В рамках приличия

Глава 15

— Мария Викторовна, вам теперь нужно собрать весь пакет документов, — Аделина Святославовна, она же одна из самых знаменитых адвокатов города, сидит напротив меня с просто идеальной выправкой и дежурной улыбкой и рассказывает мне, что я должна сделать. — Также уточнить, кто из соседей и знакомых сможет подтвердить все ваши слова. Дети тоже могут быть ответчиками. Только с помощью судебного психолога, чтобы не было давления.

— Я вас поняла, — киваю я и стараюсь, помимо того, что записываю, ещё и запомнить всё, что мне говорят.

— Также я уточнила некоторую общедоступную информацию и поняла, что ваш муж уже давно планировал всё это. Ваше имущество хоть и сложно, но возможно будет оставить за вами. Хочу сразу предупредить вас, — Аделина складывает руки перед собой в замок, и её взгляд становится напряжённым, — это будет сложный и долгий процесс. И это не потому, что я плохой адвокат, а потому, что такие люди, как ваш муж и его мать, не отдают ничего и никому просто так. Они будут делать всё, чтобы вы остались ни с чем. И методы их будут самые разные.

— Я даже не сомневаюсь, — горькая улыбка касается моих губ, и снова к горлу подступает тошнота.

Через столик от нас сидит Соколовский и с кем-то разговаривает по телефону. Я так и не поняла, зачем он поехал со мной, но самое удивительное, что после нашего ночного рандеву, от которого я не могла уснуть до самого утра, Гордей за завтраком расписал нам всем распорядок дня, что ввело меня в шок.

Дети только рады, что их теперь будут доставлять в школу и на тренировки, а после всего — домой. Но меня это не устраивает.

— И можно ещё один совет, как женщина женщине? — спрашивает Аделина и, дождавшись моего кивка, говорит: — Вам бы сейчас не находиться в компрометирующем обществе мужчин. Пускай этот мужчина трижды ваш босс. Не стоит давать лишний повод для того, чтобы ваш муж решил давить на ненужные рычаги.

— Как странно, — усмехаюсь я, но прекрасно понимаю, о чём говорит Аделина. — Изменяли мне, а компрометирующее общество могу завести я.

Аделина отвечает такой же горькой улыбкой и даже на мгновение превращается в обычную уставшую женщину.

— Вы знаете, я так давно работаю с разводами, что иногда мне кажется, что брак — это самая страшная ошибка, которую могут совершить люди, — говорит она совершенно другим уставшим голосом. — Хорошее дело ведь браком не назовут.

Да, очень интересное замечание, и я даже не могу ничего ответить в противовес.

— Но благодаря этому мы можем быть матерями, — решаю хоть что-то сказать в защиту, но понимаю, как же жалко это звучит.

— Вам просто повезло, Мария, — отвечает Аделина. — И, судя по всему, дети у вас и правда замечательные.

Посидев в тишине несколько минут, каждая из нас что-то поняла для себя. А я убедилась в очередной раз, что в любой профессии можно получить выгорание. И мне даже жаль Аделину, что ей приходится сталкиваться только с мрачной стороной этого мира.

Развод — это всегда чья-то боль. Обиды, нервные срывы, и чаще всего — это женщины.

— Даже странно, что Соколовский решил снова обратиться ко мне, — уже собирая свои вещи в портфель, как бы невзначай бросает Аделина.

— Почему? — спрашиваю на автомате и совсем не ожидаю её ответа.

— Когда-то я занималась и его разводом, — отвечает Аделина, вгоняя меня в шок. — И это было одно из самых ужасных дел, что я когда-либо вела. Да ещё и выиграть его так и не смогла. Гордею пришлось отдать своей бывшей добрую долю всего, что у него было. А ведь это она ему рога наставляла на регулярной основе.

— Это ужасно, — произношу я севшим голосом и перевожу взгляд на Соколовского, что как раз в этот момент смотрит на меня.

— Всё бывает, — говорит спокойно Аделина. — Тогда мы договорились. Я сама займусь передачей всех документов в суд. От тебя только требуется, чтобы ты мне всё вовремя высылала на почту. До встречи, — она прощается со мной и, махнув Соколовскому, уходит из ресторана.

А я пребываю в каком-то лёгком шоке. Я же даже никогда не интересовалась личной жизнью Соколовского. Для меня он холостяк, который уже и не изменит своих устоев. А все его похождения — это блажь.

