16

Самое нудное время года в Ленинграде — долгая осень, часто продолжающаяся до самого Нового года. Бесконечно льет дождь, низкое серое небо давит на человека, и все ожидания первого снега оказываются тщетными. Если он и выпадает, то вперемешку с холодным дождем, тут же превращаясь в грязную кашицу, стекающую в решетчатые люки вдоль тротуаров. Наверное, это лучшее время для творчества: сиди себе в теплом, уютном кабинете при ласковом свете настольной лампы.

Иногда забегут пришедшие из школы дочка, младший сын, а старший, отслужив в армии, уже настолько самостоятелен, что снисходит до беседы с родителями только если его о чем-то спросят.

Каждый раз, глядя на своих детей, Гэмо мысленно казнил себя за то, что не уделяет им достаточно времени, переложив бремя воспитания на мать. Даже летом, когда удавалось поехать в южный Дом творчества, побездельничав несколько дней, Гэмо садился за очередную рукопись.

Легенда о Ките и Первой Женщине, которую предполагалось развернуть в долгое повествование, где можно было рассказать о древних обычаях, ритуалах и сказаниях, неожиданно превратилась в довольно стремительный рассказ, уместившийся в пять печатных листов. Закончив рукопись, Гэмо послал ее в «Новый мир», не особенно надеясь на издание, считая свое произведение только подступом к серьезной книге. Ответ пришел удивительно быстро, и повесть «Когда уходят киты» с подзаголовком «современная легенда» довольно скоро появилась в печати, вызвав неожиданно теплую и хвалебную прессу, вышли и переводы на другие языки.

Гэмо испытывал чувство некоторого недоумения: те произведения, которые он считал проходными, написанными для того, чтобы заполнить паузу, порой привлекали большее внимание критики и читателя, и в них даже находили большой философский смысл, как было с «Китами». Сам же он, положа руку на сердце, ни о чем таком особенном не думал, сидя за пишущей машинкой, не делал никаких попыток глубокого философского осмысления. Да, случалось, что переживал волнение, внутренний подъем во время работы, то, что, вероятнее всего, называлось вдохновением, но такое бывало достаточно редко, а само писание было довольно тяжкой и изнурительной работой.

И все же эти спокойные утренние часы корпения над бумагой были счастливейшими часами, особенно когда неожиданно выяснялось, что написано было произведение, которое «по-новому заставило взглянуть на богатейшую сокровищницу устного народного творчества арктических народов».

Книга была представлена на государственную премию СССР, но Гэмо не обольщался и на этот счет: за годы литературной работы он неоднократно выставлялся на премии, но каждый раз окончательный список оказывался без его имени. Многие читатели и даже издатели считали его лауреатом, более того, платили ему высшую ставку гонорара, но заветной медали у него не было.

— На этот раз могут дать, — сказал опытный Леонид Фаустов, знаток закулисных сторон литературной жизни.

— А если и вправду тебе дадут Государственную премию? — предположила Валентина. — Может, тогда купим дачу?

— Лучше автомобиль, — подал голос старший сын.

— Насчет дачи — большая проблема, — сказал Гэмо. — Я тут интересовался у нас в Союзе. Партийное руководство считает, что советский человек, а тем более писатель не должен обрастать собственностью. Мол, надо расширять сеть Домов творчества и профсоюзных домов отдыха.

— Я всегда мечтала иметь собственный домик, хоть небольшой, — произнесла Валентина.

Несмотря на обилие Домов творчества и литфондовских казенных дач, каждое обращение за путевкой или наем дачи сопровождался разного рода бюрократическими процедурами, а мечта об отдельном домике грела душу и самого Гэмо. Иногда высшее партийное начальство снисходило и давало разрешение на покупку готовой или строительство новой дачи. Некоторые деятели театра, кино даже не стеснялись намекать на то, что предпочли бы ордену или премии разрешение построить или купить собственный дом.

