Восемь секунд

9

Уайлдер

КАЛГАРИ, АЛЬБЕРТА — НАЧАЛО ИЮЛЯ

«В отчете коронера сказано, что смерть признана убийством: сильнейшая тупая травма головы, а также следы удушения. Дополнительные тесты показали сексуальное насилие…»

— Всё, хватит! Больше не могу это слушать! — я жму на кнопку на панели, обрывая любимый подкаст Шарлотты про криминальные истории. Это уже четвертый выпуск, который мы слушаем сегодня по дороге в Калгари. Теперь я знаю массу неприятных подробностей о серийных убийцах, загадочных смертях, пропавших без вести и зверских убийствах, которые наверняка будут сниться мне в кошмарах. — Не могу поверить, что тебе это нравится. Особенно слушать одной.

На пассажирском сиденье Шарлотта бросает на меня недоверчивый взгляд.

— Я же не для того их слушаю, чтобы себя напугать, — начинает она, подхватывая телефон из подстаканника и пролистывая экран, пока не находит нужное. Нажимает ещё одну кнопку и в колонках уже звучит Сэм Хант. — Для меня это информативно. Как для девушки, которая, до недавнего времени, много ездила одна по дорогам и часто оказывалась в местах, которые вежливо можно назвать небезопасными. Мне казалось важным знать, на что обращать внимание. Какие ошибки не допускать. Каких людей избегать.

Я не пропускаю тот момент, когда её голос чуть теплеет на последнем слове, будто я ей чужой и вовсе не её парень. По крайней мере, я думаю, что я им являюсь. Мы так и не обсудили, что у нас за отношения, и у меня вообще нет опыта быть для кого-то кем-то большим, чем случайным увлечением на одну ночь. Но после встречи с Шарлоттой в моей жизни не было никого. Она зацепила меня своим дерзким языком и красивым лицом.

С её дня рождения у нас были расписания, которые позволяли увидеться лишь дважды — на двух родео. Мы обменялись тысячами сообщений, засиживались до ночи в FaceTime, засыпали вместе и целовались, как подростки, прячась за хозяйственными постройками в Бойсе и Шайенне между выступлениями. Но никогда ещё мы не проводили время вот так — без спешки. И это новое для меня ощущение — необходимость быть рядом с ней. Стать причиной её улыбки, успеть заметить ту самую складочку у глаз, когда она смеётся, и поцеловать ровно в тот момент, когда из её груди вырывается довольный вздох.

Чёрт, мы даже ещё не занимались сексом. И мой член явно не даёт мне забыть об этом, когда Шарлотта тянется ко мне, заправляя пальцы в волосы на затылке. Её короткие ногти пускают по моей спине разряды тока, и когда она убирает руку, я невольно чуть меняю позу, чтобы скрыть реакцию. Она же спокойно смотрит в окно на мелькающий за стеклом пейзаж. Моё желание к ней никуда не делось, но я всегда подстраиваюсь под её темп. Её тренировки, распорядок и всё, что она выстраивала годами, для неё слишком важны, чтобы я превратился в её худший страх — парня, который всё испортит.

— Когда приедем на площадку, в письме говорили, что нужно ехать по синим стрелкам до нашего места. Ты сможешь заняться установкой прицепа, пока я отведу Руни в конюшню? — спрашивает Шарлотта.

— Без проблем, — отвечаю я ровно. Это была её идея — поехать и остановиться вместе на этой неделе на Calgary Stampede. Это, пожалуй, крупнейшее родео в Северной Америке: целая неделя соревнований, выставок, ярмарок и фейерверков. Я жду его каждый год: лучшие животные, бешеная энергетика, и даже если я выступаю неудачно, домой всё равно увожу трофей. Хотя бы на ночь. Однажды даже две девушки помогли мне забыть о провальном заезде: симпатичная блондинка и бойкая рыжая.

Но это был старый Уайлдер.

Сейчас у меня есть Шарлотта. И я жду момента, когда мы останемся вдвоём.

— Когда Руни устроится в деннике, хочешь прогуляться по ярмарке? — предлагаю я, сворачивая с трассы на знакомую дорогу к месту проведения. — Я умираю от желания съесть сладкий хворост, прокатиться на колесе обозрения и поцеловать тебя под фейерверки.

