Волгари в боях за Сталинград

Ю. Беркович, А. Лебедев-Морской СКВОЗЬ ЛЬДЫ

Еще с вечера вражеские самолеты обнаружили новую переправу и сейчас гитлеровцы направили туда всю мощь своего огня. Погрузка временно прекратилась, но каждый находившийся здесь понимал, что приказ командования о завершении переброски подразделений и приданной им техники к шести ноль-ноль завтрашнего утра должен быть выполнен во что бы то ни стало.

За час до полуночи капитану Челышеву пришло от командования переправы короткое распоряжение: «Буксирному пароходу „Краснофлотец“ с баржей перейти на новый участок, на полтора километра ниже». Такое же распоряжение получили и командиры подразделений.

Челышеву хорошо было знакомо это место. Там, за крутым поворотом берега, где стояли оставленные еще с осени понтоны наплавного моста, было надежное укрытие от огня противника. Но как подойти туда? К какому месту установить баржу? Крутые берега отделялись от воды широкой песчаной отмелью, забитой сейчас льдом. Чем больше вспоминал Челышев это место, тем упорнее работала мысль: как туда подойти?

Медленно отошел «Краснофлотец» от причала. За ним на коротком буксире двинулась баржа.

Пароход подходил к месту, где у крутых берегов начиналась широкая песчаная отмель. Челышев, стоявший на мостике, поднес рупор к губам и крикнул в сторону бака:

— Вахтенный! Как глубины?

Разорвавшаяся где-то в вышине ракета осветила на мгновение берега, палубу буксира и поднятую на баке тонкую полосатую наметку. Через несколько секунд ракета погасла, а холодный ветер донес из темноты высокий девичий голосок:

— Десять с половино-о-ой!

А через полминуты снова:

— Одиннадца-ать!

— Раиска на вахте, — прислушиваясь к знакомому голосу, подумал капитан. — И это в такую ночь! А почему в «такую»? Разве вчерашняя была не такой, а лучше? Разве все те девяносто дней и ночей, которые они провели здесь на переправах, были другими?

— Десять с половино-о-ой!

Ударивший ветер оборвал последние звуки и унес их вместе с налетевшим снежным вихрем куда-то в сторону.

…А все-таки лучше бы не брать ее в такое плавание: ни спокойного сна, ни отдыха человеческого… Не устоял против просьб — взял на судно… Еще тогда приятели шутили: «отец — капитан, дочка — рулевой, сын — матрос. Возьми еще жену в старшие механики — и семейный экипаж скомплектован».

— Девять с половино-о-ой!

…Жена осталась дома, а вот Раиска и Геннадий плавают с ним. Ей пошел шестнадцатый год, ему — четырнадцать. Оба любят реку, знают каждый хуторочек от Астрахани до Горького. Да и как не знать? Ведь и родились-то на волжских плесах. Раиска на пароходе «Сильный», а Генка на «Микуле Селяниновиче».

— Восемь с половино-о-ой!

…А все-таки лучше бы не брать или в крайнем случае отправить на зиму домой, к матери. Зря не сделал так! Зря похвастался несколько дней назад полковнику: «Не команда, а орлы!» Ну какой она орел? Чижик, пуночка… Есть такая птичка заполярная, где-то слышал о ней. A-а… Вспомнил: читал стихотворение, посвященное папанинцам. Хорошие слова: «И пуночки плачут о вас…»

— Восе-эмь!.. Семь с половино-о-ой! — доносил с бака порывистый ветер.

Глубины терялись. Поднимая и кроша тяжелыми плицами лед, пароход подходил к песчаной отмели.

С берега временами едва долетал на мостик приглушенный рокот моторов, скрежет танковых гусениц, неясные голоса людей. Здесь было спокойнее: разрывы снарядов и вой мин остались позади.

Где-то близко рассыпалась ракета, осветила на миг берег, черные точки понтонов, людей, копошившихся возле них, и погасла. Из темноты донеслись неясные, протяжные голоса команды.

