Вкус свободы

Глава двадцать вторая

Возвращаюсь совсем ночью. Всё-таки немного успокоилась, Райтер насмешил напоследок, нарассказывал событий из жизни нашей конторы, словно домой съездила. Господи, как я рада, что хоть какая-то лазейка может появиться, чтобы Антера вывезти!

Столько всего сделать нужно… даже спать не хочется. Хорошо бы, конечно, чтобы Райтеру тоже сюда пропуск дали, но сразу после сбора документов на Лерку это было бы слишком подозрительно.

Странно, свет везде горит, обхожу первый этаж, выглядываю в садик, Антера нигде нет. Поднимаюсь, заглядываю к нему — кажется, спит. Прямо в одежде уснул, дожидался, наверное. Я же поговорить обещала. Снова моя ночная «работа»… Скажу, что ужин затянулся. Поверит ли…

Захожу тихо, сажусь на край кровати, провожу рукой по волосам. Ещё немного, мой хороший. Совсем чуть-чуть.

Переодеваюсь, накидываю пеньюар, сна ни в одном глазу. Даже есть захотелось. Ужин как обычно ждёт в комбайне, наскоро перекусываю. Возможно, у меня и имеются более важные дела, да только сердце с этим не согласно, ему бы всё просчитать, сообразить, как лучше Антера вывезти.

Осознаю, что стоило бы довериться друзьям, но они не знают всех тех таринских тонкостей, которые успела выяснить я. Да и просто хочется хоть что-то делать…

Сижу за столом, разбираюсь с законами. Раб должен быть куплен, да хоть подарен — но здесь, на Тарине. Даже в представительствах можно только вольную подписать. Видимо, для этого они и были созданы, как откуп Альянсу. Даже в посольствах, как ни странно, якобы на территории Тарина — а оформить покупку нельзя.

Как же правильней поступить… Если Корнель узнает, что продал тебя несуществующей личности… даже думать не хочу. Но Райтер прав, светить своё истинное имя никак не могу… Можно, конечно, подделать документы в конторе, только вот солнце моё не простит мне этого, я ему настоящую вольную обещала, с настоящими правами. Не должно зацепок остаться, ни малейшей дороги назад!

Но ведь потяну его за собой. Если меня раскроют… Боже, даже думать не хочу! Он же тогда официально к Корнелю вернётся!

До Леркиного приезда продержаться бы. Главное, на этом острове. Мало ли что там… ещё и у всех на виду.

А вдруг её не пустят, не смогу его вывезти. Изначально планировалось, что через полгода «поймают» моего последнего обидчика, тем самым открыв мне пути к отступлению. Только боюсь, не выпустят отсюда и меня тоже. Вдруг правда придётся несчастный случай разыгрывать? А с Антером тогда что будет?!

Перечитываю его контракт, как же всё продумано, как же хорошо юристы поработали — ни к чему не придраться, не оспорить.

Похоже, сейчас весь маникюр до локтей изгрызу, что же делать? Нельзя тут продажу светить, да и Амира клялась перекупить, может, уже все юристы оповещены, что с Антером никаких купчих и дарственных.

Вывожу виртуальную схему всего, что успела узнать, о том, что у них тут ворочается под поверхностью. Большинство сделок через Корнеля проходят и другие семьи высшей знати. И Амира там тоже не последнюю роль играет. Баба хоть и сумасшедшая, на своих удовольствиях помешанная, а вес в обществе имеет. И мне отомстит, не задумываясь, и Антера при первой возможности перекупит. Если вперёд Олинки успеет. И что тогда с ним сделает — боюсь даже предположить.

А вот это уже интересно. Онлайн-сервис для аристократов, обещают лёгкую покупку в один клик. Ямалите с Тамалией как раз подходит. Это если придётся несчастный случай имитировать. Нужен подписанный обеими сторонами акт купли-продажи и виртуальные удостоверения личностей Галактического образца, плюс полная копия документов Антера. День подачи считается датой продажи, даже если оформление будет задержано. Хотя обещают, что не будет. Распечатываю их договор, тщательно проверяю. Да, если перед самым взлётом всё отправлю, то зафиксированный факт отправки и этот вот договор вполне будут иметь юридическую силу, даже для суда. Улыбаюсь.

А вот Лерке, пожалуй, лучше всё же доверенность сделать. Продажа бросит на меня тень. Хотя, тоже заготовлю, мало ли, как они там улетать будут.

Прав Райтер, нужно подготовить как можно больше вариантов, чтобы всё было на подхвате.

Чтобы только имена, подписи и даты поставить оставалось. Сижу, заполняю.

Чёрт!

Как же плохо без кабинета, а ведь собиралась во второй спальне обустроить, да занято вот. Как обычно бесшумно подходит, профессиональные навыки срабатывают: первым делом с таким трудом собираемую воедино схему закрываю, зато документы на продажу лежат на видном месте, красуются.

— Чего подкрадываешься? — спрашиваю. Молчит.

Пытаюсь прикрыть, но уже заметил, глаза потемнели. Смотрит… господи, как же он на меня смотрит, в пору самой на колени бухнуться и прощение вымаливать. Не предавала я тебя, родной, не со зла… Тарин отдельное государство, у нас тут связи совсем не налажены, не к кому с таким вопросом пока обратиться. Вот и пытаюсь перестраховаться…

— Продаёте? — глухо, выдавливает слова будто через силу.

— Ну что ты! Я же обещала!

— Вижу, — тёмная усмешка, в глазах мрачный огонь.

— Ты мне веришь? — спрашиваю.

— Верил, — говорит. — Знаю, что идиот, можешь не напоминать.

— Я тебя не продаю!

— А что ты заполняешь?! — кричит. — Кому, хотя бы скажи! Когда?! К чему готовиться?! Зачем ты…

Толи сам себя останавливает, толи голос перехватывает, ударяет рукой по столу, что сетевик подлетает над ним вместе с недописанными документами.

Вскакиваю. Антер возвышается надо мной — высокий, сильный, такой раз двинет, и я через весь дом пролечу. Но меня тоже готовили, по физподготовке «отлично» было… О чём я думаю, боже? Мысли проносятся лезвиями, пока пытаюсь понять, не сделаю ли хуже, если попробую обнять.

— Я не продаю тебя, слышишь?! Не продаю!

— Так же, как и не встречаешься ни с кем?

Хватает меня за плечи, трясёт как ту грушу — не вырваться, да я и не пытаюсь, мне бы его вернуть, он же сейчас с ума сойдёт…

— Стерва обманчивая, что тебе от меня нужно, зачем обнадёживала столько времени? Говори правду! Простого унижения не достаточно, да? Нужно обнадёжить человека, показать ему, что у него ещё хоть что-то сохранилось, заставить поверить, влюбиться — чтобы потом ещё больнее уронить, так же вдвойне интереснее и приятнее, не правда ли? Да, тварь, я человек, ты мне это внушала, я вспомнил, что человек, ну давай, топчи меня теперь, теперь это в десять раз мучительнее будет, но ведь ты этого и добивалась, правда?! Представляешь, я и про гордость, и про достоинство вспомнил, думал, тебе и впрямь…

Боже мой, я его таким ещё не видела. Смотрю в глаза, кажется, готов ударить — не знаю уж, что сдерживает: вбитое под кожу, в подсознание подчинение или… что он там сказал, влюбился?