Мама всегда тыкала в то, что если мужчина до сорока лет не женат, то это не проблема женщин, это проблема мужчины. Значит, с ним что-то не так.

Но получается, что у Соколовского был такой опыт. И не просто опыт. А ведь я думала, что он ничего даже понять не может. И все эти Кати-Вали-Гали только его загоны. Не может он быть верным. Не заложена в нём эта функция.

Да и как на мужчину я на него просто не смотрела, как бы девчонки мои не подкалывали меня. Все те мысли, которые где-то зарождались ещё с начала моей работы на Соколовского, жестоко обрубала. И ведь я убедила себя, что счастлива.

Самовнушение — это не панацея! Теперь я могу это смело заявить. Нельзя жить только на том, что сама себе нарисовала. Ничего не получится из этого. Вся картинка со временем потрескается, и кусочки её ранят. Причём ранят всех и сразу.

— Машенька, ты пообедала? — спрашивает Соколовский, слишком неожиданно оказываясь рядом.

Я настолько погрузилась в свои мысли, что не услышала, как он подошёл.

— Я не хочу, спасибо, — улыбаюсь Соколовскому, смотря на него совершенно другим взглядом.

— Ну нет, — качает он головой, присаживаясь рядом. — Мне нужно, чтобы ты была полна сил и энергии.

— Гордей Захарович, вы меня простите, но я вынуждена буду просить вас, чтобы вы меня отпустили домой пораньше, — и пока я всё это говорю, выражения лица Соколовского превращается из расслабленного в напряжённое.

— Машенька, что-то не так? — спрашивает он серьёзно.

— Всё нормально, — отвечаю я. — И я благодарна вам за то, что вчера забрали нас к себе. Но сегодня мы поедем с детьми домой.

— Машенька, — Соколовский напряжён так, что даже воздух вокруг нас меняется, — сегодня вы точно никуда не поедете. И не потому, что я тиран и не выпускаю прекрасных девушек из своей башни. Ваша квартира ещё не приведена в порядок.

— Гордей… — но договорить мне не дают, перебивая, да ещё и накрывая мою руку огромной мужской ладонью:

— Машенька, я не маньяк и насильно никого удерживать не буду, — голос ровный, но напряжение не уходит. — Но мне так спокойнее. Да и тебе, как заботливой маме, нужно в первую очередь подумать о детях.

— Я о них и думаю, — вставляю я нервно. — Что они подумают обо мне? Какая же я мать, что привела их в чужую квартиру…

— Ну квартира, может быть, и чужая, а вот я твоих детей знаю намного лучше, чем твой муженёк, — отвечает Соколовский, снова перебивая.

А вот это больно. И не пойму, почему я чувствую это. Хочу выдернуть руку, но Гордей не отпускает. Его взгляд какой-то странный, или я просто не привыкла замечать на себе их.

— Гордей Захарович, мой муж…

— Бывший! — снова перебивает он.

— Да перестаньте меня перебивать, — злюсь я. — Он ещё не бывший, хотя смотря с какой стороны посмотреть, — добавляю и сама понимаю, что права. — Каким бы он ни был, он отец моих детей.

— Биологический, — и снова эта раздражающая вставка.

— Соколовский, — не выдерживаю я и впервые позволяю себе назвать босса при нём же по фамилии.

— Давай сыграем в игру: я тебе сейчас называю пять фактов о Даше и Гоше, а потом ты уточняешь их у своего… бывшего, — со злостью произносит босс, но злость эта появляется в его голосе только при упоминании о Сергее.

— Не нужно, — шепчу я, и не потому что боюсь.

Точнее, я боюсь! Боюсь того, что Гордей и вправду знает обо мне и моих детях намного больше, чем Сергей.

А внутри от осознания, что я столько лет жила с человеком, которому абсолютно всё равно на меня, на детей, на семью, всё покрывается ледяной коркой. Сергей жил только для себя. И сейчас продолжает так делать.

— Давай пообедаем, Маш, — не приказывает, не утверждает, а именно просит Соколовский.

Смотрю на него несколько секунд и наконец-то заставляю себя кивнуть. Соколовский расплывается в такой улыбке, что у меня сердце удар пропускает. А так вообще может быть?

Он подхватывает мою руку и целует её тыльную сторону, не сводя с меня взгляда. Всё слишком сложно и странно. Но я ведь просто пообедаю. Это же не нарушает рамок приличий.