Чтобы убедиться в том, что написал нечто стоящее, Гэмо заново перечитал «Китов». Вместо ожидаемых глубоких философских обобщений, он с щемящей болью в душе вспомнил уже давно несуществующую ярангу в Уэлене, ранний, весенний утренний обряд Опускания Байдар. Он происходил в ранний час, не столько согласно старинному обычаю, сколько из соображений безопасности: надо провести жертвоприношение и произнесение молитв подальше от глаз русских жителей Уэлена, особенно представителей властей Чукотского района.

От сладкого сна долго не хотелось отрываться, выходить в прохладный чоттагин, пахнущий теплой собачьей шерстью и дымом костра. Бабушка откуда-то доставала сберегаемые всю долгую зиму, даже в самые голодные дни, когда соскребали со стенок мясной земляной ямы и варили вонючую жижу, куски вяленого оленьего мяса, полосы желтого сача и все это мелко резала на широком деревянном блюде.

Дядя Кмоль облачатся в тонкую пыжиковую кухлянку с белым горностаем на спине. Такой же горностай с длинным хвостиком, заканчивающимся черной кисточкой, висел на спине кухлянки Гэмо. Все эти действия и приготовления происходили при полном молчании, и люди обменивались лишь самыми необходимыми словами. Те же действия, очевидно, происходили и в других жилищах Уэлена, и когда они выходили из яранги, цепочка людей уже тянулась к морскому берегу. Молодые люди отвязывали байдары, проведшие всю зиму на высоких вешалах. Засохшая кожа гремела, как оторвавшийся железный лист на крыше школы. Снятые байдары торжественно и медленно несли на берег моря, где их обкладывали затяжелевшим весенним снегом. Снег будет медленно таять и смачивать сухую, туго натянутую кожу, и к тому времени, когда море освободится от льда, она станет снова эластичной и тягучей, не боящейся острых краев плавающих льдин.

Но самый главный для Гэмо и его сверстников момент наступал, когда начиналось кормление Морских Богов.

Жертвенная пища Богам разбрасывалась сразу из нескольких довольно вместительных деревянных блюд. Надо было опередить собак и схватить как можно больше кусков вяленого оленьего мяса, кубиков желтоватого сала. Строго говоря, Богам ничего не оставалось, так как собаки сжевывали даже верхний слой снега, чуть пахнущий жертвенным угощением. Гэмо как-то спросил об этом бабушку, и она с улыбкой пояснила, что Богам вообще-то не нужна эта жертва. У них довольно и мяса, и жира. Но человек, отдавая им самое сокровенное, сохраняемое даже в самые голодные дни, показывает: они, то есть Боги, тоже должны делиться своим последним, точно так же, как делает это зависимый во всем от них человек.

Вдохновленный успехом легенды о Ките-Прародителе, Гэмо написал еще одну повесть-легенду — «Тэрыкы». Об унесенном в море на дрейфующей льдине охотнике, превратившемся в заросшего шерстью оборотня. В детстве Гэмо часто слышал о том, что тэрыкы видели то там, то тут, и даже рассказывали, что такое существо поймали пограничники науканской заставы, ранили и заперли в угольный сарай. Но когда пришли на следующего утро, то увидели вместо тэрыкы обыкновенного человека, одетого в пыжиковую кухлянку, но уже мертвого…

«Тэрыкы» была напечатана в журнале «Дружба народов», но почти не привлекла внимания критиков, занятых произведениями, где выводился представитель новой исторической общности — советский человек.

И снова для Юрия Гэмо наступило время междукнижия, которое он заполнял поездками на Чукотку и размышлениями о будущих книгах.


— Вам никогда не приходилось ощущать как бы собственного раздвоения? — спросил Незнамов Зайкина.

Они как раз пересекали Литейный проспект, направляясь пешком в Музей этнографии, что примыкал к Русскому музею на площади Искусств.

