ни следа, ни волоска его не нашли. Почему это? Все молчали.

— Может, мы плохо искали? Может быть, не там надо было искать?

Никто не отвечал.

— Ну, дорогие друзья, выручайте! Говорите! Вы всю жизнь ходите по горам. Вы-то хоть раз видели когда-нибудь его след?

— Нет! — сказал Мамат Раханов.

— Ну ладно, вы сами не видели! А знаете ли вы такого человека, которому вы верили бы, как себе, и который видел бы голуб-явана или его след?

— Нет! — помолчав, ответили они.

— Ну так как? — спросил я. — Есть он или нет?

— Кирилл! — резко прокаркал старик Уразали. — Кирилл! Шайтан бар? (Черт есть?) Кирилл, шайтан бар! — проговорил он. — Шунда бар и шунда бар (Здесь есть и здесь есть), — и он показал на голову и на язык, а потом добавил: — Голуб-яван такой же! — И все закивали. — Скажи всем! Мы говорим: голуб-явана нет.

— Ну что ж! — сказал я. — Похоже, что так. Попробую в последний раз.

— Где? — спросил Мамат Раханов.

— На Пшарте, — сказал я.

— Кирилл, — сказал Уразали, — не ходи туда. Там сейчас нехорошо.

— Нужно! — ответил я. — А кто-нибудь из вас мне поможет? Кто сходит со мной?

Долго все молчали.

— Я пойду, пожалуй, с тобой, Кирилл, — проговорил Мамат Раханов. — Но только я не караванщик, не рабочий, я старик и я буду только охотник.

— Спасибо, Мамат, — сказал я.

Всего в рейд отправилось нас шестеро: Мамат Раханов, Тайчибек, Султан Таштамбеков, Карвон, Чоршамбе и я. До подножия перевала на Западный Пшарт мы дошли на машине.

В ней было довольно тесно: кроме нас тюки с сеном, ящики с продовольствием, мешки с дровами, три козы и овчарка Инда.

Небо было в рваных облаках, ветер холоден и резок. Шел редкий снег. С каждым километром, который мы проезжали вверх по долине, снег становился все глубже.

В верхней части долины машина уже едва-едва ползла. Она буксовала, давала задний ход, таранила сугробы, вновь давала задний ход и опять шла вперед. Пласты снега неохотно сдвигались, уступая дорогу. Мы бились долго, но около шести вечера, в начинающихся сумерках, остановились. Дальше вездеход идти не мог.

Мы разгрузились, поставили палатки, а перед ними валом свалили тюки сена и мешки с овсом. Но этот вал слабо защищал палатки. Когда налетал ветер, казалось, что их вот-вот сорвет.

На перевал мы начали подниматься еще ночью, а туманным морозным утром наш караван, уже перевалив, пошел по Пшарту. Целое стадо кииков во главе со старым рогачом выскочило на скалы над нами. Я не успел приготовить телеобъектив. Навести его было очень трудно, руки закоченели и дрожали. Зато на следующем повороте долины мне повезло: мы вспугнули и загнали на крутую скальную стенку самку киика. Вот тут мне и удалось взять реванш. Задыхаясь, я залез по заснеженному склону так, что очутился напротив козы и, положив телеобъектив на плечо Султана, несколько раз сфотографировал ее. Неожиданно вернулся вожак стада, и, очевидно по его зову, коза кинулась со скалы и убежала с ним. Смелый козел, подумалось мне, приближаясь к людям, он сильно рисковал…

К вечеру мы разбили лагерь в таком месте, где долина имела всего метров сто в поперечнике. Тут росли кусты более чем в рост человека. Снег покрывал все склоны долины, река текла в причудливом лабиринте наледей. Она кипела, то изливала свои струи на поверхность льда, мгновенно образуя новый ледяной пласт, то с глухим рокотом шла десятками невидимых ручейков в ледяных коридорах. Все трещины и края промоин были покрыты причудливым и нежным кружевом из тончайших ледяных игл. Это застывали пары воды, едва соприкоснувшись с ледяным воздухом.

