Волгари в боях за Сталинград

А. А. Проваторов НА ПОПОВИЦКОМ ПЕРЕКАТЕ

Лодка, переваливаясь через гребень волны, снова скрылась в темную бездну. Обычно в такую пору никто не решался выходить на лодке на середину реки. Но теперь бакенщику нельзя выжидать пока стихнет ветер, успокоится волна. Где-то на подходе к перекату, притаившись около правобережной кручи, с потушенными огнями, поджидает его караван.

Лодка продолжала медленно продвигаться вперед, навстречу каравану. Налетавшие порывы ветра свергали с пенистых гребней волн каскады брызг, обрушивали их в лодку, обдавая с ног до головы сидевших в ней бакенщиков. Но Андрей Николаевич ничего не видел, ни на что не обращал внимания. Думал он только об одном: надо успеть до подхода встречного парохода провести караван через перекат. Упершись ногами о дно лодки, он до боли напрягал мускулы. Сзади сидела жена. Стараясь не отставать от мужа, она в такт взмахивала веслами. Впереди, уже совсем недалеко, снова пробасил гудок.

— Ну-ка, посвети фонариком! — скомандовал Андрей Николаевич жене.

Прасковья Максимовна подняла весла, вцепилась одной рукой в борт, а другой подняла над головой фонарь. Налетевшая волна с такой силой ударила в бок лодки, что Прасковья Максимовна не удержалась на ногах и едва не оказалась за бортом. Андрей Николаевич успел схватить рукав ее плаща. На пароходе заметили моргнувший среди разъяренных волн тусклый огонек: дали ответный сигнал. Не прошло и получаса, и лодка очутилась около затемненного, казавшегося безжизненным буксировщика.

— Эй, вахтенные, принимайте чалку! — крикнул Андрей Николаевич, заворачивая лодку на подветренную сторону. Чьи-то крепкие руки подтянули ее вплотную к борту, помогли обессиленным бакенщикам взобраться на палубу.

— Мины не сбрасывали?

— Бог миловал, — ответил Андрей Николаевич. — Можете спокойно плыть.

Капитан подал команду поднять якорь. В этот момент впереди на берегу погас огонек, затем второй, третий…

— В чем дело? — заволновался капитан.

— Опять появился, дьявол, — сердито сплюнул бакенщик.

На пароходе воцарилась тишина. Сквозь завывание ветра и шум ударяющейся о судно воды послышался монотонный гул моторов. Он быстро нарастал, и вскоре из-за высокой береговой кручи вынырнула тень самолета. Проскочив мимо каравана, самолет сделал разворот и, подобно хищной ночной птице, стал рыскать над Волгой, удаляясь вниз по течению. Где-то недалеко на песчаном берегу взметнулся огненный столб. По-видимому, бомба была брошена наугад, так как в такую ночь трудно с высоты увидеть что-нибудь на воде.

— Трогай, мешкать нельзя, — поторопил капитана бакенщик, когда гул окончательно растворился в темноте.

Пароход ожил, задрожал мелкой дробью. Забурлила за колесами вода. Медленно поплыл мимо высокий обрыв, едва выделяемый на фоне неба. Андрей Николаевич стоял сбоку рулевого, до боли в глазах всматривался в темноту. То и дело слышался его хрипловатый, простуженный голос:

— Держать чуть левее… подверни трошки вправо…

Уже при подходе к повороту на берегу вдруг снова исчезли огоньки. Сзади донесся зловещий гул.

— Опять летит, — дрогнувшим голосом сказал капитан и хотел было дать команду застопорить машину.

— С ума спятил! — сердито дернул его за руку бакенщик. — Разве можно тут сбавлять ход, хочешь чтобы на мели очутились? Теперь мы и без огней пройдем. А он, леший с ним, пусть себе летает. Нас он все равно не заметит.

Капитан отступил. Он уже слышал о Блинкове, о его смелых действиях. И все же он был поражен тем, на какой риск шел бакенщик. Ему, капитану, казалось просто невероятным провести пароход с двумя баржами на буксире через такую горловину без единого сигнального огонька. Мало того, что застрявший караван загородит фарватер и парализует продвижение судов, — наутро он станет подходящей мишенью для фашистских бомб. И тогда, как ни маскируй этот участок фарватера, уже не будет отбоя от вражеских самолетов.