— Навали-и-ись! Взяли-и-ись!

Но потом голоса резко обрывались и, судя по тому, что за ними не слышно было обычных в таких случаях дружных «поше-ол», «поше-ол», становилось ясным, что то, на что наваливались, упирались плечами и спинами, стояло на месте, как припаянное.

«Наверное, хотят из понтонов плавучий причал сделать, — подумал Челышев. — Только зря надрываются: куда проще легонько буксиром дернуть». — И, повернувшись в сторону бака, крикнул:

— Вахтенны-ый!

Маленькая фигурка рванулась с бака к трапу, в несколько секунд преодолела полтора десятка металлических ступенек и, как только показалась меховая шапка над палубой капитанского мостика, звонко ответила высоким знакомым голоском:

— Есть вахтенный!

Проворству Раиски всегда дивились: в школе, где она была первой заводилой, и дома, где ее звали «стрекозой-непоседой», и здесь, на судне, где не раз при тушении «зажигалок» выручала ее сноровка, и даже бойцы в окопах, переправлявшиеся через Волгу на «Краснофлотце», не раз потом вспоминали: «Ну и матросик! Не дивчина, а молния!»

Челышев, всегда относившийся на судне к дочери и сыну с подчеркнутой строгостью, не мог сейчас скрыть улыбки. «Верно, что стрекоза. Будто ветром вынесло на мостик». «Стрекоза» не заметила в темноте этой улыбки, но уловила своим тонким девичьим слухом какую-то нежность в отцовском голосе. Ночной декабрьский ветер метнул в сторону и унес в темноту обычные слова команды:

— Всех наверх, приготовиться к спуску шлюпки и завозке буксира на берег!

Девушка звонко повторила слова команды, лихо повернулась на одной ноге и вихрем метнулась обратно, в сторону трапа.

Десять минут спустя шлюпка со стальным буксиром отвалила от борта к берегу. Рулевой Павлуша Зиновьев и пожилой матрос Александр Яковлевич Кашкин, упираясь багром в лед, прокладывали путь шлюпке. Старший помощник Смолин, стоя на корме, правил громадным веслом, а у его ног мелькали руки Раисы, распускавшей и выкидывавшей за борт стальные кольца буксира.

Метрах в пятидесяти от парохода и примерно в таком же расстоянии от берега шлюпка остановилась; багры тщетно упирались в лед: тонкая корка легко впивала в себя острие, податливо разбивалась под ударами тяжелых весел, но с предательским упорством не пускала шлюпку ни на один метр вперед.

— Застряли, — коротко и невесело произнес стоявший на носу шлюпки третий помощник капитана Можнов, — приехали!

Стальной виток буксира, готовый минуту назад нырнуть в воду, неподвижно повис на борту.

— Придется, пожалуй, пешком добираться — другого выхода нет…

Эту мысль, которая была на уме у каждого находившегося в шлюпке, первой высказала вслух Раиска.

— Давайте, я пойду, — предложил Павел Зиновьев, — не ночевать же здесь…

Кашкин связал несколько легостей, длиной метров по двадцать пять каждая, прикрепил один конец к буксиру, а другой отдал Павлу. Зиновьев осторожно закинул ноги на лед, попробовал его крепость, а потом, выставляя впереди себя багор, двинулся в сторону берега. Лед здесь был крепкий, приплывший сверху, но метрах в тридцати от берега перешел в тонкий смерзшийся наст. Павел попробовал обойти наст стороной, найти где-нибудь лед потолще — тщетно! Тогда он лег и пополз. Лед треснул, выпустив на поверхность темную холодную воду. Не поворачиваясь, Павел пополз обратно. Он добрался до шлюпки мокрый, в липком снегу, злой.

— Никак не выдержит. Трещит как стекло — и крышка!

В шлюпке стало тихо. Свистел ветер, шелестела снежная поземка на льду, а люди молчали. И снова первой нарушила тишину Раиска:

— Александр Иванович, — решительно обратилась она к старшему помощнику Смолину, — а что если мне попробовать? Павел вон какой тяжелый, а я ле-о-гонькая!