— Сколько угодно, — не задумываясь, добродушно ответил Зайкин. — Особенно с похмелья. Знаете, в моей жизни бывали такие моменты, когда приходилось крепко закладывать, особенно, когда сдавали очередное изделие. После многих бессонных ночей, надежд и разочарований, кажущихся и подлинных открытий, трепетания перед большим партийным — центральным и областным — начальством, перед Министерством обороны, командующим и еще черт знает кем — требовалась разрядка. Наш главный завод в Северодвинске, теперь это не является военным секретом. Так вот скажу вам, уважаемый Георгий Сергеевич, там умеют держать удар. Я имею в виду алкогольный. Что чистый спирт, что водка — для крепких северных парней — ерунда… Вот тогда, на следующее утро, просыпаясь у себя в номере, чувствуешь, что это не ты. Ты остался где-то в другом месте, во вчерашнем дне, а на койке лежит странное склизкое существо, которому по ошибке всунули в растрескавшуюся башку твои разжиженные алкоголем мозги…

Это, конечно, совсем не то, что имел в виду Незнамов, задавая вопрос. Сам он ни разу в жизни не напивался, хотя мог иной раз пропустить рюмку-две за вкусным обедом, любил хорошее пиво.

Он понял, что расспрашивать Зайкина о том, что он на саном деле подразумевал, не имело смысла.

Полюбовавшись на памятник Пушкину работы известного ленинградского скульптора Михаила Аникушина, Зайкин заметил:

— Это лучший памятник поэту. Лучше московского, который стоит перед кинотеатром «Россия». Вы помните памятник Ленину на Московском проспекте? Потому что их ваяла одна и та же рука.

В музейном сумраке Незнамова всегда охватывало какое-то кладбищенское благоговение, и он, понизив голос, спросил у служителя, где отдел Сибири.

Он оказался довольно обширным. Отказавшись от услуг экскурсовода, приятели пошли к чуму, на пороге которого сидел муляж тунгуса с трубкой в руке. Орудия труда, вывезенные русскими путешественниками из дальних окраин Сибири и Севера, утварь, одежда, нарты и даже целая кожаная байдара производили впечатление какого-то ненужного хлама, тщательно отобранного мусора. Возможно, что такое впечатление создавалось тем, что все эти предметы находились не в работе, не в пользовании живого человека, а являлись музейными экспонатами. На всех них лежала печать явной мертвечины, и Зайкин, искренне заинтересовавшийся устройством кожаной байдары, не понимал своего спутника, который тянул его к стендам, где были выставлены изделия мастеров знаменитой Уэленской косторезной мастерской. Костяные фигурки животных, птиц, охотников в полном снаряжении, выточенном с удивительной точностью, целые собачьи и оленьи упряжки, модели кораблей, казалось, еще хранили тепло прикосновения крепких рук мастеров.

Посетителей в музее оказалось всего несколько человек, и служитель несколько раз подходил и спрашивал, не нужны ли какие-нибудь разъяснения. Незнамов поинтересовался, есть ли в музее экспонаты, отражающие современные культурные достижения малых народов Севера.

— Конечно есть! — с готовностью ответил служитель и повел их на другую половину огромного выставочного зала.

В основном, здесь были фотографии. И старые, пожелтевшие, первых советских времен, и новые, глянцевые, цветные. Здания школ, панорама первой чукотской культбазы в заливе Лаврентия, портреты культурных, деятелей, художников, писателей.

— А вы не знаете такого чукотского писателя — Юрия Гэмо?

Служитель близоруко склонился к стендам, прочитал имена и пожал плечами.

— Может быть, он в фондах. Он из молодых?

— Да нет, примерно такого возраста, — Незнамов показал на портрет нивхского писателя Владимира Санги: вдохновенное лицо на неожиданно тонкой, высокой шее.

— Может быть, он ученый, лингвист? — предположил служитель и объяснил. — В принципе, в нашем музее не должно быть портретов живущих писателей и деятелей науки и культуры, но в данном случае Владимир Михайлович настоял и убедил нас, что в этом ничего плохого нет.

— Кто такой Владимир Михайлович? — спросил Незнамов.

— Санги.

Незнамов еще раз посмотрел на портрет. Писатель смотрел на него холодно и строго.