— Колесо обозрения — да. Сладки хворост — нет. Я за попкорн в карамели. И идея с фейерверками мне очень нравится, — улыбается Шарлотта. И это именно та улыбка, в которой столько энергии и задора, что я не могу на неё насмотреться. На арене и среди коллег она всегда предельно серьёзна: жёстко гонит и побеждает, не терпит пустяков и тех, кто относится к делу спустя рукава. И я не исключение — от неё я получаю больше подколов, чем от всех участников родео вместе взятых. — О! А как ты в играх на ярмарке? Я знаю, что они почти всегда жульничают, но не могу удержаться, чтобы не попробовать. Однажды я почти выиграла.

Вот оно, думаю я, когда в её голосе появляется лёгкая, скрытая мягкость. Та самая, что мне дано видеть лишь изредка. Та, что прячется за её бронёй. И это притягивает меня ещё сильнее.

— Я в них полный ноль, но готов спустить все выигрыши, чтобы добыть тебе плюшевого медведя, — уверяю я с улыбкой.

Шарлотта закатывает глаза.

— Самоуверенный ты, ковбой, — бормочет она, но всё же дарит мне ту самую благодарную усмешку.

Небо похоже на сахарную вату, что мы только что видели в ларьке, мимо которого проходили. Яркие полосы розового, пушистые облака, вплетенные в васильково-синюю дымку сумерек, создают ровное, мягкое свечение над шумным карнавалом. Сжимая в руке ладонь Шарлотты, я веду нас сквозь ряды фургонов с едой, чьи гирлянды только начинают загораться.

— Смотри, очередь совсем небольшая!

Шарлотта указывает на нашу цель и чуть тянет меня за собой, ускоряя шаг. В другой руке у нее болтается наполовину опустошённый пакет с попкорном. Я иду следом, доедаю последнюю сладкую крошку от своего сладкого хвороста и бросаю тарелку в ближайшую урну. Перед нами всего человек шесть: семья с двумя маленькими детьми и пара подростков, которые больше увлечены телефонами, чем друг другом. Мы встаем за семьей; малышка лет двух-трёх с интересом поглядывает на нас через мамино плечо, а её старший брат нетерпеливо ждет, пока отец вернёт ему ковбойскую шляпу.

— Больше не клади её на землю, Кольт, — мягко наставляет отец. — Всегда ставь её на тулью — верхушку, иначе будет плохая примета. А тебе это к завтрашнему заезду по овцам ни к чему.

— Да, папа, — серьезно отвечает мальчишка, глядя из-под широких полей своей шляпы. Потом он замечает меня, и глаза у него становятся круглыми, как блюдца. Он дергает отца за рукав и, едва переводя дыхание, восторженно шепчет: — Это ковбой!

Я прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Его восторг — громкий, как рев быка в загоне, но он такой искренний, что я невольно расправляю плечи. Второй рукой мальчишка указывает прямо на меня. Когда я только начинал ездить, всегда находил время, чтобы поздороваться с детьми, записавшимися на «мэттон-ба́стинг» — заезд на овцах. Это были мои первые настоящие поклонники. Разговор с испуганным ребёнком, которому предстояло держаться за спину овцы, всегда лечил во мне какую-то незаметную трещину. Сейчас я понимаю, как давно этого не делал и как скучал по этим моментам. Я люблю детей. Они честные, открытые и ещё не тронутые жестокостью мира.

— Не показывай пальцем, Кольт. Это невежливо. Простите, — обращается мать к нам, всё внимание устремив на сына. Шарлотта сжимает мою руку, и я, перехватив её взгляд, понимаю, что она даёт мне зелёный свет. Я шагаю вперёд и приседаю, чтобы оказаться с мальчишкой на одном уровне.

— Ты ведь Кольт, да? — спрашиваю я. Он кивает, будто у него на шее пружина. — Ну, ну… — я оглядываю его с головы до ног. — По-моему, тут ковбой стоит.

— Я? — он явно ошеломлён. Родители улыбаются за его спиной.

— Конечно, — подтверждаю я. — Ты ведь участвуешь в родео?

— Да! — он подпрыгивает на носках. — Это мой первый заезд по овцам, но я уже несколько недель тренируюсь на соседских.

— Слушай, да ты прям подготовленный парень! — хвалю я. — И совсем не боишься?

— Нет, сэр.

— Даже капельки? — притворно удивляюсь я. Он решительно мотает головой. — Слушай, ты мне кое-кого напоминаешь. Тоже настоящая ковбойша, выигрывает все заезды в этом году. Каждый день тренируется, трудится… прямо как ты.