^{Переправа боеприпасов и продовольствия в Сталинград в условиях ледохода. Ноябрь 1942 г.}

Этот певучий голосок вывел всех из раздумья. Отворачивая лицо от жгучих ударов ветра, Смолин недоуменно протянул:

— Ты что, девушка, в своем ли уме!

Но иронический ответ нисколько не смутил Раиску. Она пододвинулась к самому смолинскому полушубку и настойчиво уговаривала:

— Александр Иванович, родненький! Вот вы боитесь, а я скажу вам, что это ничуть не страшно и даже не опасно… Знаете, Александр Иванович, когда мы зимовали однажды на Белой, нам с ребятами приходилось в соседнюю деревню в школу бегать. Недалеко — километра два с половиной. А по дороге речка была. Осенью надо было через нее по мостику ходить, но это было дальше. Как только появлялся первый ледок, мы стали прямиком бегать. Лед-то то-о-оненький, а мы ляжем на него и ползем. Интересно было!.. Александр Иванович, разрешите мне!

Смолин слушал девушку, сидевшую рядом с ним, и думал: «А что, если и вправду разрешить?.. Нет, опасно!» Он повернулся в сторону судна, точно желая получить оттуда хотя бы какую-нибудь помощь или услышать совет. Но пароход безмолвным черным пятном стоял в стороне, его палубы казались безжизненными. Решать приходилось самому и решать быстро.

— Хорошо! — сказал он Раиске. — Бери легость, но пойдешь не одна — вместе пойдем.

Первую половину пути, где был толстый лед, прошли легко, но толстый лед быстро кончился.

— Подожди здесь, — сказал Смолин. — Надо проверить, где лучше пробираться.

Раиска осталась, а Смолин ушел. Он ползал вдоль кромки, тыкал багром, гладил ладонью. В одном месте матово-черный наст неожиданно кончился, за ним лежала чуть-чуть в бугорках ледяная поверхность, запорошенная снегом. Смолин с силой воткнул багор. Лед глухо ответил, но не поддался. Смолин осторожно сделал несколько шагов вперед — лед держал. Так добрался он почти к самому берегу. Почти… Дальше снова лежала узкая, шириной в каких-нибудь восемь-девять метров, матово-черная полоска молодого наста.

Он вернулся обратно и взял с собой Раису. Она привязала к плечу конец легости, легла на лед и поползла. Смолин видел, как быстро преодолела она первые пять-шесть метров, как легко перебирала руками по снежной поверхности — точно плыла. Потом он услышал треск и вскрикнул: темная фигурка Раиски провалилась. Он лег на лед, быстро пополз вперед, но вдруг остановился — не поверил тому, что увидел: поднявшись во весь рост, Раиска, почти по пояс в воде, двигалась к берегу… Потом он увидел ее уже на берегу. Она что-то крикнула и убежала в ту сторону, где находились понтоны, и скоро вернулась вместе с бойцами.

Тоненькая змейка легости натянулась, быстро поползла к берегу, за нею, шурша об лед, пополз буксир.

Минут двадцать спустя «Краснофлотец» сделал первый легонький рывок. Понтоны податливо двинулись вперед…

Когда «Краснофлотец» подошел к вновь установленному плавучему причалу, на его палубу вскочила маленькая фигурка в длиннополом армейском полушубке, в громадных валенках и, стараясь быть незамеченной, метнулась в сторону носового кубрика. Но ее остановил голос капитана, нежный и ласковый:

— Раиска, подойди, родная!

Девушка не успела оглянуться, как почувствовала, что ее лицо охватили дрожащие руки, и на секунду замерла под горячим отцовским поцелуем.

До шести ноль-ноль оставалось пять с половиной часов. Конечно, этого времени для перевоза всего намеченного не хватит. Но было ясно одно: приказ должен быть выполнен!

После первого рейса у Челышева созрел план. Его одобрил комендант переправы. Решено было производить погрузку не только на буксируемую баржу, но и на палубу парохода.