Как бы угадывая мысли капитана, Андрей Николаевич добродушно сказал:

— Сколько, брат, я за эти ночи провел тут караванов! И словно метят, дьяволы. Только успеешь дойти до самого опасного места, глядь, они тут как тут. Но ничего, приноровился без огней. Думаю, и на этот раз проскочим благополучно.

Прошло еще несколько томительных, напряженных минут. На берегу снова появились огни. Но они уже не были нужны бакенщику. Караван начал отдаляться от берега, круто разворачиваясь вправо.

— Еще правее… так… так… подверни еще, — повторял Андрей Николаевич, и, как только оставшиеся позади огоньки очутились против кормы, он с облегчением вздохнул: — Вот и все, теперь вы без меня управитесь.

Попрощавшись с капитаном и членами команды и пожелав им благополучного пути, Блинковы спустились вниз. Тут же лодка отделилась от парохода и запрыгала на волнах, окутанная густой темнотой.

…Поповицкий перекат, расположенный примерно в шестидесяти километрах ниже Сталинграда, — самый трудный участок в низовьях Волги. Много хлопот доставлял он судоводителям после спада паводковых вод. Ширина и глубина здесь в этот период становились такими, что суда едва проходили в одном направлении. Вдобавок от самого переката фарватер делал крутой поворот влево, и караваны, шедшие вниз, на Астрахань, вынуждены были вплотную прижиматься к белым бакенам. На повороте быстрое течение заносило их учалы, стремилось прижать к правому берегу. Нужен был глаз да глаз.

^{Андрей Николаевич Блинков (справа) и его сын Виктор.}

И это в обычных условиях, когда вся судоходная обстановка освещалась яркими огнями и над головами не нависала смертельная опасность. Теперь же с наступлением сумерек перекат, как и все низовье Волги, погружается в темноту. Бакены не зажигаются. Судоводители ориентируются лишь по одним неярким, замаскированным сверху огонькам береговых створов. И то зачастую приходится их гасить, скрывать от фашистских стервятников. К концу лета 1942 года, когда вражеские полчища рвались к Сталинграду, на обслуживающем перекат посту остался один Блинков.

— Вот что, Андрей Николаевич, вся надежда теперь на вас, — сказал ему обстановочный старшина, когда ушел на фронт последний из помощников Блинкова. — Возможно будет — подошлем кого-нибудь на подмогу.

Старшина хорошо знал Блинкова и был уверен, что если потребуют обстоятельства, он сможет провести караван через перекат в потемках, при полной маскировке.

Родился и вырос Андрей Николаевич на Волге. Отец его был бакенщиком. Семья у отца была большая, жили впроголодь. В 1913 году Андрею пошел четырнадцатый год, и отец упросил начальство зачислить его к себе в помощники. Немало горя пришлось хлебнуть в то время Андрею.

С тех пор бессменно он нес вахту на этом посту. А после ухода отца на пенсию, в 1936 году, Андрея Николаевича назначили старшим бакенщиком. Он хорошо изучил капризы переката, знал какие опасности таит он для судов. Ранней весной, когда Волга была еще скована льдом, пробуривал лунки и делал промер глубины. А к открытию навигации ему до мелочей были известны изменения, происшедшие под водой на обслуживаемом им участке судового хода. Наиболее сильные изменения русла обычно происходили в период весенних паводков. В эту пору Блинков всегда был настороже. Дважды в день, а после спада воды — трижды прощупывал подводные кромки фарватера. При обнаружении каких-либо изменений сразу же перестанавливал бакены, сообщал диспетчеру.

После проводов на фронт последнего помощника Андрею Николаевичу не под силу было одному обслуживать этот участок. Выход был один: взять к себе на пост жену. И хотя Прасковье Максимовне никогда не приходилось заменять бакенщиков, она оказалась надежной помощницей.

Но тут на плечи бакенщиков свалились новые заботы: все чаще над Волгой стали появляться вражеские самолеты. Сперва они проплывали в небе на большой высоте. Потом, в середине лета, стали спускаться ниже, нагло охотиться за беззащитными пароходами, катерами, лодками. Пришлось промер глубин делать ранними утрами или вечерами, так как в эти часы самолеты не осмеливались углубляться в тылы наших войск.

Как-то на рассвете Андрей Николаевич и Прасковья Максимовна возвращались на пост. Они только что сопроводили шедший вниз пароход, который спешил к восходу солнца доплыть до укрытия.