— Что молчишь! Я уже увидел, так имей совесть признаться, да какая у тебя совесть, у хозяев не бывает совести, имей смелость! Говори уже, ты…

Встряхивает снова, поднимаю руки, протягиваю между его руками, обхватываю шею, понимаю тебя, родной, прости, что так всё по-идиотски вышло, и признаться не могу, и смотреть на тебя сил нет, сердце кровью обливается… Притягиваю к себе, целую, он ещё продолжает выкрикивать какие-то горячие слова, но пальцы на моих плечах расслабляются, ловлю его губы, вот так, тихо, родной, успокойся.

Успокаивается, целует, недоверчиво, робко, и не скажешь, что тебя для секс-утех использовали. По-настоящему целует, от души, боится, не верит, загорается, сжимает меня, упивается поцелуем… На какой-то миг забываю обо всём на свете. Резко отпускает, отворачивается, присаживается на стол, словно все силы разом покинули.

— Простите, госпожа.

Поворачиваю снова его пылающее лицо к себе.

— Нет… — шепчет.

— Да, — говорю.

Да, родной, твои губы, столько времени служившие для доставления удовольствий Амире, и не хочу знать, для чего ещё, для меня сейчас самые желанные… самые лучшие… Когда-нибудь, возможно, я наберусь смелости тебе это сказать. А пока запускаю пальцы в волосы, глажу голову и плечи, чуть подталкиваю.

Будто боясь, да почему будто — боясь, ужасно переживая, умирая от собственной смелости, не осознавая до конца случившееся, наклоняется, прижимает меня к себе, прикасается губами к губам. Уже не робко — искренне, вкладывая столько страсти, что ощущаю себя слепой дурой. Господи, давно это у тебя, Антер?!

Тоже умираю, возрождаюсь из пепла и снова сгораю… Чувствую его тело, всё его исстрадавшееся тело, движение в определённой, исконно мужской зоне, с трудом сдерживаемое желание. Поднимает вдруг руку, проводит по моему плечу под пеньюаром, не могу оторваться от его горящего взгляда.

С удовольствием сняла бы твоё сексуальное напряжение, помогла подняться в собственных глазах, но… Знать бы, что ты не зациклен на мне, на своей нездоровой благодарности, нет, когда придёшь в себя, если буду ещё нужна тебе, если это будет настоящее желание, а не агония пытающейся собрать себя воедино, растоптанной, почти уничтоженной личности…

И потом… если наши отношения перейдут эту грань, я же не смогу, не смогу выводить тебя как раба! Не смогу надевать поводок, не смогу молчать, я же просто всё нафиг провалю!

Надеюсь, ты меня поймёшь. Прости.

Мягко высвобождаюсь. Почти сразу раскрывает руки, опускает голову, отворачивается. Собираю разбросанные документы, сворачиваю виртуальные окна, несу к сейфу. Вздрагивает, смотрит затравленным взглядом, не будешь же ты снова про чёртов пульт вспоминать? Я только бумаги и сетевик убираю…

Получил, раб? Молодец. Долго ещё будешь в сказки верить? Думаешь, она может к тебе что-то испытывать? У тебя с губ сорвалось признание, которым она воспользовалась, теперь знает, что ты к ней чувствуешь, и будет продолжать пользоваться, и поделом. Ты разве забыл уже, что при хозяевах молчать надо? Что они всегда рады подслушать то, что ты думаешь на самом деле, что чувствуешь, а потом — бросать тебе это в лицо, обращать против тебя, ведь это же такое хорошее орудие…

Кажется, до меня начинает доходить, что я только что натворил. Ни один из хозяев ни одному из рабов никогда не простил бы даже десятой доли и меньших прегрешений. Тебя поставили на место, показали, чего ты стоишь, даже опустились до поцелуя твоих поганых губ, чтобы погасить вспышку. Тебя продадут. Никто не собирается и не собирался выпускать тебя на волю. Над тобой просто утончённо издеваются, ты давно уже это понял, только верить не хотел. Вспоминай свои рабские привычки, на новом месте без них не обойтись.

Тали направляется к сейфу, внезапный приступ почти забытого страха накатывает волной. Нет, она столько времени не пользовалась пультом, вряд ли вдруг начнёт… Хотя после сегодняшнего… Вот и предел терпения?

Никакого нового места не будет. Но для этого я должен оставаться в сознании.

Кладет документы, сетевик, закрывает сейф, оставляя руку на двери, прислоняется к нему лбом. Такая гибкая, мягкая… Желанная. В этом чёртовом пеньюаре.

Вздыхаю, тихо подхожу. Не в первой. Опускаюсь на колени, близко, но не прислоняясь. Нельзя без разрешения. Помню. Резко оборачивается — почувствовала. Смотрит пронзительно.

— Прости, моя… («Какая, к чёрту, моя! Не твоя она!») милосердная госпожа, ничтожный раб зарвался, потерял последний разум, возжелал непозволительного. Наказывай дурака, он слишком возжаждал свободы, которой ты дразнилась.

Кажется, мне уже безразлично. Наказывай, продавай. Делай что хочешь. Всё равно в этой жизни ждать больше нечего. Я им просто не дамся.

Стою. Искусываю губы. Слёзы дрожат в глазах. Горе моё, ну зачем же ты так… Радость моя зарвавшаяся, возжелавшая идиотку, которая не может выхода найти, правду сказать…

— Встань, Антер. Пожалуйста. Не выворачивай душу.

— Где уж мне, госпожа, — смиренно. Но покорно поднимается, хоть что-то осталось от моих попыток привести его в себя. Не стоит на коленях до одурения.

— Идём, — говорю, беру за руку. Тёплая, мягкая, родная… Вздрагивает. Чёрт, чёрт!

Усаживаю в кресло — в то, где сидел в самый первый день, боясь паршивого пульта, боясь побоев, приказов, боли… И вот снова мы там же. В тех же креслах, откинуты почти к началу.

Стараюсь не разреветься. Свожу вместе пальцы.

— Послушай, — говорю. — Всё сложно, и когда ты узнаешь как… ты меня, наверное, совсем возненавидишь. Но клянусь тебе, клянусь, я сделаю всё, что смогу, всё от меня зависящее, чтобы вернуть тебе свободу. Ты мне веришь?

— Как я могу не верить вам, госпожа.

— Антер!

— Так подпиши сейчас! Подпиши эту чёртову вольную! Дай мне свободу, о которой столько раз говорила, которую столько раз обещала!!

— Я бы с радостью, Антер, но… — даже если не принимать во внимание моё ненастоящее имя, даже если представить, что это нигде и никогда не всплывёт… милый, милый мой… — Понимаешь, ты сейчас находишься под моим… ну, скажем, покровительством, на нашей стороне законы…

— К чёрту такое покровительство!

— Согласна, — киваю. — Дерьмовое покровительство.

— Простите, госпожа, неразумного…

— Да чего уж, — фыркаю. — Правда же. Но даже если бы мы каким-то чудом нашли возможность подписать вольную здесь, на Тарине… Утратив рабский статус, освободившись от меня, ты сразу же окажешься под прицелом.

— Я могу остаться с тобой!

— Какая же это свобода? — вздыхаю. Пытаюсь пояснить: — Даже если мы слетаем в какое-нибудь представительство… Даже если нам чудом удастся взлететь с Тарина… Все, начиная от Амиры и заканчивая Корнелем с Келлой, займутся тобой. И я не могу просто отпустить тебя, отправить неизвестно куда без ничего, одного, без защиты! Они же доберутся до тебя моментально! Они не простят нам, понимаешь? Это посягательство на их устои, это невиданно, но самое главное — это для них опасно! Раб, побывавший за стенами, не должен вынести отсюда никакой информации! Я знаю, о чём говорю, к сожалению… — шепчу.