Несколько минут спустя вся команда «Краснофлотца» и большая группа бойцов взялись за дело.

Когда на палубе не осталось ни одного предмета, без которого можно обойтись при коротких рейсах с одного берега на другой, началась погрузка. Вслед за четырехколесными повозками на палубу вкатывали походные кухни.

Первые пять рейсов прошли спокойно. Пароход ушел в шестой рейс, который по расчетам капитана и коменданта переправы должен быть последним: грузов на левом берегу оставалось совсем немного.

Иссиня-зеленая полоска на востоке стала шире, немного поднялась над горизонтом. Приближался рассвет. Отдаленный гул моторов донесся с той стороны, откуда шел пароход. Стервятники заходили обычным для них порядком — с кормы. Не больше двух минут отделили этот звук от схватки парохода с четырьмя вражескими самолетами.

Первыми начали бой зенитчики. Заградительная полоса металла и огня прочертила границу между пароходом и самолетами, но те с ревом мчались к своей цели.

Первый из них метнул свои бомбы чуть левее от курса. Второй стервятник, собравшийся пролететь над самой палубой, но прошитый пулеметной очередью, резко повернул в сторону и скрылся в предрассветном сумраке.

Надрывное жужжание моторов теперь доносилось не с кормы, а с той стороны, где у правого берега стоял причал. Самолеты шли навстречу «Краснофлотцу», шли на порядочной высоте.

В этот момент начинавшее сереть небо лизнула короткая полоса луча, потом в противоположной стороне — вторая, за ней — третья. Лучи медленно поднялись кверху, вытянулись и скрестились. Гигантская крестовина зашевелилась, задвигалась вправо и влево, опустилась книзу, потом снова поднялась. Белые линии свободно раскачивались в высоте, не встречая на своем пути никаких препятствий. Но вдруг луч наткнулся на маленькую серебристую точку, которая медленно приближалась к «Краснофлотцу». Неожиданно точка провалилась вниз, но вслед за ней упал один луч, потом второй. Точка оказалась в центре двух лучей, а третий, упав несколько ниже, подхватил вторую такую же точку. На берегу, будто аплодируя ловкости прожектористов, захлопали зенитки, затрещали разноцветными строчками многоствольные пулеметы.

Лучи с двумя серебристыми точками все ближе и ближе перемещались к пароходу. Точки виляли в разные стороны, проваливались вниз, вздымались кверху, но курсом шли только одним, — к пароходу. Было похоже на то, что сами лучи бережно и осторожно несли их сюда, вели на цель. Еще быстрее завертелись штурвальчики зениток, быстрее замелькали руки, подававшие снаряды, участили дробь пулеметы…

Вдруг над одной из точек появилось дымчатое пятнышко. Оно быстро удлинилось, точка вспыхнула темно-красным цветом. Описав гигантскую яркую дугу, самолет с воем вонзился в лед. Впереди «Краснофлотца» раздался взрыв, взметнулся кверху огненный столб, замахали в разные стороны кривые языки пламени. Но торжествовать не было времени — наступил самый напряженный момент боя. Центр крестовины с оставшейся одной серебристой точкой поплыл почти над пароходом. Потом точка нырнула вниз.

Взрыв… Буксир чуть приподнялся, качнулся в сторону и накренился… Загромыхали, ударяя друг друга, незакрепленные автомашины; затрещала в пазах палуба, зазвенели осколки битого стекла, и все стихло, замерло. Первым нарушил напряженную тишину стон на полубаке.

К полубаку бросилось сразу несколько человек. Стоны раненого и топот ног заглушили слова, раздавшиеся из коридора носового кубрика:

— В правых каютах пробоины-ы! Заливает водо-ой!

Молнией метнулись с капитанского мостика зенитчики запасных расчетов и старший помощник Смолин, вихрем влетела в нутро затемненного коридора подвахта кочегаров и матросов.