Я долго ходил, с опаской поглядывая на реку. Кто его знает, где мороз скует и запрет воду, а где она разольется. Но так и не смог решить, на месте мы разбили лагерь или нет.

Уже в сумерках в большой палатке затопили печь. У входа я бросил войлок, скомандовал Инде ложиться и покрыл ее сложенным в несколько раз брезентом.

До этого лагеря один конь едва дошел и лег. Ему было плохо еще прошлой ночью, в лагере под перевалом. А тут совсем стало плохо. Видимо, тутек, горная болезнь.

В палатке тепло, горят свечи. Неприятно только, что несколько банок консервов полопались от мороза. Даже варенье замерзло. Палаток у нас две, печка одна. Когда мы отдали нашу печку в другую палатку и стали укладываться, мгновенно стало так холодно, что свечи погасли, — огонь фитиля не мог растопить стеарин. Мы плотно закрыли вход, расстелили кошму, на нее положили надувные матрасы, сверху двойные спальные мешки, залезли в них и еще покрылись полушубком. Все равно холодно. Очень холодно. На улице, наверное, между тридцатью и сорока.

Ночью покоя не было, заснуть я не мог. Непрерывно с грохотом лопался лед, и шум воды слышался возле самой палатки, точно наледь вскрыло совсем рядом и сейчас нас зальет ледяной кашей. А позже начали отчаянно лаять наши собаки, бились лошади и Инда норовила выскочить из палатки. Это сверху, со склона, подошли волки. Они стояли где-то невдалеке и время от времени подвывали.

И хотя я был уверен, что волки не посмеют напасть на лошадей, каждый раз, когда вой раздавался особенно близко, я не выдерживал, выскакивал из мешка, находил валенки, полушубок и подолгу стоял у входа в палатку, сжимая ружье и вглядываясь в темноту.

Так прошла ночь.

Утро у нас на дне долины наступило поздно. Были слишком высоки горы, и зимнее солнце очень долго не могло подняться выше их и осветить дно долины. Это произошло только в середине дня.

Разбив свой отряд на пары, я разослал их в разные стороны по долинам левобережных притоков. Вооруженные, но с категорическим приказом не стрелять двойки разошлись: Мамат с Тайчибеком — на реку Сасык, Султан с Карвоном — по узкой щели южного склона, я с Чоршамбе — вверх по долине. С нами была Инда.

Медленно, тяжело шагали мы, разглядывая снег. Несколько раз посылал я Инду искать, но она никакие следы не брала: человеческих следов ведь не было, а к следам животных — волков, лис и архаров — она, как и положено овчарке, была совершенно равнодушна. Искали мы целый день. Ничего.

Еще день поисков. Мы обшариваем теперь правобережные притоки. Я настолько привык за это время наблюдать за следами, что, посмотрев на них, даже старому охотнику Мамату Раханову мог рассказать, зачем свернули в сторону волки, почему мирно пасшееся стадо архаров вдруг рванулось вверх и на бешеном аллюре ушло в гору, как мышковала лиса.

На следующий день лагерь снялся, и мы двинулись вниз по Пшарту. На месте лагеря, оскалив зубы, остался лежать мертвый конь. Он пал этой ночью.

Мы идем вниз по обледенелому Пшарту. Теснее и теснее сходятся скальные склоны. Резче, глубже стала щель, по ее дну клокочет река. Она то разливается, покрывая всю долину ледяными пластами, то бьется, дымясь, в глубоких промоинах, то, шурша и звеня, широкой струей бежит по льду. Наш караван идет вниз по долине, то скользя по льду, то поднимаясь на склоны, чтобы обойти глубокие протоки и ледяные нагромождения.

В неподвижном воздухе не шевелясь стояли тоненькие закоченевшие березки. Звенел под копытами лед, шуршал галечник, и в узких теснинах гулкое эхо громко и тревожно повторяло стук кованых копыт. Я посмотрел вперед и оглянулся на товарищей. Они тоже серьезно и тревожно смотрели вперед. Теперь я понял, почему Уразали сказал: «Не ходи, сейчас там нехорошо».