Ты же видишь эту дерьмовую глыбу под названием «высшее общество Тарина», родной, в которой я копаюсь вот уже два месяца… Промолчу о том, что отпустив тебя, мне придётся сюда вернуться и как-то выкручиваться. Иногда кажется, что я уже дошла до предела — рискнула бы и на такое пойти.

Смотрю на него нежно, повторяю:

— Тебя надо увезти с планеты.

— Так поехали! — разводит руки. — Хоть сейчас, давай уберёмся с этой чёртовой планеты! Что тебя тут держит?

Держит, мой хороший… Не могу я просто так взять и улететь, надо мной начальство, десятки людей, которые работают над тем, чтобы облегчить мне задачу, я не могу провалить операцию, иначе не только ты — все несчастные лишатся шанса.

— Прости… — шепчу, ощущая непрошенные слезинки на щеках.

Антер опускает голову, усмехается горько. Потерпи, родной, пожалуйста, только потерпи… вытерпи ещё немного, я знаю, как это сложно, и как это выглядит.

— Не можешь прервать реабилитацию? — хватается за соломинку. Да ради тебя, родной, я бы послала к чёрту все реабилитации всего мира! Но киваю, шепчу:

— Да, да, не могу…

Вдруг берёт мою руку, стискивает:

— Извини, я иногда забываю, почему ты здесь…

Чувствую себя дрянью и сволочью, губы дрожат, тоже сжимаю его ладонь:

— Не извиняйся, родной…

Вот чёрт, вырвалось, я же старалась не называть тебя так, не давать лишних надежд, не привязывать теплом… Боже, какие у него глаза стали!

— Зачем… эти документы? — спрашивает. Глаза вдруг темнеют: — Хочешь себе ещё одного раба?

Не хочу, любимый, тебя с головой хватает. Кусаю губы, сдерживаю слёзы, судорожно вдыхаю — размазня какая-то, а не агент Там.

— Думаешь, мне мало? — смеюсь.

Мрачный какой, боже, ещё ревности не хватало. Да что же делать с тобой, радость моя, горе моё?

— Ну… я же тебя не привлекаю как мужчина, сама говорила. Если у тебя действительно давно никого не было, ты же…

— Переживу, — улыбаюсь. Ага, как же, поверил. Ну и ладно, лучше ревнуй, только не падай больше в этот ужас, пожалуйста!

— Если рабу позволено будет попросить… У раба, конечно, не может быть своих чувств и желаний, прекрасная госпожа, но если вы всё же снизойдёте…

— Перестань, — вздыхаю.

— Я лишь прошу об одном, если можно, предупредите вашего раба, чтобы он смог приготовиться к тому, что будет уже не один в вашем доме.

Улыбаюсь. Что бы он там ни говорил, а всё-таки в первые дни знакомства и заикнуться не посмел бы ни о чём подобном.

— Антер, перестань вредничать. Пожалуйста.

Мрачно подносит мою руку к губам, замолкает. Забыл, родной, что касаться нельзя?

— Простите, — вспомнил, — что прикоснулся к вам без разрешения.

А руку не выпускает. Говори что хочешь, я же вижу твой взгляд. Я же вижу перемены. Наверное, просто не представляешь, как себя теперь вести.

— Касайся, — говорю. — Касайся.

Боже! Как бы я хотела, чтобы ты всегда меня касался…

Снова затих, молчит, горячее дыхание на моей руке, так боюсь загубить ещё один момент этого хрупкого равновесия и единения.

Не знаю, почему, вспоминается одна из очень редких ссор моих родителей. Даже не ссор, они обсуждали что-то по бизнесу, просто на повышенных тонах, пытались каждый доказать свою точку зрения. Конечно, совершенно не помню, о чём шёл разговор. Помню только, как выглянул из своей комнаты на лестницу, увидел их внизу и тут же поспешил обратно, потому что неприятно детям слушать, как ругаются родители.

Но успел заметить, что отец вдруг поднялся, обнял маму:

— Не хочу ссориться из-за ерунды.

— Пятьсот тысяч, не такая уж ерунда, — засмеялась она, положила голову на его плечо. Он что-то прошептал, и я всё-таки тихо ушёл.

Смотрю на Тали и вдруг осознаю, что у нас… Не так же, конечно. Просто она меня понимает. Не злится, пытается объяснить. Не обижается. Не хватается за пульт. Не требует извинений. Разговаривает. Кажется, переживает.

Не забирает руку. Продолжая держать кладу на стол, просто не в состоянии отпустить.

Может ли быть такое, что ты действительно относишься ко мне как к свободному, который волей обстоятельств вынужден исполнять обязанности раба?

Запоздало начинаю переживать, она же могла испугаться: после нападения, когда тебя хватают за плечи…

Не могу я. Не хочется ложь на ложь городить, но это невыносимо. Сейчас ещё начнёт нервничать по поводу реабилитации… Встаю, тяну его за руку, поднимается. Усаживаю на диван рядом с собой. Через стол сидеть — как-то слишком далеко.

Продолжает держать мою ладонь, господи, кажется, полжизни отдала бы ещё за один поцелуй!

— Послушай. Они на меня… не нападали. В смысле, ничего мне не сделали. Меня успели вовремя спасти. Так что за это не переживай, пожалуйста. Просто… меня здесь спрятали. Ну вроде защиты свидетелей. Понимаешь? Пока на полгода. А там видно будет. Поэтому не могу уехать. Но скоро должна приехать подруга. Если получу разрешение… В общем, будем тебя вывозить.

— Всё-таки продашь? — снова мрачно.

— Антер, я доверяю ей настолько, что не задумываясь продала бы, потому что знаю, что она тебя освободила бы. Но вывезти тебя официально с планеты… сам ведь понимаешь. Несчастный случай, мало ли? Или очередная Мюра Тимантиль решит конфисковать на таможне… Поэтому… я думаю, она привезёт полностью готовую доверенность, которую мне останется лишь подписать. Чтобы не задействовать местные структуры вообще. На таможне не должно возникнуть проблем, и даже если информация пойдёт по каналам, то остаётся вероятность, что они не успеют отреагировать. Может, понадобится сделать быструю продажу, но это маловероятно, я просто прикидывала варианты. Ты понимаешь, что это лишь предположения, чёткого плана у меня пока нет, но есть такая вот возможность. Там опять же по доверенности она подпишет тебе вольную. Даже если возникнут какие-то проблемы до моего возвращения, чип тебе точно удалят. Это сложная нейрохирургическая операция, должна проводиться под контролем специалистов. В медкабине мы её не проведём. И черрадий тоже уберут. В общем, у неё есть юристы, помогут, расскажут. И тебя спрячут временно, чтобы Амира с Корнелем не достали. Ты, главное, не делай глупостей, не мчись сразу на Теллус или ещё куда, подожди, пока всё успокоится.

Даже не знаю, что испытываю, обиду или… Да какую, к демонам, обиду! Я чертовски, ужасно рад, что она не переживала этого кошмара, ведь я представляю себе, что это такое…

Правда, она теперь кажется ещё дальше, богатая, счастливая, такая красивая. Такая недоступная. Почему бы ей не встречаться с нормальными парнями?

Всё как будто бы становится на места, подруга, вероятно, адвокат, помогла спрятать Тали здесь, имеет связи. Тали, должно быть, боится, что если её с Тарина выгонят, то найдут те подонки.

Действительно хочет вывезти меня отсюда.

Надо, наверное, извиниться за всё. Но такое неожиданное облегчение в душе.

— Спасибо, Тали, — шепчу. Улыбается, бросает взгляд на часы. Рассвет уже скоро.

— Спать идём? — спрашивает.

Не идём. Хочу сидеть тут до утра, обнимать тебя, смотреть на тебя, осознавая, что ты настоящая, что это всё на самом деле. Или хотя бы вот так продолжать держать твою руку.

