В рамках приличия

Глава 27

— Стоять! — произношу громко и чётко, понимая, что эта… даже не знаю, как её назвать, разворачивается и уходит.

— Это ты мне? — новая жена моего бывшего мужа замирает и медленно оборачивается.

— Ну не себе же, — отвечаю дерзко. — Это что? — указываю пальцем на Воронова и пытаюсь засунуть свою совесть, которая сразу начинает поднимать голову, куда подальше.

— Машенька, — севшим голосом произносит Сергей, и я наконец-то смотрю ему в глаза.

Похудевший, осунувшийся, небритый. Под глазами синяки. Видно, что ему больно, но… Как бы дико ни звучало, меня это не трогает. Больше не трогает. И этот его взгляд побитого пса, который вернулся в дом, где сам же откусил руку хозяину, за милостыней.

— Я Мария Викторовна, — говорю ему уверенно и спокойно. — Машенькой я перестала быть для тебя тогда, когда ты перестал быть для меня мужем. И это случилось задолго до официального развода. Так что теперь, — я обхожу коляску, разворачиваю её к этой разодетой даме, — это твоя забота. Захотела чужого мужа, должна теперь понимать, что хотеть тебе с ним всё. Где выход из подъезда, ты знаешь.

Разворачиваюсь и иду в квартиру.

— Это и моя квартира тоже! — вопит Сергей. — И по закону я теперь могу в ней жить.

Оборачиваюсь к нему и не вижу в Воронове ничего, что могло бы вызвать хотя бы долю уважения и жалости.

— По закону ты можешь претендовать на место в доме инвалидов. Хотя о чём это я, — хлопаю себя по лбу и откровенно язвлю. — У тебя есть прекрасная мамочка, которая всегда любила и желала сыночке только лучшего. Вперёд.

— Она выгнала меня! — уже истерично орёт Сергей, а мне так противно становится.

— Я тебя поздравляю, — улыбаюсь ему, совершенно не удивленная его словами. — Теперь ты на собственной шкуре испытал всё то, что испытывала я все эти годы.

— Ты что, больная?! — вот теперь вопит уже и эта белобрысая курица. — Ты оставишь мужа в подъезде?

— А это не мой муж, — бросаю через плечо и вхожу в квартиру, быстро закрывая дверь.

Трясущимися руками беру мобильный и набираю Даше, чтобы она не вздумала сюда ехать. Не хватало ещё и дочери вот этот позор увидеть!

Дочь быстро берёт трубку и без лишних вопросов говорит, что тогда едет сразу домой. Она слишком повзрослела после всех событий, что произошли в нашей жизни последние годы.

В голове шумит, тело подрагивает, а мысли разбегаются в разные стороны. Всё же очень сложно вытравить из себя заложенные воспитанием правила, что слабым нужно помогать, нужно прощать, нужно… Только кому это нужно? Мне? Сомневаюсь.

Но почему же тогда так плохо?

Оборачиваюсь, смотрю в глазок и застываю шокировано. Коляска с Сергеем стоит посреди пустой лестничной площадки. Его голова опущена. Руки просто лежат на коленях. А его любимой, нескучной, идеальной женщины — нет!

Заставляю себя оторваться от двери и иду на кухню. Наливаю воды в стакан и подхожу к окну. На улице дождь, а у меня внутри полное непонимание.

Хотя почему же непонимание, всё вполне логично! Всё, что сеял Воронов, то теперь и собирает. Только почему же плохо мне?

Звук входящего звонка разрывает тишину квартиры слишком неожиданно, что заставляет вздрогнуть. Подхожу к мобильному и читаю на экране имя Гордея. Смотрю, но не могу поднять трубку.

Когда экран гаснет, я осознаю, что так и не приняла вызов. Беру мобильный, чтобы перезвонить, но здесь в дверь снова раздаётся звонок.

— А ведь сегодняшний день должен был закончиться совершенно по-другому, — шепчу сама себе и иду открывать.

Но только в этот раз уже смотрю в глазок.

— Гордей, — выдыхаю я и быстро открываю дверь.

Первое, что я чувствую, это его крепкие объятия. Его запах, его дыхание на лице, его грохочущее сердце под моей ладонью.

— И почему, стоит мне тебя оставить ненадолго, как вокруг тебя всякое вороньё собирается, — шепчет Гордей, а я расслабляюсь.

— Быстро же ты нашла замену, — слышу я язвительный голос Сергея.

Замираю от этих слов и чувствую, как поднимается злость.

— Замену? — вырывается у меня вопрос.

— Воронов, а я смотрю, тебя жизнь ничему не научила, — Гордей разворачивается так, что прикрывает меня собой и не даёт выйти. — Ты столько лет делал больно своей законной семье, вытирал об неё ноги, а сейчас приполз сюда, как побитая собака, которая решила найти что? Жалость? Сочувствие?

— Это моя семья, — шипит Воронов. — А ты влез…

— У тебя нет семьи, Сергей, — перебивает Воронова Гордей. — И никогда не было. Это моя семья. Моя женщина и мои дети.

И столько уверенности и силы в словах Соколовского, что я теряюсь.

— Ты что, готов питаться объедками? — мерзко хохочет Воронов. — Б/у?

Шаг, и Гордей сжимает на шее Сергея ворот свитера.

— Не в моих правилах марать руки об инвалидов, но я готов их нарушить прямо сейчас, — голос Соколовского наполнен леденящим холодом. — Хотя, знаешь, я поступлю по-другому. Тебя проводят в ближайший дом-интернат.

— Ты идиот?! — заорал Сергей.

— Ну что ты, я тебе делаю одолжение, — Гордей отпускает Воронова и брезгливо вытирает руки о платок, что достал из кармана. — Даже могу поспособствовать оформлению пособия. Или можешь валить на все четыре стороны. Или сразу на вокзал, к таким же, как и ты.

Я смотрю на всё это и не могу сказать и слова. Почему, когда рядом Гордей, я перестаю соображать? Он будто отключает во мне какую-то функцию.

— Ты себя решил почувствовать благородным за счёт меня? — язвит он.

— О нет, — усмехается Гордей и разворачивается ко мне. — Я не хочу, чтобы моя любимая женщина думала о ком-то, кроме меня. Слишком уж воспитанная и слишком правильная она у меня.