Сюда, на дно теснины, сдавленной с обеих сторон черными скальными стенами, давно не заглядывало зимнее солнце. Пшарт, стиснутый скалами и скованный морозом, местами нагромоздил льдину на льдину, создав стены и завалы, местами оставил глубокие клокочущие провалы, полные воды или ледяной каши. Застывшие ледяные валы создавали ледяные плотины, а за ними копилось полужидкое ледяное крошево, заполнявшее всю долину. Время от времени со страшным грохотом эти плотины лопались, и огромные запасы воды, в сотни, в тысячи кубометров, с шипением устремлялись вниз по долине, выворачивая кусты и деревья, которые мгновенно вмерзали в такие плотины.

Подойдя к первой запруде, мы остановились в раздумье.

— Ну как? — оглядывая товарищей, спросил я.

— Ничего, начальник! — вдруг весело закричал Мамат Раханов. — Ничего, айда! — И резким ударом камчи загнал свою лошадь в эту ледяную кашу.

С плеском один за другим двинулись через широкий разлив воды за запрудой наши кони. По колено, по брюхо, по грудь шли они в ледяном крошеве. Скользили копыта по обледеневшим камням, по льдинам.

Мы то выходили на сухую часть долины под скалами, то вновь загоняли лошадей в мутную ледяную воду. И снова и снова карабкались на обледенелые берега или на льдины.

Пройдя очередную запруду, остановились. У лошадей дрожали ноги и тяжело раздувались бока. И тут почти бесшумно, с каким-то легким шорохом лопнула запруда выше нас, и ледяной вал начал наступать на нас, прижимая к крутой стене. Пронзительно свистя, Мамат бил своего коня камчой. Плеск воды, обезумевшие глаза лошадей. Скользя и спотыкаясь, мы понеслись вперед. Чоршамбе, самый молодой, так растерялся, что закрыл лицо руками и остановился. Я с силой хватил его лошадь камчой, она рванулась, и все проскочили.

Выкарабкавшись на осыпь, мы уже с безопасного места смотрели, как ледяной вал прошел у нас под ногами. Потом мы спустились и опять шли по воде и по камням. Инда каким-то особенно тоскливым взглядом каждый раз смотрела на меня, а потом безропотно кидалась в ледяную воду. На третьей переправе она совсем заледенела, и сосульки стучали у нее на груди и на животе.

Я потерял счет, сколько раз наш караван пересекал глубокие заводи и двух-, трехметровые запруды за ними. Иногда тяжелый ледяной вал то тихо, то с грохотом шел сверху, порой вплотную, на нас, готовый смять и смолоть, и мы то неслись вперед, спасаясь от него, то опять карабкались на осыпь, чтобы пропустить его мимо.

Только поздно вечером мы поднялись на перевал над Чот-Токоем и начали спуск к его зарослям, смутно темневшим на снегу.

Все были измучены до предела, валенки намертво примерзли к штормовым брюкам, у лошадей низ седла, брюхо и ноги были покрыты ледяной броней. Рядом со мной, стуча облепившими ее сосульками, бежала Инда. В эту ночь наш лагерь стоял в густых ивовых зарослях Чот-Токоя. Могучие темные хребты здесь были только полуприкрыты снегом. А там, где Пшарт сливается с Мургабом и устремляется к уже близкому Сарезу, всю долину покрывают заросли кустарников и небольших деревьев. Это, вероятно, самые большие пойменные заросли кустарников на Восточном Памире. Говорят, что именно здесь будто бы видели следы голуб-явана.

Возле нашего лагеря по траве бегает несчастный полузамерзший скворец. Мороз сделал его почти ручным. Он жмется к костру, клюет объедки, которые мы ему бросаем.

Ночью шумела вода в протоке, время от времени с грохотом где-то трескался лед на реке. Возле палатки бродили лошади, и их шаги гулко отдавались в воздухе, точно под замерзшим верхним слоем земли была пустота. Позванивали недоуздки, лошади хрупали травой. У меня в ногах на потнике спала Инда. Этот треск льда и время от времени настораживающаяся Инда создавали атмосферу какого-то беспокойства и тревоги.