Молчу. Поднимается, руку всё-таки забирает, встаю следом за ней. Берёт сумку:

— Чёрт, я ж коммуникатор выключила и забыла включить.

Резко вспоминаю сообщение Амиры, Тали застывает на половине движения, смотрит внимательно. Как она всё чувствует?

— Что такое? — спрашивает.

— Вам… звонили.

— Кто? — интересуюсь. Антер мрачно отводит взгляд, пугаюсь, задаю мысленную команду. Пока формируется экран, сообщает:

— Предыдущая хозяйка.

— Амирушка? Что ж она хотела, на очередной юбилей зазывала? Она меня и на неделе домогалась, — улыбаюсь.

Тут сообщение начинается. «Привет, дорогая, не могу дозвониться вам на коммуникатор… Вас вообще всю неделю не поймать. А ведь обещали перезвонить. Я насчёт нашего разговора об обмене рабами, Кнат сказал, что вы будто бы остались довольны…»

Антер стоит стиснув зубы, ощущаю, как внутри поднимается гнев. Отшвыриваю сумочку.

— Антер! — не выдерживаю. — Я никогда тебя не продам, слышишь? Я уже не знаю, как сказать, чтобы ты понял и поверил! Никогда и никому, если тебя у меня отберут, то только силой! Ты меня слышишь? — подхожу, пытаюсь тряхнуть за плечи, не слишком получается. С нормальным питанием и систематическими упражнениями он уже вполне пришёл в форму, да ещё в какую! Такого попробуй тряхни. Смотрит на меня, отвечает мрачно:

— Не отберут.

Вдруг понимаю, что действительно не отберут. Будет сопротивляться до последнего и лучше умрёт, но никому больше не дастся. Что же я наделала, я же напомнила ему вкус этой свободы, для него же теперь вообще невыносимо думать, что её может не быть, что придётся снова перед кем-то унижаться…

— Антер, скоро Чара приедет, мы обязательно вывезем тебя. Она всё сделает, всё оформит, поможет на первое время, спрячет от возможных преследователей.

— А ты? Может… тоже в другом месте спрячешься?

— Я чуть позже вернусь. Но тебя вывезу, любой ценой! Ты слышишь? Ты станешь свободным, ты станешь собой распоряжаться, поедешь куда захочешь! Господи, верь мне, пожалуйста!

Сейчас снова не удержусь, обниматься полезу. А ты наверняка опять решишь, что издеваюсь… Буквально заставляю себя убрать руки с его плеч.

— А Кнат тебе действительно понравился? — спрашивает.

— Что я должна была ей сказать, что не понравился? Что нафиг не нужны мне её рабы? Чтобы она его исполосовала как смогла? Тебе ли не знать! Подумаешь, танец станцевал, зато есть надежда, что хоть не наказали…

— А Марк? — говорит. Чёрт, да мне тут допрос устраивают, с пристрастием… Чёрт, всё-таки знает, куда я ездила… Ну и вечерок у тебя был, представляю, как себя накрутил… Боже, какое счастье, что на мне сорвался, а не побежал медкабину взламывать или ножи на кухне хватать! И что, что ему сказать?!

— Ты слышал наш разговор? — спрашиваю.

— Случайно. Фрагмент. Кнут принести?

— Угу, — хмыкаю. — И точило заодно.

Надо же, улыбается.

— Послушай, он знаком с Чарой. Передал от неё весточку.

Смотрит недоверчиво. Ты скоро совсем спалишься, горе-агент. Вздыхаю.

— Антер, — говорю, — если я решу что-нибудь изменить в личной жизни, ты об этом узнаешь первым. Договорились?

Звучит, однако… двояко. Но для него, похоже, вполне однозначно. Мрачно кивает. Чёрт. Вспоминаю, что мне ещё предстоит объяснять ему, почему я с Марком встречаться начала. И в свете последних событий начинаю осознавать, что его отношение к Климу, Марку, даже Кнату… Господи, и та ночь, когда я к куполу летала… продиктованы далеко не только страхом за своё будущее! Или даже совсем не им.

Боже, хочется застонать. Надеюсь, не придётся рассказывать, что мне нужно замуж за Марка. Надеюсь, это сделает Лерка, с пояснениями. И уже не на Тарине.

Ночью долго не мог уснуть, обдумывал случившееся, надеялся, ругал себя, боялся, загорался, и так по кругу…

Есть такие слова, события, которые становятся якорями в череде проплывающих дней. Возможно, я не вспомню сказанных слов, но никогда не смогу забыть Тали в моих руках, её глаза, голос, нежные губы…

Она удивительная. Невероятная. Каждый раз так боюсь разочароваться, а ей удаётся возродить меня одной улыбкой, тёплым взглядом. Что я без неё? Но как это ни странно, её привлекает именно то, что у меня остаётся без неё. Или мне слишком хочется в это верить.

Ведь на какие-то сумасшедшие мгновения показалось, что ты тоже…

Провожу рукой по губам, касаюсь, зачем ты дала мне эту надежду, а потом мягко, но настойчиво отказала, отстранила, напомнила, кто я. Теперь до конца жизни не смогу забыть твой поцелуй, буду думать о том, что могло бы быть… Если бы я оставался вольным, если бы не побывал у Амиры и всех остальных, если бы не стоял в кафе перед тобой и прочими посетителями со спущенными штанами, боясь надеть их, ведь это своеволие…

Ощущаю, как щёки заливает жар стыда, господи, ничтожество, о чём ты думал, на что рассчитывал? Кого волнуют чувства раба? Только того, кто хочет над ними поиздеваться.

В этом доме, на этой планете вдруг стало так невероятно тесно. Или это в груди тесно. Не могу понять.

Наверное, она уже спит. Поднимаюсь, подхожу к двери. Не заперла. Выхожу, свою тоже оставила не запертой. Так странно, даже немного неожиданно, и так радостно. Ведь могла бы снова начать запирать, после всего.

Я только посмотрю, как ты спишь, как дышишь, на твоё расслабленное лицо, прикоснусь к волосам.

«Не извиняйся, родной,» — что это, случайная оговорка, специально подобранное слово? Что бы ни было, так хочется услышать ещё раз… Хватит, хватит мечтать о несбыточном. Только посмотрю.

И вот уже час смотрю, не могу насмотреться, прикасаюсь к волосам — лишь бы не разбудить. Спи, любимая. Я ещё немного побуду у твоей кровати и уйду.

Не с моим счастьем.

Просыпается… вспыхивает мягкий свет — мысленный приказ отдала.

— Антер? — заспанно. — Что случилось?

— Простите, госпожа, не хотел будить вас, просто…

Предательская краска заливает щёки, что «просто», идиот! Пожалуйста, пойми меня без слов, не заставляй объяснять.

Понимает, смотрит задумчиво, подвигается вдруг, прикасается рукой к кровати:

— Ложись, — говорит, — у меня места много, разминёмся.

Боюсь поверить, не могу отказаться, смотрю вопросительно, кивает, поднимаюсь, отряхиваю брюки, аккуратно залажу под одеяло, не смею пошелохнуться.

Молчит. Ну, я и так знаю, что ничего мне позволено не будет и ничего ты от меня не ждёшь, просто, пожалела. Наверное. Пусть так. Я же чуть не свихнулся, размышляя о том, что ты можешь продать меня Амире. Или ещё кому-то. Сколько способов обдумал, чтобы не даться живым, если меня придут забирать, не представляешь. И не надо тебе этого знать… Так хочется удостовериться, что ты рядом, настоящая. Всё такая же ласковая. Завтра буду ругать себя и понимать, что, наверное, ещё сильнее упал в твоих глазах, но сегодня просто не могу уйти.