— Может быть, он и прав, — пробормотал Незнамов.

Выйдя на улицу, Незнамов вздохнул широкой грудью, но Зайкин, похоже, был очень доволен.

— Как мало мы знаем о своих же согражданах! — сокрушался он. — Какие-то казенные сведения о великих успехах в строительстве социализма и коммунизма… С какой гениальной точностью они рассчитали остов кожаной охотничьей байдары! Ведь, насколько мне известно: у них не было письменности. Значит, все расчеты и чертежи, если можно так выразиться, они держали в уме и руководствовались только опытом и интуицией. А эти художественные произведения! Интересно, вы заметили, что по мере приближения к современности художественная выразительность у них понемногу исчезает и появляется пресловутый социалистический реализм? По-моему, нет худшего симбиоза и более неестественного союза, чем социалистический реализм и искусство первобытного человека!

Незнамов слушал своего друга, внутренне соглашаясь с ним, поскольку он тоже почувствовал налет фальши в некоторых изделиях молодых мастеров уэленской мастерской, однако он бы не мог выразить свои мысли с такой точностью, как Зайкин. Все же он — кандидат технических наук, лауреат Государственной премии!


— Знаешь, — как бы удивляясь этому обстоятельству, — сказал Гемо секретарь Ленинградской писательской организации Анатолий Черепов, — а тебя оставили в заключительном списке соискателей Государственной премии!

Гэмо знал окольными путями, что ленинградские писатели и отдел культуры Обкома КПСС не поддержали его кандидатуры. Правда, и против активно не выступили. Просто не послали каких-то необходимых бумаг, но, тем не менее, культурная секция Комитета по премиям, в составе которой были не только писатели, но и художники, музыканты, актеры, кинематографисты, сделала все, чтобы Гэмо остался в списке. Опять же знающие люди намекнули, что это практически означает, что Государственная премия у него в кармане.

Все это скорее пугаю, чем радовало Гэмо. Но, главное, в таком состоянии напряженного ожидания он совершенно не мог работать, не мог выдавить из себя ни строчки. Валентина несколько раз спрашивала его о причине такого необычного состояния и, когда услышала признание, улыбнулась:

— Нашел из-за чего переживать! Мы жили без премии и дальше прекрасно проживем. Тебя и без нее считают хорошим писателем, и боюсь, что это может только осложнить тебе жизнь.

— В каком смысле?

— Будешь чувствовать себя обязанным.

— Кому?

— Партии и государству… Как это говорится: только благодаря заботе Коммунистической партии, ее Центрального Комитета и Советского правительства, малые народы Севера вырвались из темноты и невежества и стали на путь строительства светлого будущего… Я-то видела это светлое будущее.

Несколько раз Гэмо брал Валентину с собой в путешествия по Чукотке. То, что она увидела там, повергло ее буквально в шок, и она сказала:

— Они же вымрут, если будут так пить!

Гэмо настолько привык видеть своих земляков большей частью пьяными в районном центре бухты Провидения, в выходные дни в селах, что восклицание жены даже несколько обидело его, и он заметил:

— Русские тоже пьют…

— Русский выпьет и проспится… А потом, нас все-таки миллионы. А чукчей и эскимосов всего-то полтора десятка тысяч человек! Как же вы не видите всего ужаса, что творится вокруг?

Валентину особенно коробило и возмущало отношение приезжих к местному населению, их нескрываемое пренебрежение и высокомерие по праву покорителей Севера и первопроходцев, и роль при этом партийной и советской администрации.

— Знаешь, те твои соплеменники, которые пригрелись у власти, — сказала Валентина, — предают собственный народ. Они заботятся о своем благополучии больше, чем о своем народе.

— За свои посты держатся крепко.

— Потому что они зависимы от приезжего начальства… Если их выгонят из райкомов и райисполкомов, они пропадут, потому что больше ничего не умеют делать. Они уже не охотники и не оленеводы, изнежились в благоустроенных квартирах.