Было ясно, что экспедиция заканчивается. Сделано много. И выводы всех наших специалистов совпадали.

Археологи доказали, что люди на Памире жили еще в каменном веке. А снежный человек не мог жить на одной и той же территории с первобытным человеком: человек каменного века вытеснил бы, уничтожил голуб-явана.

Объездив весь Памир и собрав массу сведений о снежном человеке, этнографы выяснили, что многочисленные рассказы о нем существуют уже очень давно. Они пришли к выводу, что это лишь варианты легенды, а не факты. Только вера рассказчиков и ввела в заблуждение тех, кто выдвинул гипотезу о реальном существовании в наши дни снежного человека.

Зоологи, ботаники, этнографы, альпинисты, проводники собак обшарили долины и склоны, фирновые поля и тугаи Баландкиика, Пшарта, Каинды и Сареза. Более чем в тридцати местах мы выбрасывали приманки, более ста дней просидели на наблюдательных постах, работали весной, летом, осенью и вот теперь зимой. Мы сотни раз встречали следы архаров и кииков и сотни раз видели их самих, десятки раз находили следы медведя и ирбиса, волка и лисы, неоднократно видели их и бо́льшую часть животных сфотографировали. Но не нашли никаких доказательств существования снежного человека.

Видимо, больше никаких надежд не было. И мы, и местные охотники не нашли решительно ничего не потому, что недостаточно хорошо искали, а просто потому, что искали того, кто существует только в воображении, в преданиях.

Так, значит, ни к чему были все наши усилия, каторжный труд археологов, героизм наших ребят, с опасностью для жизни плававших по коварному Сарезу? Значит, зря карабкались по крутым склонам альпинисты, сутками, замерзая, сидели на наблюдательных постах зоологи?

Нет, нет и нет!

За этот год вырвано у Памира еще несколько тайн, которые он так упорно берег. Взломаны каменные замки́, запиравшие нетронутые, неисследованные районы Памира. Проложены дороги через труднейшие перевалы. Стерто «белое пятно» с ботанической карты Памира. Теперь мы знаем состав флоры и фауны Сареза и Баландкиика, у нас есть геоботаническая карта. Центрального Памира. Собраны тысячи листов гербария, тысячи насекомых, сотни шкурок птиц, десятки шкурок животных. Прояснился вопрос о жизни первобытных людей на Памире. Выяснено, какие огромные климатические и геологические изменения произошли с тех пор, как на Памире творил художник каменного века.

Утром возле нашего костра все так же безбоязненно бегал в траве скворец, клевал остатки консервов. Было очень холодно, река дымилась. Я с жалостью смотрел на скворца, явно осужденного на гибель.

Потом я поднял товарищей, и, вытянувшись в цепочку, мы, тихо переговариваясь, опять ушли шарить в густые заросли. И мягкий песок, и глинистые такыры, и снег — все было испещрено следами зайцев, волков, лис, ирбиса, манула. Час за часом мы, как гребенкой, прочесывали заросли, то приближаясь к реке, то уходя под скалы. Переправившись через Мургаб, который тут сливается с Пшартом, мы, опять растянувшись цепочкой, двинулись через кустарник, оглядывая каждую протоку, ямку, промоину.

Спустились сумерки. Что-то бело-серое мелькнуло в кустах. Мелькнуло один раз, потом второй, ближе к склону горы, и наконец под скалами, как тень, на камки склона прянул барс. Мы молчали и не стреляли: мы искали д р у г о г о.

Ветер, холодный и жесткий, бросал в лицо сухой снег и песок. Сгущалась тьма, шелестели деревья и кусты, уныло стучали голые ветки деревьев, ударяясь одна о другую. Где-то с грохотом лопался лед. А мы стояли на краю отмели в самом конце чот-токойских зарослей, глядя в узкую, скалистую и безжизненную долину, уходящую к Сарезу.

Все пройдено, все просмотрено, и некуда больше идти.

Прощай, владыка недоступных гор и вершин, прощай, таинственный снежный человек!

Как жаль, как ужасно жаль, что тебя на самом деле нет!