Прасковья Максимовна неторопливо гребла. Андрей Николаевич сидел на корме, прижимая локтем кормовое весло. Руки и все тело ныли от усталости. Незаметно для себя он прикрыл веки, опустил голову на грудь. Прасковья Максимовна пристально смотрела на мужа, и сердце сжалось от жалости. Трудно в нем было узнать прежнего Андрея Николаевича, жизнерадостного, полного энергии и не по летам здорового. Теперь обросшие серой щетиной щеки ввалились. Под глубоко запавшими глазами образовались обвисшие складки морщин.

— Гляди, на кого ты стал похож, — покачала головой Прасковья Максимовна, когда лодка уткнулась в песчаный обрывчик и Блинков поднял голову. — Отдохнул бы хоть нынче.

— Успею, отдохну, — махнул рукой Андрей Николаевич. — Скорее присылай Виктора, нечего терять время. До солнца должны управиться.

Настаивать было бесполезно…

Прасковья Максимовна тяжело вздохнула, пошла в гору. Андрей Николаевич склонился над бортом лодки, зачерпнул ладонью холодную воду и стал промывать слипающиеся глаза. Вскоре прибежал Виктор. Он сел за весла, и лодка снова отплыла от берега. На повороте фарватера она замедлила ход, и Блинков опустил в воду полосатый шест.

— Прямо… чуть левее, — повторял он, то поднимая, то опуская вглубь наметку.

День продолжал разгораться. Над синеющим вдали лесом всплывало солнце. Искрились омытые росой листья деревьев. Серебристыми бликами играла плавно бежавшая к Каспию вода. Таинственная тишина стояла кругом. Ее нарушали лишь неторопливые удары весел. Любил Андрей Николаевич в такой тихий утренний час блуждать по фарватеру, встречать и долгим радостным взглядом провожать проплывающие мимо караваны.

Но в это утро ничто не радовало бакенщика. Тупая ноющая боль какой уже день сдавливала сердце. Он то и дело с подозрением поглядывал на выплывающее из-за леса солнце. И только огненный шар успел отделиться от макушек деревьев, Андрей Николаевич положил в лодку наметку, показал рукой на берег. Вдруг тишину нарушил едва уловимый ухом рокот мотора. Рокот этот быстро нарастал. И пока Андрей Николаевич смог различить, к какому самолету гул относится — к нашему или фашистскому, — самолет отчетливо стал виден в прозрачном невысоком небе.

— Вон он, вражеский! — воскликнул Виктор и быстро заработал веслами.

Самолет шел луговой стороной наперерез Волги, по-видимому, возвращался из нашего тыла. Андрей Николаевич посмотрел в сторону песчаной косы, за которой скрылся последний проведенный им через перекат караван и где еще не так давно струился легкий дымок. «Успели ли его укрыть?» — с тревогой подумал бакенщик. У него отлегло на душе, когда самолет миновал реку, повернул в степь. Но тут же самолет неожиданно сделал второй крутой разворот и, снизившись, пошел прямо на лодку. Виктор растерянно взглянул на отца, выпустил из рук весла, намереваясь выпрыгнуть из лодки.

— Ложись, Витя! — крикнул Андрей Николаевич и рванулся к сыну.

Виктор опустился на корточки, а Андрей Николаевич сжал дрожащими ладонями весла и изо всех сил принялся грести, направляя нос лодки к ближайшему выступу берега. Дистанция между лодкой и самолетом стремительно сокращалась. В самый критический момент, перед тем, как впереди винта самолета вспыхнули языки пламени, скорее инстинктивно, чем сознательно, Андрей Николаевич резко затормозил, стал грести в обратном направлении. Раздался глухой треск. Впереди лодки взметнулись водяные столбики. Лодку сильно встряхнуло, развернуло вдоль фарватера. Но Андрей Николаевич не растерялся, он сразу же направил лодку к берегу, что есть духу стал грести. Низко, почти над самой головой, со страшным свистом промелькнуло брюхо самолета. Виктор поднял голову, его трясло, как в лихорадке.

— Успокойся, сынок, обошлось, — сказал Андрей Николаевич.

Между тем, самолет взмыл на небольшую высоту, пошел на второй заход. Но уже было поздно. Пока он описывал круг, лодка успела приблизиться к песчаному обрывчику. Оба бакенщика мигом очутились на берегу, залегли за песчаным выступом. И опять где-то поблизости в воде раздались хлопки разрывов. Выпустив еще одну очередь, самолет удалился в степь…

Первое боевое крещение Блинковых совпало с началом варварских налетов фашистской авиации на Сталинград. Перед вечером со стороны города поползла смрадная дымка. День ото дня она становилась гуще, порой заволакивала весь небосвод, спускалась низко к воде. А с наступлением сумерек над городом поднималось огненное зарево.