— Если я получу премию, — сказал Гэмо, — у меня будет больше возможностей влиять на дела на Чукотке… А может быть, мы вообще переедем туда.

— А вот этого тебе делать совершенно ни к чему, — решительно возразила Валентина. — Ты и так много времени проводишь на родине. А вот если поселишься постоянно — тебя или споят, или сотрут в порошок.

— Ну почему?

— Потому что для местного начальства ты неудобный человек! Ты что, не понимаешь, почему они так носятся с тобой, исполняют любую твою просьбу? Потому что ты побыл здесь — и уехал, а они остаются. И еще: времена, когда сюда приезжали романтики и подвижники, давно ушли в прошлое. Скажу больше — сюда приезжают далеко не самые лучшие люди.

Гэмо слушал жену и удивлялся тому, как она быстро разобралась в чукотских делах, и теперь он вспоминал, что местное начальство часто относилось к ней с большим вниманием, чем к нему самому. Несколько раз предлагали сшить что-то из меха в Провиденском кожзаводе, приглашали на склады, где можно было одеться с ног до головы во все дефицитное, но Валентина держалась стойко, отклоняя все заманчивые предложения и ссылалась на то, что у нее нет денег. Тогда щедро предлагали взаймы, благо северяне получали большие деньги, но слышали в ответ: нечем потом отдавать.

— Премия все же дает многое, — продолжал мечтать Гэмо. — Прежде всего — переиздания. А это деньги. На них, например, можно купить или построить дачу…

Мечта о даче была слабостью Валентины, и она соглашалась, что Государственная премия им не будет лишней.

А между тем благоприятные предвестия доносились отовсюду. Оба литературных издания — «Литературная Россия» и «Литературная газета» поместили обширные хвалебные статьи о творчестве Гэмо, по радио часто звучали его произведения, телевидение приглашало на разного рода передачи, брали интервью.

Снег не удерживался на асфальте, и город никак не мог обрести праздничного вида. Обилие красных флагов и транспарантов, расцвеченный вымпелами на вечной стоянке революционный крейсер «Аврора», гирлянды электрических лампочек, развешанных поперек улиц, грязная снежная жижа, с журчанием уходящая в канализацию… и непрерывный дождь со снегом не способствовали праздничному настроению жителей колыбели революции.

Решение Комитета по Государственным премиям объявлялось в канун годовщины Великой Октябрьской социалистической революции, и, разумеется, Гэмо ожидал этот день с таким нетерпением, что потерял и сон, и аппетит. Несколько раз порывался выпить, но нежелание показать свою слабость перед женой удерживало его.

Гэмо уселся перед телевизором ближе к девяти часам, когда транслировалась информационная программа «Время».

Пропуская мимо ушей сообщения о трудовых успехах страны, коллективов трудящихся, посвятивших свои достижения наступающему главному празднику страны, он весь напрягся, когда диктор торжественным голосом начал читать постановление Центрального Комитета КПСС и Совета министров о присуждении Государственных премий в области литературы и искусства. С каждым произнесенным именем сердце у Гэмо сжималось до боли. Но вот были названы все новые лауреаты, а своего имени он так и не услышал. Может, он пропустил в волнении?

Всю ночь он ворочался в постели, а поутру, едва дождавшись открытия киосков, отправился за газетами. Накупив ворох центральных и местных, еще в лифте начал разворачивать их.

Потом, уже дома, закрывшись в кабинете, Гэмо изучил Постановление от первой до последней строчки, словно его имя каким-то образом могло затеряться среди других счастливчиков. Он даже изучил списки тех, кто получил премии за кино, архитектуру, живопись и музыку: может, его по ошибке отнесли не туда? Но тщетно. Не было даже близкого намека на его имя. Еще раз, внимательно прочитав список писателей, удостоенных высокой премии, Гэмо обратил внимание на то, что в нем возникло имя узбекского поэта Рамза Бабаджана, которого ранее, в предварительных списках не было. Ясно было, что оно появилось в последнюю минуту и Комитет отдал узбеку предпочтение перед чукчей.