В двух каютах было по пробоине. Один осколок, разорвав фанерную обшивку выше иллюминатора и разбив верхушку шкафчика, вонзился в противоположный угол, второй пробил корпус. Сквозь громадную дыру вода с шумом ринулась в каюту. Прибежавшие первыми матросы, открыв дверь, отступили: вода подбиралась к самому комингсу. Расталкивая стоявших у дверей матросов, в каюту вбежал Смолин.

— Доски, доски давай! — крикнул он и бросился со сдернутым с койки тюфяком к пробоине. Струя отшвырнула тюфяк и обдала ледяным фонтаном Смолина. В каюту вбежал помощник капитана Геннадий Зенькович. Вдвоем им удалось закрыть пробоину. Теперь вода медленно текла по стенкам, оставляя широкую полосу. Пароход, не останавливаясь, продолжал свой тяжелый рейс.

Пароход подошел к причалу. Выгрузка быстро кончилась, и он отправился в обратный путь. Острые концы льдин вновь толклись в пробоину, но теперь давили не на тюфяк, а на деревянную подушку, обшитую листовым железом.

…Пароход в последний раз в эту ночь подошел к понтонному причалу и, приняв на себя весь оставшийся там груз и людей, медленно вышел на фарватер. Снежный поземок быстро замел следы человеческих ног на причале, широкую узорчатую колею автомашин на берегу, разметал в разные стороны и унес куда-то пучки сухого сена и обрывки бумажек…

Занимался серый декабрьский рассвет. Было еще темно, но на востоке все выше и выше поднималась и ширилась в разные стороны белая полоса.

Когда с палубы ушел последний ящик с боеприпасами, капитан Челышев передал вахту своему помощнику и в первый раз за эту ночь вошел к себе в каюту. Мягкий и зеленоватый свет настольной лампы падал из-под матового абажура на раскрытые листы вахтенного журнала. Челышев сел к столу, пододвинул к себе журнал, поставил вверху листа дату и крупным размашистым почерком записал: «Перевозили с левого берега на правый бойцов, воинское снаряжение и технику. Сделано семь рейсов. В шестом рейсе со стороны кормы налетели два самолета. Один сбросил на корму бомбу, а второй, очевидно, поврежденный, улетел, не отбомбившись. Пятнадцать минут спустя на большой высоте появились еще два самолета, один из которых огнем зениток сбит. Сброшенная бомба со второго самолета разорвалась у правого борта. Осколками в двух местах пробит корпус. Обе пробоины заделаны силами команды. Перевозка воинских подразделений и техники закончена в 5 часов 45 минут».

Челышев собрался закрыть журнал, но, подумав немного, поставил на месте последней точки запятую и дописал: «… на пятнадцать минут раньше срока, данного приказом командования».

Вторые сутки выла пурга над Волгой. Жгучий воздушный поток со свистом проносился между голыми ветвями ахтубинских лесов и сюда, на отлогий берег, где стоял свайный причал переправы, врывался со снегом и песком.

Снег забирался за воротники ватников, песок слепил глаза, сугробы забили дороги и тропинки, по которым длинной цепью друг за другом двигались люди. Те, кто направлялся от леса к берегу, шли во весь рост, придерживая на плечах небольшие, но тяжелые ящики, а направлявшиеся к лесу прижимались чуть не к самой земле, прикрывая глаза холодной варежкой.

На причале, несколько возвышавшемся над отлогим берегом, ветер выл еще сильнее. В снежной мгле люди натыкались друг на друга, падали, спотыкались о невидимые холмики, образовавшиеся в тех местах, где лежали ящики, бочонки, колеса автомашин, пустые стаканы зенитных снарядов.

Густой лед, покрывший всю реку и вот-вот собиравшийся окончательно сковать ее, с грохотом, шипением и звоном разбивался о сваи причала, о борта стоявших здесь же «Краснофлотца» и баржи. Из высокой трубы парохода валил густой черный дым. Его подхватывал ветер, разрывал на куски и разносил в разные стороны.