Если я стану свободным… когда-нибудь приеду к тебе. Наверное. Попытаюсь доказать…

Да что я ей докажу. Будто она ничего не знает или что-нибудь сможет забыть.

— Часто сюда приходишь? — спрашивает. Смущаюсь.

— Бывает, — говорю. — Иногда.

— Если не спится… приходи, — улыбается. — Я не против.

— Когда новый раб появится, мне уже дверь закрыта будет, — отвечаю. Зачем? Дурак.

Смеётся:

— Вот когда появится, тогда и будешь ревновать.

Вздыхаю. Всё она про меня понимает. А раз так… значит, не интересую я её. А ты что, на взаимность рассчитывал, раб?

Кажется, очень быстро засыпаю. Запах её тела, волос, тонкий, такой приятный аромат, отличный ото всех ароматов других женщин, убаюкивает, обволакивает… Мягкие локоны щекочут грудь, запоздало вспоминаю о какой-нибудь футболке, которую как всегда забыл надеть, осознаю, насколько это здорово — просто лежать рядом, ощущать присутствие, прикосновения. Просыпаюсь, схватив её в охапку, зарывшись лицом в соломенные пряди, тобой можно вместо воздуха дышать, любовь моя, жизнь моя…

Спохватываюсь. Как же отпускать не хочется. Тонкое шёлковое бельё, нежные стройные ноги. Не удерживаюсь, провожу пальцами по бедру. Только бы не разбудить.

Поздно. Смотрит, улыбается, глаза поблёскивают голубыми искорками, не говорите мне, что голубой цвет — холодный, это самый тёплый из всех цветов!

— Давно не спишь? — спрашиваю, не успев толком проснуться, осознать, где мы, что мы…

— Давненько, — смеётся, — ты так меня схватил и протестовал, что жаль было разочаровывать.

— Прости, госпожа, — смущаюсь. С неохотой отпускаю, пытаюсь успокоить взбесившееся тело.

— М-мм… Антер… давай… дружить.

Смотрит на меня, начинает хохотать, и я тоже смеюсь, хотя, признаться, не понимаю, чего она.

— Ох, — говорит, — как это глупо звучит, ты прости, я просто хочу, чтобы ты меня считал своим другом, пожалуйста, всегда, даже если мы ссоримся, пожалуйста, умоляю, не падай ты на колени, мне не нужно это, веришь?

— Верю, — шепчу, — другом так другом, буду счастлив стать твоим другом… любимая.

Хмурится, ругаю себя, ну зачем вслух сказал? Просыпайся давай, раб. Вспоминай о том, кто ты и где.

— Прости, госпожа…

Вздыхает.

— А как же друг? — говорит.

Молчу, не знаю, что сказать. Раздаётся позывной домашнего коммуникатора. Тали мысленно формирует экран, не стесняется меня, впрочем, кто бы это своего раба в своей постели стеснялся, но мне почему-то приятно.

Олинка, пожаловали, уже у входной двери… Глаза большие, потом сужаются, раздражением пышут, когда видит меня, может, и к лучшему, думаю… Пока не замечаю, что её руки лежат на плечах, держа две цепи, а сзади — два раба стоят.

«Неужели оно? — бьётся мысль. — Неужели Ямалита одного из этих постельных приобретает, а ты чего ждал? Всё, наверное, рассчитала, не зря именно сегодня меня к себе пустила… Чтобы ощутимее было то, чего мне никогда не достичь…»

С утра всё выглядит совсем по-другому, не так, как ночью.

Смотрю на неё, пытаясь понять, насколько прав. Раскудахтался тут, «любимая», петух недоделанный. Совсем разучился язык за зубами держать.

Нет, Олинку я точно когда-нибудь убью. Есть такие люди, которые даже когда не хотят нарочно — всё равно нутром чуют, где и как лучше гадость сделать. Надо же ей было именно сегодня утром, после нашего вчерашнего кошмара, заявиться с рабами. Принесла нелёгкая.

Боже, какое счастье, ощущать его объятия, руки, дышать одним воздухом, чувствовать тепло и неожиданную, нелогичную защищённость…

Так и не смогла заснуть, я и первый-то раз буквально заставила себя спать, чтобы не прокручивать снова и снова все мысли, а уж рядом с ним… Не могу не думать, не вспоминать, иногда кажется, просто не доживу до конца этого жуткого задания!

И на сколько же меня хватит, да и нужно ли? Может, всё наоборот, может, получив меня, он скорее успокоится и сможет двигаться дальше? Если предположить, что его сдерживал только запрет прикасаться… Пострадаю и помучаюсь, конечно, когда оставит меня как пройденный этап, о котором лучше навсегда забыть… Подумаешь, не высока цена за человеческую свободу.

Смотрю на него, ведь вчера слишком отчётливо поняла, что ты рабом быть больше не сможешь. Почему же меня продолжаешь называть госпожой, что же за перелом такой странный в сознании? Или просто напоминаешь себе, что это данность, с которой сейчас ты ничего поделать не в силах? Или это обратная сторона благодарности?

А если никакая у него не благодарность и не зацикленность, а именно то, во что боюсь поверить, может ли быть такое, что он и правда влюбился, даже считая меня хозяйкой? Да и личность его слишком сильная, и без одной дуры эмоциональной вполне восстановится… Как он спал… как меня держал… словно ту вазу фарфоровую, которой тысячи лет, последняя на полгалактики. Но попытайся кто отнять — не выдрал бы. Любимая… слово-то какое, оказывается, если сказано по-особенному и услышано по-особенному… Невероятное слово.

Послать всё к чертям, а вдруг меня завтра поймают, он хотя бы будет знать, что я никогда не считала его рабом! Хотя, с ним не угадаешь, что он будет считать. Вдруг наоборот, решит, что я им воспользовалась.

— Подружка, запускай! — начинает Олинка, и тут видит Антера. Боже, какое счастье, что увидела. Глаза злые, разочарованные, не отдам тебе, тварь, тебе и паука ядовитого не доверишь, не то, что человека.

— Вы что, спите ещё? — проявляет чудеса догадливости Олинка, но чудеса такта для неё по-прежнему запредельны.

— Есть немного, — говорю.

— Открывай, я тебе подарок привела!

Ох ты ж ёпрст, надеюсь, это не то, о чём я думаю…

Почему сказанные неосторожно слова имеют свойство материализоваться? Антер, я не нарочно, честно, и вообще, это была твоя идея насчёт второго раба, у меня и в мыслях… Ну так, пошутила, я же не думала, что он «появится» прямо сегодня!

— Заходи, — вздыхаю, — подожди пока в гостиной, скоро выйду.

— Да я не спешу, — хихикает, отворяю мысленно наружную дверь, заходят.

Хмурое мое счастье, слегка заросшее щетиной, сверкает карими глазами, кусает губы, не знает, куда деваться… Провожу рукой по колючей щеке, не представляю, что сказать, решительно скидываю одеяло.

Чёртова надпись! Снова из-под штанов виднеется, потерпи, любимый, не доверю я тебя здесь никому, но мы сведём эту гадость.

Следит за моим взглядом, глаза несчастные, щипает себя за почерневшую кожу:

— Я вырежу ножом, — сквозь стиснутые зубы. — Ненавижу…

— Потерпи, — прошу, — это же опасно… как только улетим, обязательно сведём, но не здесь, не хочу, чтобы тебя отравили или накачали чем. Ты им поперёк горла.

— Лучше уж отравление и шрамы. Тебе же на неё смотреть… противно.