От чувства обиды, унижения слезы подступили к горлу, и на вопрос Валентины, что случилось, он молча протянул газету.

— Я другого и не ожидала, — спокойно сказала она. — Удивительно не то, что тебе не дали премии, а то, что ты так переживаешь… Хочешь вина?

— Нет уж! — громко, почти криком ответил Гэмо. — Я не буду из-за этого напиваться! Как-нибудь переживу!

— Вот и молодец! — весело произнесла Валентина. Она с одобрением посмотрела на мужа, и у Гэмо несколько отлегло от сердца.

Нельзя сказать, что Гэмо так уж равнодушно пережил свою неудачу. Обида сидела глубоко в сердце и, бывало, неожиданно давала о себе знать.

После Нового года Гэмо был в Москве по издательским делам. Он зашел в Союз писателей и на просторной площадке второго этажа Правления столкнулся с Георгием Мокеевичем Марковым, тогдашним председателем Союза писателей и заодно Комитета по Государственным премиям.

Он тепло поздоровался с Гэмо и пригласил к себе в кабинет. Попросил секретаршу принести чаю. Спросил о творческих планах, об изданиях. Когда был выпит чай, Георгий Мокеевич виновато произнес:

— С твоей премией получилось вот что. Список уже лежал на подписи у Председателя Совета министров. Но тут позвонил Первый секретарь ЦК Компартии Узбекистана и сообщил, что республика в этом году собрала рекордный урожай хлопка. Надо отметить и узбекскую литературу, которая сыграла не последнюю роль в поднятии трудового настроения хлопкоробов… Вот так… Политика, ничего не поделаешь… В следующий раз, обещаю, я все сделаю, чтобы тебе дали премию. Ты ее заслужил давно.

Гэмо вздохнул и сказал:

— Ничего не выйдет.

— Почему? — удивился Георгий Мокеевич.

— Потому что на Чукотке никогда не вырастет хлопок!


Незнамов уже не искал самого Юрия Гэмо, даже его следов, а лишь пытался себе представить его городское окружение. Он отказался идти в другой Музей этнографии, Кунсткамеру, где, по словам Зайкина, находился хороший отдел первобытных народов не только Сибири, но и всего остального мира.

— Как-то все это не очень хорошо, — заметил Незнамов.

— Что не хорошо? — не понял Зайкин.

— Представьте себе музей, где экспонатами были бы мы с вами… Муляжи, или чучела, или восковые фигуры с табличкой: «Интеллигенты времен перестройки и возникновения рыночных отношений в России».

Зайкин немного подумал и согласился: — Да, верно: это не очень хорошо… Мне как-то это не приходило в голову.

Незнамов теперь полюбил бродить по городским паркам. Позади «Спаса-на-Крови» он входил в Михайловский сад, оттуда шел на Марсово поле, и, пройдя открытые торжественные зеленые просторы, окаймленные старинными зданиями, пройдя через мостик, входил в сумрак Летнего сада. Он, не спеша, проходил мимо античных статуй, вглядываясь в выщербленный от времени и непогоды мрамор, старался не думать ни о чем, а просто впитывал в себя настроение этого зеленого острова посреди большого шумного города.

Сумрак леса и сумрак парка были совершенно разными, и окрестные леса Колосово, глухие и темные, не шли ни в какое сравнение с декоративной зеленью городских садов.

Каково было Гэмо очутиться в замкнутом пространстве, ограниченном высокими деревьями, закрывающими горизонт? Незнамов пытался представить себе его ощущения, но почему-то этого не получалось, и вместо этого приходили на память собственные переживания военных времен, когда в колосовских лесах слышались выстрелы и гремели взрывы. Немцы боялись леса и нещадно расправлялись с теми, кого подозревали в связях с партизанами.

Несколько дней проведя в Эрмитаже и Русском музее, Незнамов почувствовал тяжелую усталость от такого обилия впечатлений, от картин в золоченых и бронзовых рамах, блеска красок, роскоши дворцовой обстановки. Порой его голова буквально раскапывалась к концу дня, и сон долго не шел в растревоженное сознание.