В этот день дверь капитанской каюты пропустила не один десяток посетителей. Стряхнув на палубе снег с шапок-ушанок и полушубков, в каюту поочередно входили командиры различных подразделений, руководители переправы и интенданты.

Капитан внимательно выслушивал каждого, делал пометки в тетрадь и в зависимости от того, приходил ли посетитель с просьбой или советом, обещал выполнить просьбу, благодарил за совет. Во время одной такой беседы с интендантом, пришедшим узнать, согласится ли капитан погрузить сено на мостик, дверь легонько заскрипела, открылась и вместе со струей морозного пара пропустила в каюту двух военных.

— Большую задачу ставим перед вами, капитан! — садясь на стул, сказал один из вошедших. — Что нужно перебросить, вы знаете, а сколько времени для этого дано?

— Шесть суток, — быстро ответил Челышев.

— Как раз нет, капитан, — ровно в половину меньше; за трое суток все предназначенное к переброске должно быть на том берегу…

В борьбе со снежным штормом и тяжелой массой почти спаявшегося льда, в борьбе за каждую минуту дорогого времени и за сохранение судна от налетавших время от времени фашистских самолетов прошел первый день. С левого берега перебросили на правый десятки орудий, автомобилей, повозок, много бойцов. Но человеческий лоток, штабели ящиков и длинная цепочка автомобилей не уменьшались. Когда «Краснофлотец» отходил от левобережного причала, казалось, что причал теперь пуст, перевозить больше нечего, но когда он возвращался обратно, сквозь снежную мглу вырисовывались той же величины штабели ящиков, той же длины цепочки автомобилей и тот же нескончаемый человеческий поток. Казалось, что сам ураган выносил из недалекого леска и бросал все это сюда, на причал.

Время шло. Осталось два дня. А на берегу находилось еще три четверти того, что надо было перевезти.

Бескрайние ледяные поля, медленно двигавшиеся вдоль заслеженных волжских берегов, почти остановились. Только временами отдельные льдины с грохотом и шипением вдруг всползали на соседние, нагромождали торосы, создавали неприступные для «Краснофлотца» барьеры. Пароход медленно подходил к ледяному валу, упирался в него форштевнем и всей мощью своих семисот сорока индикаторных сил начинал приступ. Вначале барьеры пробовали преодолевать с ходу, полагаясь только на силу машин и на уступчивость молодого, не совсем спаявшегося льда, но уже к вечеру пришлось прибегнуть к маневрам, выполнение которых свойственно винтовым судам ледокольного и полуледокольного типа, но отнюдь не хрупким колесным буксирам.

Поздним вечером, как раз на половине пути к правобережному причалу, «Краснофлотец» застрял. Сделав отчаянный прыжок и с грохотом вклинившись в ледяное поле, пароход попробовал отойти назад для повторения тарана, но льдина цепко зажала его и не выпускала обратно. Стоявший на мостике вахтенный помощник Можнов попробовал несколько раз поработать переменными ходами машин — назад и вперед, но пароход ни на сантиметр не сдвинулся с места. Вызванный на мостик капитан принял решение воспользоваться находящейся на судне взрывчаткой и ею подорвать ледяной барьер. Когда грохнул взрыв, впереди парохода образовалась узенькая полоска чистой воды. Пароход прошел несколько метров, но в том месте, где треснувшая льдина снова слилась в цельное поле, остановился. Челышев повторил испытанный маневр: отвел пароход назад, сделал разбег и полным ходом пошел вперед. Вначале были слышны только грохот ломавшегося льда и частые ритмичные хлопанья лопастей гребных колес.

Вдруг в эти мерные, ставшие привычными звуки, влился скрежет металла и сильный глухой удар. Пароход замер на месте. Оказалось, что несколько металлических плиц, вырванных вместе с болтами, в беспорядке уперлись концами в лед, согнулись в замысловатые формы.