— Это та красивая леди, что с тобой? — Кольт смущённо краснеет, а его мама тихо хихикает. Я встаю и подзываю Шарлотту. Она опускается рядом со мной на колено, и мы вдвоём дарим мальчику полное внимание.

— Это Шарлотта Страйкер, лучшая наездница в баррел-рейсинге, что я видел. Она с конём по кличке Руни тренируется каждый день, и их невозможно обойти, — представляю я её, словно мы с Кольтом старые знакомые. Он чуть приподнимает поля своей шляпы.

— Здравствуйте, мэм, — чуть тише говорит он, но явно зная, как положено. Его младшая сестрёнка тем временем выбирается из маминых рук и становится рядом с братом.

— Привет, Кольт, — машет ему Шарлотта. — Похоже, завтра у меня будет за кого болеть. С таким трудолюбием у тебя всё получится.

— Красивая, — вдруг выдаёт девочка и подходит вплотную к Шарлотте, схватившись за ленту на её платье. Шарлотта мягко освобождает свои волосы из маленьких пальцев.

— Спасибо, — улыбается она и показывает на пышное сиреневое платьице девочки. — А у тебя тоже красивое. Прямо принцесса.

— Рапунцель! Принцесса! — хлопает в ладоши малышка.

— Её зовут Мари, но сейчас она одержима Рапунцель, — поясняет мама. Она подхватывает дочь и кладёт руку на плечо сына, подтягивая обоих ближе к себе.

Операторы запускают аттракцион, и очередь начинает двигаться. Я поднимаю шляпу в знак прощания.

— Хорошей тебе езды, ковбой. Почему ты так на меня смотришь, Чарли? — спрашиваю я, когда мы устраиваемся в нашей кабинке колеса обозрения. Конструкция постанывает, но это часть веселья — всегда есть лёгкое ощущение, что этот ржавый механизм может развалиться. Когда кабинка раскачивается, Шарлотта придвигается, обвивая мою руку.

— Просто… ты был так мил с этим мальчиком. Не ожидала, — она кладёт голову мне на плечо и тихо вздыхает. — Наверное, это стало моим любимым в тебе. Ты никогда не такой, как я думаю. Ты лучше.

Её слова попадают прямо в сердце. И это не только привычное влечение — в этом что-то глубже. Такая нежность и тепло, что в голове тихо звучит слово «любовь». Может, рано, но оно ощущается правильным. Я подцепляю пальцем её подбородок, заставляя встретиться взглядами. Ветер играет прядями вокруг её лица. Глаза — как калейдоскоп изумрудных и нефритовых искр. Я провожу пальцем по линии её скулы, замирая в этом моменте, и тянусь к её губам.

Они мягкие, тёплые, с лёгким вкусом сладко-солёного попкорна, который странным образом идеально сливается с её собственным вкусом. Я обхватываю её затылок, углубляю поцелуй, и она открывается мне сразу, как только я касаюсь её языка. Мы утопаем в этом поцелуе, захватывая воздух между жадными прикосновениями, скрывая тихие стоны и вздохи под радостные крики других пассажиров, пока кабинка снова падает вниз.

Я отстраняюсь, с удовлетворением отмечая, как её губы налились и покраснели после нашего поцелуя. В расширенных зрачках, почти полностью затмивших зелень её глаз, ясно читается желание. Её тихое, учащённое дыхание ласкает мою кожу.

— Вдруг я возненавидела это чёртово колесо обозрения, — шепчет она, застигнув меня врасплох. Но прежде чем я успеваю спросить, её тонкие пальцы скользят по ряду пуговиц на моей фланелевой рубашке, останавливаются у металлической пряжки ремня. Она проводит ими туда-сюда, играючи. — Мне нужно, чтобы мы были одни. Без помех. Так, как я мечтала уже несколько недель.

— Не хочешь дождаться салюта? — дразню я, кончиками пальцев проводя по её руке и довольно усмехаясь, когда замечаю, как на коже поднимаются мурашки.

Шарлотта поворачивает кисть и тянется между моих бёдер, сжимая стремительно наливающийся член. Я невольно резко втягиваю воздух, улыбка на моих губах дрогнув, даже когда она одаривает меня лукавым подмигиванием.

— Давай устроим свой.

Не колеблясь ни секунды, я привлекаю внимание оператора аттракциона и жестом показываю, чтобы нас немедленно спустили вниз.