— Да мне-то что, — говорю, садясь на колени, тонкая бретелька соскальзывает с плеча, осознаю, что маечка обтягивает больше, чем нужно было бы для душевного спокойствия Антера. Приподнимает руку, едва касается открывшегося плеча.

Краснеет, сглатывает, отводит взгляд, опускает руку, лежит ни жив ни мёртв.

Наклоняюсь, прикасаюсь губами к надписи, целую каждую букву, не противно мне, родной, это тоже часть тебя, твоего жуткого прошлого, твоей израненной души, потерпи немного…

Вздрагивает, в лёгких пижамных брюках характерное шевеление, мужчина мой любимый, я вижу, вполне отошёл уже, вот и замечательно, ведь желание лучше, чем отвращение, правда?

Пальцы белые сжали простыню с двух сторон, лежит словно и не дышит, не шелохнётся, боже, почему? Ты боишься, что не отвечу, или что решу тебя использовать, или снова вбитый запрет прикасаться без разрешения, или всё-таки… до сих пор Амира перед глазами?

Не молчи, счастье моё, горе моё, судьбинушка моя, раб мой дарёный… Боже, не молчи, не стискивай зубы, что по щекам белые пятна, не смотри так на меня, я этого не выдержу.

Перелажу через него, ухожу в ванную, стараюсь не бежать, иду спокойно, а внутри пожар…

Смотрю ей вслед. Никогда ещё пытка не была столь изощрённой и не доставляла столько удовольствия… Хоть целыми днями ее терпеть готов… Только кто ж мне позволит, внизу уже сидит новый экземпляр.

Нельзя так, он такой же, как и ты. И не больше твоего хочет удовлетворять жестокие и глупые прихоти господ. Зарвался, раб. Да и Тали… Глубоко внутри ворочается категорическое несогласие с тем, что она может быть похожа на этих таринских психопаток.

Лежу. Распоряжений не поступало. Подниматься не хочу. На подушке ещё запах волос, постель нагрета теплом её тела, и моё снова начинает бесноваться… Укрываюсь, выдыхаю, терпи, идиот, мало позорился, ещё охота? Думал, что больше некуда, но ведь есть…

Дышу, медленно, успокаиваю огонь, даже не помню, чтобы со мной когда-нибудь такое творилось.

Быстро сполоснулась, выскочила уже одетой, в любимых брюках, футболке, жакета разве что не хватает. Иногда кажется, у неё под полой, как у тайного агента, куча всего припасена, глупости, но иногда она становится такой… Холодной, собранной, сильной. Чужой.

Хотя понятно, тайные агенты не бывают настолько… эмоциональными. Просто иногда так хочется… какого-нибудь фантастического всему объяснения.

Размечтался, раб, прекращай душу травить.

— Не спеши, — смеётся, — купайся, приводи себя в порядок, хоть три часа, постараюсь отвлечь.

Угу, думаю мрачно, товар принимать идёшь. Дожидаюсь, пока выйдет, поднимаюсь, подхожу к двери, приоткрываю. «Тогда и будешь ревновать…»

Не может же она быть настолько жестокой!

Голосов не слышно, иду выглянуть в окно. Любительница лео-пум сидит на бортике нашего бассейна, болтает в воде ногами, оба раба рядом в обычных позах, может, это она двоих для себя притащила, а не для Тали? Но ведь ясно же сказала…

Ближайшего поцарапывает по оголённой груди наманекюренными когтями, даже кнут в сторонку отложила, в очередной раз ощущаю приступ необузданного облегчения. Какое счастье, что к ней не попал. Ведь был совсем рядом. Прямо тошнит от воспоминаний о том, как выбирала.

Так, у меня задание три часа в душе отсидеть. Вряд ли получится, умру от любопытства, что у них там происходит.

Кем ты себя возомнил, раб, что считаешь вправе госпожу ревновать? Подсматривать за ней? Ведь что ни говори, а всё-таки раб, и забывать об этом нельзя. Не на Тарине.

Как бы её отшить-то? Жалко мальчика, которого в подарок снова привели, но мне своего счастья хватает, мне ж ещё работать нужно, вообще-то… Спускаюсь вниз, как же, сидела она в гостинной, ждала. Уже успела в садик вылезти, копыта свои в бассейн засунуть, фу, теперь чистить придётся.

— Ну что, — кривит губы, — не надоел тебе твой ещё? — сразу к делу девочка.

— Чаю, — говорю, — хочешь?

— Не, — отвечает, — я наелась дома…

Чьей крови, хочу спросить, но молчу. Вампириха чертова.

Оба приведённых парня, как и следовало ожидать, на коленях — хорошо хоть на этот раз про шипы забыла, кажется. Так ей моего Антера не терпится повидать. Одного из них, Дэна, я даже узнаю.

— Так как, — повторяет, — не надоел?

— Не, — отвечаю, — пока не надоел, сама же видела.

— Ну у тебя других кандидатур и нет, — смеётся.

— Захотела бы — нашла бы, — огрызаюсь, давая понять, что тема не приятна. Сажусь на диван, она на бортике, болтает ногами в воде.

— А я тебе вот на выбор привела, — говорит. — Бери какой нравится. Давай меняться, а?

— Не меняю, — отвечаю. — Ты обещала. Да что вы с Амирой, сговорились, что ли?

— Как?! — возмущается Олинка. — При чём тут Амира?!

— А вот так, — тоже возмущаюсь, — она Антера назад хочет!

— Ты же мне обещала…

— Сказала, если я только вздумаю его продать или подарить, она тут же перехватит.

Ох, надеюсь, не сделаю хуже. Стравить этих двух озабоченных — и жить спокойно. Ну, это я загнула, конечно, до спокойствия мне как до неба ползком, но может они друг друга займут хоть на время? А если поубивают, я вообще счастлива буду. Да уж, размечталась.

— Нет уж, Амира им уже попользовалась, продала — всё! — не может успокоиться Олинка.

— Согласна! — поддакиваю. — А то на Кната ей поменяй…

— А на двоих? Давай двоих тебе отдам… Они и в паре обучены… хорошо действуют, слаженно… Хочешь попробовать? Хоть сейчас!

Спасибо, драгоценная, предел моих мечтаний, при тебе тут пробовать.

— Знаешь, — вздыхаю, — я всё ещё на реабилитации…

— Ой, — лицо вытягивается, похоже, начисто забыла, для чего я здесь. — Убивала бы на месте тех, кто женщин насилует, как они смеют, сволочи!

Да я сама заплатила бы отряду особо жестоких наёмников, чтобы тебя поимели, паршивка. Молчу, еле сдерживаюсь.

— Твоих хоть поймали?

— Всех, кроме одного, поймали и посадили, — киваю, не отступаю от легенды.

— Эти мужики… моя бы воля, всех на поводок посадила!

И папаню своего, золото ты моё, наследница империи?

Молчу, сдерживаюсь. Вздыхаю:

— Так что извини. Я пока только к одному привыкла.

— Нужно бороться со своими страхами, отвыкай давай, ты же не будешь так до конца жизни с одним рабом! Когда-то и замуж надо! У нас тут, знаешь, если в двадцать пять и хотя бы одного мужа нет, это уже не комильфо, — назидательно сообщает Олинка.

Не было печали! Что они все так хотят меня замуж выдать? К Тарину покрепче привязать?

— Ну, мне до конца жизни пока далеко, надеюсь, — говорю весело. Хочу похвалить Антера, но вовремя замолкаю, нечего распалять нимфоманку.

— И как он… удовлетворяет? — любопытствует.

— Полностью.

Облизывает губы, глаза блестят.

— А надпись свела?