Бесновалась ночная пурга, снежные вихри кружились над судном, леденящий металл обжигал руки, но на палубу ни на минуту не переставали доноситься удары кувалды и ручников. Механику и его помощникам пришлось работать в темноте, на ощупь, полагаясь на память, ибо даже маленькая «летучая мышь» или пятнадцатисвечовая электрическая переносная лампа могла своим светом привлечь внимание вражеских батарей.

Только два часа спустя, после отчаянных усилий, разбегов и многочисленных таранов, «Краснофлотец» подвел к правобережному причалу баржу, груженную танками и автомашинами.

— Сколько сейчас привезли? Неужели опять в два раза больше, чем в прошлый рейс?

— До двух раз чуточку не дотянул, — ответил Челышев.

— Вот это да-а! — весело протянул комендант. — Чего доброго, в сроки уложимся!

Рейсы в эту ночь были сравнительно спокойными. Теперь «Краснофлотец» и баржа свободно ходили от берега к берегу по проложенной во льду широкой дороге.

К вечеру следующего дня снежная пурга стихла. Бесновавшийся около двух недель ветер, точно растеряв свою силу, подул немного поземкой и улегся. Умчались куда-то серые облака. Небо стало высоким, голубым, осыпанным бисером давно не показывавшихся звезд.

— И так было плохо, и этак стало нехорошо! — принимая от Челышева вахту, сказал Смолин. — Теперь голову в тулуп не запрячешь, а на звездочки поглядывать будешь — как бы бомба в тебя не попала.

На мостике усилили вахту зенитчики. Запасные расчеты получили распоряжение быть в полной боевой готовности. Наступившая ночь обещала немало хлопот экипажу и тем, кто находился на берегу, у причалов.

Ровно в полночь «Краснофлотец» в последний раз взял на буксир баржу. На ее палубе стояли танки — последние!

Пароход отошел. Где-то на корме запели: вначале один голос, потом к нему присоединился второй, третий. Песня росла и ширилась, ее слова, в которых воспевались величие и гордость матушки-Волги, уносились к заснеженным берегам, в ночные дали. Песня оборвалась внезапно. В старинный мотив влился отдаленный жужжащий вой моторов, и через несколько секунд между пароходом и фашистскими самолетами начался бой. Самолеты пришли с двух сторон, по два с каждой. В горячей схватке прошло не более десяти минут, но какими тяжелыми были они! Какое напряжение нервов и сил потребовалось от экипажа судна и бойцов! Сколько ловкости и хитрости пришлось применить Челышеву, чтобы спасти судно и баржу! Самолеты сделали три захода, но ни одна бомба не причинила вреда. На палубу и мостик долетели только мелкие ледяные осколки.

Два самолета пошли в новую, четвертую по счету, атаку со стороны кормы. Первый сбросил только одну бомбу, которая, взорвавшись между баржей и пароходом, перебила стальной буксир. Второй сбросил на палубу «Краснофлотца» несколько зажигалок. Искрясь и шипя, на носовой и кормовой палубах вспыхнули белые огни. К пламени бросились бойцы. В ход пошли песок, куски брезента, кто-то сгоряча к огню бросился с шинелью.

Самолеты ушли. На палубе стало тихо. Наступающую тишину пронзил звонкий девичий голос со стороны полубака:

— Ящики горя-ят!

К полубаку побежало несколько человек и первыми среди них — Можнов, старичок-механик Иван Матвеевич Рожнов и молодой кочегар Михаил Павлов. Яркое пламя с шипением лизало палубу, обвивало своими языками угол штабеля ящиков, где, размахивая полушубком, боролась с огнем Раиса.

Подбежавшие схватили верхние ящики, начали оттаскивать их в сторону. Угроза катастрофы миновала. Когда пущенная из брандспойта струя воды сбила с палубы последний огонь, на полубаке облегченно вздохнули.

К Раисе подошел один из командиров и, взяв ее за руку, взволнованно проговорил:

— Спасибо, девушка! О вашем геройском поступке не забудем!