С других постов приходили вести одна тревожнее другой. В нескольких километрах от Солодников фашистские самолеты подожгли наливную баржу. В другом месте на мину наскочил пассажирский пароход, в третьем — затонула сухогрузная баржа. Пылали пожары на многих пристанях.

Раньше, когда война шла еще далеко от Волги, где-то в белорусских лесах и на просторах Украины, Блинков мало задумывался над тяжелым горем людей, метавшихся в пылающих городах и селах. Только теперь, в эти осенние ночи, озаряемые зловещими вспышками взрывов и пожаров, Андрей Николаевич явственно чувствовал ужасы войны. В минуты раздумья, когда выпадали короткие передышки в ожидании подхода судов, в голове бакенщика не раз возникало решение сообщить старшине: «Нет, больше не могу пересилить душевную боль. Назначайте сюда кого хотите, ему преданно будут помогать жена с сыном, а я возьму в руки винтовку и пойду бить проклятых фашистов».

Но Андрей Николаевич каждый раз отвергал эту мысль. Да если в самом деле он покинет пост, что получится тогда с продвижением судов? Ведь положение на фронте лично он не изменит, а без него вряд ли кто сумеет провести ночью по такому, как выражались иные капитаны, чертовому ущелью хотя бы один пароход. А ведь по Волге идет снабжение наших частей…

Обстановка на реке, в районе Сталинграда, продолжала ухудшаться. Участились налеты вражеской авиации, а суда шли густо. Надо было без задержки провести через перекат каждый караван, каждый пароход, оберегать береговые сигнальные огни от фашистских летчиков. Спать Андрею Николаевичу и его помощникам приходилось урывками, да и то только днем. Силы их слабели. Порой, после ночной работы, едва он добирался до землянки, сразу же валился с ног. Выбивались из сил и Прасковья Максимовна, Виктор.

В конце сентября наступило резкое похолодание. Простудилась и слегла в постель Прасковья Максимовна. Тревога охватила Андрея Николаевича. Поглядывая на похудевшее, почерневшее лицо сына, думал он, что пройдет еще день-два и Виктор свалится, как мать. Что он один будет тогда делать? А на помощь со стороны теперь уже нечего было рассчитывать. И то, чего так боялся Блинков, вскоре случилось. Отплывая для встречи большого каравана, Андрей Николаевич предупредил Виктора:

— Крепись, сынок, гляди, не засни. Как только гул будет приближаться, сразу же того… гаси.

Ночь выпала благоприятной для бакенщиков. Низко над Волгой висели облака, время от времени накрапывал мелкий дождь. Проводив отца, Виктор забрался в шалаш, сделанный поблизости от створов, прилег на сено. Он чувствовал себя хуже обычного, хотя ему удалось перед вечером часа три поспать. Виктор как мог крепился. Раза три он подходил к створам, но не гасил огни. Самолеты проходили на большой высоте и не решались пробиваться сквозь облака. Как только перестал дождь, Виктор присел на пенек около обрыва. Внизу перед ним тихо, тоскливо плескалась вода. Где-то перед поворотом реки, скрываемый густой темнотой, шлепал колесами пароход.

В середине ночи облака мало-помалу стали рассеиваться. Сквозь просветы показались далекие звезды. Блинков-старший стоял в рубке буксировщика, который с учаленной сбоку баржей медленно пробирался по узкому фарватеру вдоль высокого обрыва. Каких-нибудь двести метров оставалось до поворота, когда в воздухе появился вражеский самолет. Но в чем дело? Почему не гаснут на берегу огоньки?

— Ах, дьявол тебя забери, что же ты медлишь! — злобно выругался Андрей Николаевич. — Вот негодный парнишка!

Но огоньки продолжали светиться. «Не случилось ли что с Виктором?» — с тревогой подумал Блинков.

Время дорого. Надо что-то предпринять.