— Да тут негде и дорого…

— Давай помогу? Могу сама его отвести.

— Не хочу, мне она уже нравится.

— Нравится?

— Ну да, ни у кого такой нет, а у моего… — вот дура, заткнись, у неё уже аж руки трясутся.

— Шучу, — говорю, — примелькалась уже, не мешает. Ну буквы и буквы, те же шрамы.

— Не царапает? — уточняет, так ей подробности нужны!

— Нет, — отвечаю, вспоминая наше пробуждение. Боже, как я хочу обратно к нему! Зря позвала, наверное, ведь не сдержусь, сколько можно, я же тоже не из кремня! И что потом делать буду?

— А где он? — оглядывается.

Бросаю взгляд на окно, надеюсь, ты там не переживаешь, хоть немного веришь мне? Или снова мучаешься? Понимаю, как это бывает, с каждым разом всё больше хочется поверить и всё страшнее разочароваться… Когда же настанет такое время, что ты перестанешь сомневаться? И настанет ли? Надеюсь, когда вольная будет на руках — всё-таки настанет.

— Позови, а? — просительно.

— Ты же обещала, — в который раз напоминаю.

— Я трогать не буду, мне бы хоть посмотреть.

— Да зачем он тебе, не пойму? — пытаюсь воздействовать на гордыню.

— Не знаю, — вздыхает. — Не могу забыть, как увидела, не представляешь, сколько раз я жалела, что именно его тебе отдала… Тебе же всё равно было, а у меня… даже не знаю. Нужно было настоять, чтобы папа разрешил! Ох, я бы его…

Прямо пальцы сжались, как у совы, глаза хищные, боже, уйди, уродина, я тебя к нему не подпущу.

— Папа тоже удивляется, что ты так долго с ним возишься, говорит, давно уже надоесть должен был.

Гадость, знает, на что надавить. Ну да, якобы побаиваюсь я твоего папу, приходится подыгрывать.

— А что, у папы тоже рабы в постели обитают? — пытаюсь увести разговор.

Хихикает:

— Кто у него только не обитает, рабыни, конечно, больше по душе, но сама знаешь, всё надоедает. Впрочем, не знаешь, тебе вон уже полтора месяца не надоедает… И часто вы с ним?

— Как мне захочется, — взмахиваю руками.

— Ну да, — соглашается. Молчит какое-то время, вдруг добавляет:

— Папа хотел, чтобы я с тобой поговорила насчёт жениха… Ну, он переживает, сказал, пора тебе. Обзаводиться, в общем… — снова губы облизывает. А папочка не сказал, чтобы не так прямо?

— Какое ему дело? — пожимаю плечами. Тоже пожимает:

— Не знаю, мне вообще всё равно, возьмёшь ты себе мужа или нет, что это его вдруг обеспокоило? Может, думает, ты после всего… ну… вообще не захочешь? Как же без мужей-то? Переживает.

— Да захочу… — говорю. Переживает он, поверила. — Куда ж я денусь. А вот мне что интересно, а вдруг я захочу замуж не за аристократа? Это можно?

— Наверное, почему нет? — не понимает Олинка. — Только зачем тебе такой муж? С таким просто погулять… А что, есть кто на примете?

— Да так… — изображаю смущение. Раздумываю, распускать ли сплетню, или не стоит пока. — Познакомилась с одним за оградой, ну не то чтобы в мужья брать планировала, просто стало интересно, как у вас тут принято.

— Я ещё не слышала, чтобы аристократка не могла взять в мужья того, кого захочет. Есть какие-то ограничения, если с другого материка… Или она туда летает, или он сюда переезжает, проходит проверку… ну сама понимаешь. Но это такая редкость, кому нужны не аристократы?

А если с другой планеты, хмыкаю про себя. Но молчу, вот этого раньше времени ей знать не нужно. Да и не волнует её это, посматривает на дом.

— Ну позови… — канючит.

Вдруг понимаю с тоскою, что не отстанет. Сейчас на штурм бросится. Боже, а вдруг она не успокоится, пока свою похоть не удовлетворит?! Боже… На какую дерьмовую планету я попала… ненавижу! Никогда сюда не вернусь! К чёрту работу, всех к чёрту!

— Позови, — продолжает. Выгнала бы взашей, да ведь не могу пока с чудесной семейкой отношения портить. Другие тоже жизнью рискуют, чтобы мне прикрытие обеспечить, не могу я ради одного-единственного, хоть и самого любимого, всё дело завалить…

— Да что тебя так к моему рабу тянет? — недоумеваю.

— Я уже прямо дождаться не могу, когда же он тебе надоест! А ты ещё и к Амире не взяла, и от нас тогда так быстро сбежала… Как нарочно не даёшь… Кстати, а с кем это он свидание просил, ты узнала?

— Знать не хочу! — возмущаюсь.

— А зря! Такие вещи лучше знать.

— Ты лучше мне скажи, почему у Амиры дом такой странной формы, — спрашиваю. Не надеюсь, конечно, что-нибудь умное услышать, но мало ли. Да и Антера звать совсем не хочется. — Это мода такая, или что?

— Гиперболоид? — говорит так естественно, словно вот только из университета высшей математики, чем повергает меня в лёгкий шок. — Так это же…

Сбивается, замолкает вдруг:

— Извини, не могу рассказывать.

— Почему? — беру себя в руки, разыгрываю наивное любопытство.

— Ну, это с Главами связано, знают только семьи, к ним приближенные.

— А Амира что, приближена?

— Ну, она там… связана со службой по поимке рабов…

— Да? — удивляюсь, — А по ней и не скажешь…

Соображаю, раскручивать ли Олинку на информацию, или это опасно, мало ли, кому проболтается. Наверняка же кто-нибудь незаметно расспрашивает, знаю я, как контрразведка может работать.

— Она когда-то в молодости начальницей, что ли, была какой-то, я точно не знаю. Много связей осталось, в своём отделе до сих пор на всех страх нагоняет.

— Но у вас же дом нормальный, — говорю. — А вы же наверняка больше приближены!

— Причём тут дом? — отмахивается Олинка. — Конечно, мы приближены, папа часто… Лита, я не могу… — нервно обводит языком губы, поднимает с земли и начинает теребить кнут. — Папа строго-настрого сказал, что если проболтаюсь…

— Ну и что он тебе сделает? — пожимаю плечами.

— Рабов отберёт… и вообще… Вдруг ты когда-нибудь передумаешь и решишь уехать, а это… ну… только для тех, кто здесь живёт.

— Это «секрет», без которого не стать аристократкой?

— Не знаю, — пожимает плечами.

— Он касается только женщин? — всё-таки рискую. В конце концов, это Келла мне загадочку загадала, вот пусть и объясняется с контрразведкой.

— Да нет… Ну позови Антера!

— Ты мне секреты не выдаёшь, а я должна раба звать? — дуюсь.

— А ты мне раба не даёшь, — упрекает. — Одолжи Антера — расскажу!

— И папа злиться не будет? — хмыкаю, сердце кровью обливается. И почему я снова должна решать, чем пожертвовать?!

— Будет, — вздыхает. Бросает тоскливый взгляд на дом, кажется, Антера ей хочется больше.

— А если позову — расскажешь? — решаюсь.

— Позови!

— Расскажешь?

— Одолжишь?

— Нет! Могу позвать, но ты обещала не трогать! — боюсь сильно настаивать, у меня же «любопытство», а не «профессиональный интерес».

— Не буду, — на всё согласна, но не верится что-то.

— Антер, иди сюда! — зову.