Раиса ответила на пожатие и, показывая на Можнова, сказала:

— Я тут, пожалуй, ни при чем: если бы не Сергей Иванович, мне одной ничего бы не сделать. Он первый схватил горящий ящик и шинелью сбил огонь…

— Не я сбил, а Иван Матвеевич, — ища глазами старика-механика, ответил Можнов. — Я только шинель на ящик набросил, а на него со всего размаху налетел Иван Матвеевич, схватил ящик, точно в обнимку, и задушил шинелью огонь. Иван Матвеевич!

Старик не отозвался. Когда опасность миновала, он незаметно проскользнул в свою каюту. Грудь его горела. Он почувствовал нестерпимую боль еще в тот момент, когда прижал горящий ящик, но потом бросился к другим ящикам и о боли забыл.

В каюте Иван Матвеевич снял с себя куртку. Весь перед ее истлел. Сняв верхнюю рубашку, он испугался: серое полотно спереди было коричневым, словно к нему приложили громадный раскаленный утюг. Почти такого же цвета была и нижняя рубашка. Осторожно, закусив губу от боли, он снял и ее. Грудь была красной, с кое-где выступившими волдырями. Он долго смотрел на них и не сразу понял, что это следы металлических пуговиц его тужурки. Потом он понял и другое: своей грудью он затушил огонь горевшего ящика. Он понял, что в эту ночь сделал что-то большое и важное, — такое, что не делал ни разу в жизни.

Луч декабрьского солнца осторожно лег на край стола, зашевелился светлыми зайчиками на крышках коробочек, лежавших рядом. На «Краснофлотце» стояла торжественная тишина. Даже бойцы и командиры, занимавшиеся погрузкой, старались выполнять свое дело тихо и осторожно.

На носовой палубе, недалеко от стола, выстроился весь экипаж. К столу подошли член Военного Совета армии, представители штабов дивизий, начальник переправы. Один из командиров сделал знак правой рукой, и воздух наполнился торжественными звуками горна. Погрузка прекратилась.

— Товарищи! — полковник Субботин обвел взглядом шеренгу стоявших перед ним бойцов и командиров, застывших на своих местах. — Не в высоких и светлых залах Кремля собрались сегодня отважные представители славной семьи волгарей. Здесь, на фронтовых переправах бок о бок с воинами Красной Армии защищали они сталинградские берега и свою любимую Волгу. И здесь же, на фронтовых рубежах, Родина и фронт благодарят сегодня самых отважных и самых смелых из экипажа парохода «Краснофлотец». Их честный и самоотверженный труд, их инициатива, граничащая с геройством, обеспечили выполнение боевых заданий.

Полковник взял лежавший под одной из коробочек лист бумаги и прочел его. Капитан услышал свою фамилию, но дружный гром рукоплесканий заглушил слова полковника. Правда, Челышев уловил, что его фамилия повторилась еще раз, а потом в непрекращавшемся громе аплодисментов были названы еще две фамилии.

Полковник поднял руку и в наступившей тишине ясно и четко произнес:

— Челышев Федор Николаевич, капитан парохода!

Челышев вышел из шеренги и сделал несколько шагов к столику. Полковник ступил навстречу и, пожимая его правую руку, вложил в левую маленькую красную коробочку и орденскую книжку. Затем полковник вручил ордена старейшему члену экипажа помощнику механика Ивану Матвеевичу Рожнову, рулевой Раисе Челышевой, третьему помощнику капитана Сергею Ивановичу Можнову.

Когда коробочка и орденская книжка перешли в руки Можнова, когда стихли последние хлопки аплодисментов и снова наступила тишина, полковник обратился к экипажу, командирам и бойцам:

— Сегодня, — сказал он, — Красная Армия посылает свою благодарность маленькому коллективу из большой и славной семьи волгарей — экипажу парохода «Краснофлотец», который вместе с нами дерется на сталинградской земле с жестоким врагом. Хорошо деретесь, товарищи! Всем вам фронтовое от нас спасибо!

Полковник повернулся, поймал кого-то взглядом, и в воздух полились призывные звуки горна.

Погрузка возобновилась.