— Сбавляй ход, держись на одном месте! — крикнул Андрей Николаевич капитану и скрылся за дверью. Он вскочил и лодку и изо всех сил стал грести к берегу. Очутившись на высоком обрыве, Блинков направился к огонькам. Ноги плохо повиновались, сердце задыхалось от усталости и злости. Перебегая кустарник, он споткнулся о корягу и со всего размаха упал. При ударе он сильно зашиб ногу. Но вгорячах не почувствовал боли, сразу же вскочил на ноги и снова побежал. В это время впереди него, совсем близко, прорезая темноту, откуда-то сверху к земле потянулись огненные струйки. Что-то затрещало, затарахтело. Но Андрею Николаевичу не было до этого никакого дела. Он бежал напрямик, подминая под себя мокрые ветки кустарника.

Опомнился Блинков тогда, когда был потушен последний огонек. Тут он вспомнил о Викторе, о том, что самолет стрелял из пулеметов по посту.

— Витя, сынок! — с трудом переводя дух, крикнул Андрей Николаевич.

Ответа не последовало.

— Витя! — повторил он. Но его голос затерялся в приближающемся гуле моторов. Исчезновение огней, вероятно, озадачило фашистских летчиков. Но при повторном заходе они сбились с ориентира, направили самолет несколько выше поста. От самолета отделилась ракета, затем вторая. Ярким светом озарились пустынная вода, прибрежный лесок с отмелью. Андрей Николаевич испуганно взглянул туда, где стоял пароход с баржей. Но тут же успокоился: замаскированные со всех сторон ветками, их трудно было обнаружить с высоты.

Гул самолета стал удаляться. При свете ракет Андрей Николаевич увидел около старого пня, на котором любил прежде сидеть и наблюдать за проходящими мимо пароходами, что-то темное. Он побежал туда. На сырой траве лицом вниз лежал Виктор. Опустившись на колени, Блинков принялся тормошить, казалось, безжизненное тело сына. Вдруг Виктор застонал, приподнял голову. Руки и лицо его пылали огнем. Словно очнувшись от тяжелого удара, он вскрикнул и попросил пить. Тут Андрей Николаевич понял, что сын тяжело заболел. Он помог Виктору встать на ноги и повел его в землянку. В следующую ночь дежурство у береговых знаков несла Прасковья Максимовна, хотя она еще не оправилась после болезни.

Так, преодолевая невзгоды, болезни, не страшась опасностей, до последних дней навигации грозного сорок второго года несли вахту на своем посту Блинковы. Сотни больших и малых судов с грузом для защитников Сталинграда провели они темными ночами через Поповицкий перекат.

Как ни старались воздушные пираты Гитлера парализовать движение судов на этом участке Волги, ничего у них не вышло. Блинковы уберегли фарватер переката. Ни одна мина не была сброшена на нем, ни одно судно не было повреждено.

Встретились мы с Андреем Николаевичем Блинковым летом 1958 года. Сидели над обрывом, около того старого пня, где лежал без сознания его сын в ту сентябрьскую ночь, и смотрели на притихшую вечернюю Волгу. Вода с легким шумом накатывалась на берег и, ударяясь о его выступы, продолжала свой спокойный бег. Андрей Николаевич только что возвратился с фарватера и, пользуясь свободной минутой, рассказывал о давно минувших событиях. Выглядел он моложе своих шестидесяти лет. И только поседевшие виски, загрубевшая кожа лица, изъеденные мозолями пальцы рук свидетельствовали о пережитых трудных днях.

— Теперь-то можно работать, — заключил Андрей Николаевич, — бакены освещаются электричеством, руки отдохнули от весел — у нас моторные лодки. — Он посмотрел вдаль, на вывернувшийся из-за косы дизель-электроход и не спеша добавил:

— Преобразилась наша матушка-Волга: посмотрите, сколько вот таких красавцев бороздят сейчас ее воды. Им не страшна никакая волна на бурных водохранилищах. А сколько появилось новых буксировщиков, самоходных барж!

К берегу подошла моторная лодка. Из нее выпрыгнул высокий, атлетического сложения, молодой мужчина в форменной фуражке. Поздоровавшись, он спросил Андрея Николаевича:

— Слыхал о караване? Уже Красноармейск миновал. К полуночи тут будет.

— Что ж, встретим, — спокойно ответил Андрей Николаевич. И когда тот пошел звонить на соседний пост, с нескрываемой гордостью сказал:

— Вот он, сын мой, Виктор. Мастером путевых работ стал, семью постами командует. А в те памятные дни еще мальчишкой был.

Мы долго сидели на краю обрыва, любуясь, как переливаются на темнеющей воде цветные огни бакенов.