— Смотри, не залети, — советует подружка, — понести от раба — позорнее нет, и ребёнок рабом останется, даже если замуж выйдешь, срок высчитывается, анализ, проверка на мутации, все дела…

— Знаю, — говорю, — не маленькая.

Кто бы это меня на задание отпустил, не обеспечив противозачаточным наилучшего действия. Лишние проблемы агентам ни к чему. Хотя, честно говоря, позиция не слишком понятная: почему это аристократка не может оставить себе ребёнка, какая разница, от кого? Ладно, в законах потом ещё пороюсь.

Хмыкает, мол, а веду себя как маленькая, цацку забрала и в общий песочник не отдаю.

— Ты когда ребят пригласишь бассейн обмыть? — болтает ногой в воде.

— Видишь, как получилось… может, уже после поездки?

— А сегодня что мешает?

— Собираться нужно, готовиться.

— Завтра соберёшься, — отмахивается.

— Ладно, — соглашаюсь. — Хотите — заходите сегодня.

Так даже лучше, выпровожу их поскорее под предлогом сборов. Зато отстреляюсь. Куда бы Антера отправить…

Радость моя переодевшаяся из дома выходит, брюки как хорошо сидят, футболка все рельефы подчёркивает, какой же ты у меня… В душе что-то такое поднимается, хочется встать навстречу, прижаться покрепче. Господи, ощутить ещё раз твои губы… Как-то сердце совсем не к месту колотиться начинает.

Хотя лучше бы паранджу надел, честное слово. Но так есть надежда, что Олинка раздеваться не заставит.

Ну её к чёрту, психопатку, может, она ничего не знает, просто дразнится? Хотя, слишком уж быстро отреагировала.

Антер приближается, останавливается на положенном расстоянии.

— Звали, госпожа? — спрашивает почтительно.

— Ты что себе позволяешь? — брызжет слюной Олинка. — Как с госпожой разговариваешь?!

— Олинка, всё нормально, дома я ему разрешила, — говорю.

— Да он у тебя так и вовсе разучится на колени становиться!

Если бы! Я была бы счастлива. Пусть поскорее разучится!

— Иди сюда, — зову, протягиваю руку. Антер садится рядом на диване, Олинка облизывает губы, нет, дорогая, я всё рассчитала, возле него сесть некуда, разве что…

Чёртова паршивка всё-таки встаёт, подходит, оставляя на дорожке мокрые следы, садится на подлокотник рядом с Антером.

— Олинка, — говорю, — мы договаривались…

— Ну я немножко… — просит, проводя руками по его плечам, ощупывая грудь. Лицо Антера буквально каменеет.

— Нет! — возмущаюсь. — Это мой раб! Моя собственность!

— Я думала, мы договорились, ты мне Антера, а я расскажу о… том, что тебя заинтересовало.

Падает с подлокотника прямо ему на руки, якобы случайно, у Антера пальцы в кулаки сжаты, побелели, не подхватил, прижалась, надавила телом на пульт, один из рабов с криком изогнулся. Дрянь.

Леденящий ужас поднимается откуда-то из глубины души. Слишком хочется верить, что действительно не продашь. Но это не помешает сдать меня в аренду. Неужели тебя что-то заинтересовало настолько, Тали? Думаешь, она на этом успокоится?

Странно, но выходил я почти спокойным, почти поверил, что не только не продашь, но и никого нового не купишь.

Стараюсь не смотреть на хозяйку, Олинка хватает пульт с пояса, протягивает мне:

— На, хочешь, поиграйся, я разрешаю! Ты же, наверное, всегда хотел, да никто не давал…

Кажется, мне не удастся сдержать гримасу отвращения. Знала бы ты, тварь, испытала бы хоть раз…

— Ну всё! — Ямалита вдруг поднимается, стягивает её с моих колен, отбирает пульт, кладёт на стол, старается не смотреть на всё еще извивающегося раба. Корнелева дочка хватает второй пульт — руки, видимо, слишком свободны, занять нечем, Тали отбирает, кладёт на стол… — Ничего мы не договорились! Ты обещала, что не будешь трогать!

Стараюсь не вздохнуть с облегчением, Олинка смотрит на меня, Тали вдруг берёт, сама садится на мои колени боком, ноги кладёт на диван. Вцепляюсь в сидение, чтобы не сорваться, не прижать её к себе, молчу, кажется, краснею. Ненавижу краснеть.

— Раб, мне не удобно, — говорит капризно. — Где твои руки? Почему не обнимают меня?

— Давай я накажу, — тут же вызывается Олинка. — Хоть разочек! А пульт где?

Молчу загадочно.

— А! — осеняет. — В постели остался?

Конечно, где бы ещё. Смотрит наверх, но всё же вспоминает о хороших манерах между свободными, в мою спальню не прёт. Уже легче.

— Могу тебе такое показать… ты же ещё не опытная!

— Спасибо, — говорю, желая проехаться по этой смазливой физиономии, — но мне самой нравится экспериментировать.

— Понимаю, — соглашается.

Замолкает наконец-то. Видимо, соображает, что излишний интерес к чужому рабу проявляет, и злится на себя за то, что так хочется и не дано. С раздражением смотрит, как его руки охватывают мои. Интересно, она действительно рассказала бы? Кто ей тайны Глав доверил? И как вообще контролируется их соблюдение? Или это кто-то таким способом через неё меня пытается прощупать?

Как же он ко мне прикасается, как это вынести, где мне взять столько сил?! Вдруг ощущаю… Чёрт, кажется, Антеру брюки тесными становятся, дыхание сбивается, ты у меня молодец, только не покажи ей, она же не успокоится… Держи себя в руках, золото моё, солнце моё, радость моя… Ещё немного осталось.

Поздно.

— Он не влюбился в тебя? — восклицает паршивка, а в глазах чуть не слёзы злые.

— Он? — моему изумлению актёр лучшего театра позавидовал бы. — Да уж, придумывай! — смотрю на него, беру рукой за щёки, поворачиваю голову разными сторонами.

— Раб как раб, — говорю. — Покраснел от натуги, пусть терпит.

Хихикает.

— А вообще ему положено выражать ко мне исключительно любовь, — добавляю.

Снова облизывает губы:

— Ну зачем же терпеть… Если тебе надоело пока, давай я… Могу хлыст отдать, если боишься, что в порыве испорчу…

— Не дам, — говорю сквозь зубы.

— Ну что ты такая вредная!

Слышу, как Антер выдыхает.

— Ты обещала! — рычу, вцепившись в шею моего красавца. Дался он ей! Иногда кажется, лучше бы она его заполучила пред тем, как мне отдавать. Тогда ему было почти всё равно, а сейчас… А сейчас её слова — словно ведро ледяной воды, и дыхание ровное, и брюки больше не топорщатся. Молодец девочка, так держать.

Прости, Антер, за эти мысли. Конечно, не всё равно тебе было и тогда, но как же я боюсь проблем, которые она может нам устроить! Ты себе не представляешь…

— Ну а вдруг я ему нравлюсь? — заявляет, неожиданно начинает расстёгивать кожаный топ, не знаю, кому это понравилось бы, но никак не Антеру.

— Ты меня соблазнить вздумала? — говорю.

— А тебя соблазняет? — смеётся Олинка.

Пожимаю плечами:

— Просто если мой раб отреагирует, знает, чем это кончится. Ему позволено возбуждаться только на меня.

Недовольно застёгивает топ, садится рядом.

— Ладно, — говорит. — Давай свой чай.

Обойдёшься!

— Пусть кто-то из твоих мальчиков сходит на кухню приготовит, — киваю на них. — Мне уже лень, место удобное…

Ощущаю едва заметное прикосновение к волосам, дыхание на своём затылке. Боже, как мне это нравится!