То, что в его мыслях всегда присутствовал его двойник, — во благо или признак его неполноценности? Может быть, это раздвоение — причина вечного недовольства собой и неуверенности, способен ли он к более важной и содержательной деятельности? И почему эти мысли никогда раньше не приходили к нему, а появились только в эти дни, когда он приехал в Петербург пройти по следам. Юрия Гэмо? И эта постоянная, неутихающая, то усиливающаяся, то слабеющая боль в сердце, когда вдруг дыхание становится коротким, словно резко уменьшается вместимость легких? Этого раньше тоже не было, и вообще Незнамов никогда не жаловался на свое здоровье и на своей памяти никогда не брал больничного листа.

Каждое приближение к Юрию Гэмо отзывалось болью в сердце — это Незнамов приметил, у него даже появилось предчувствие некоей опасности, и все чаще думалось: а не прекратить ли все и уехать к себе в деревню Тресковицы, в свой дом на краю села, утонувший в высоких травах? Но неподвластная ему и его сознанию сила продолжала держать его в этом раскаленном необычным летним зноем городе.


Из Иностранной комиссии Союза писателей пришло извещение о том, что Гэмо присуждена международная итальянская литературная премия «Гринцане Кавур» и надо лететь в Милан за ее получением.

— Ну вот, — сказала Валентина, — а ты переживал, когда тебе не дали Государственной премии… Много ли советских писателей удостоены иностранных литературных премий? Даже те, у которых и Сталинская, и Ленинская, и Ленинского комсомола?

Поездка в Италию показалась Гэмо сказкой.

В кабинете основателя издательства и собирателя деревянных морских скульптур, которые прикреплялись к бушпритам парусников, он давал бесконечные интервью репортерам итальянских газет. Выяснилось, что хотя Гэмо считается уже лауреатом премии «Гринцане Кавур», он должен участвовать еще в окончательном туре вместе со знаменитым бразильским писателем Жоржи Амаду. Напрасно Гэмо пытался убедить владелицу издательства синьору Джанкарло Мурсию отказаться от такого неравного и обреченного для него на неудачу соревнования. Матрона-издательница была непреклонна.

Сама церемония окончательного выбора главного лауреата происходила в средневековом городе Альба, на фоне древних развалин. К удивлению Гэмо, он оказался главным лауреатом и на радостях крепко напился прекрасным белым итальянским вином.

К радости примешивалось удивление и ощущение какой-то ошибки. Проснувшись поутру в номере гостиницы, Гэмо еще раз достал диплом и чек на внушительную сумму.

Можно посмотреть Италию, побывать в Венеции и накупить кучу подарков Валентине и детям.

Венеция походила на когда-то приснившийся сон, оставшийся в отрывках и слишком прекрасный, чтобы воспринимать его всерьез. Единственное, что портило впечатление — это запах затхлой воды из многочисленных каналов и протоков, да запах горелого бензина от моторных лодок, неожиданно напомнивший уэленский берег в летнюю пору, когда возвращаются вельботы с моржовой охоты и люди несут еще не остывшие моторы наверх, в колхозную мастерскую.

В поезде Венеция — Рим Гэмо пошел в вагон-ресторан выпить пива. Он почти до самого Рима сидел у окна, всматриваясь в жизнь Италии, такой далекой, недостижимой, как сказочная страна карликов и великанов, где происходили необыкновенные события, неуместные в жизни обыкновенных людей.

Невероятно тянуло домой, в Ленинград, на Чукотку, к родным, и, если бы не фиксированный день вылета на аэрофлотовском билете, он бы сел на ближайший самолет.

Вернувшись в свое купе, Гэмо обнаружил исчезновение чемодана и двух сумок с подарками. Он вызвал проводника, кое-как объяснил случившееся, на что проводник, хотя и на своем родном итальянском, но удивительно понятно сказал:

— Это Италия, и здесь надо смотреть в оба!

Загрузка...