Восемь секунд

11

Уайлдер

КАЛГАРИ, АЛЬБЕРТА — НАЧАЛО ИЮЛЯ

Я едва держу себя в руках.

Видеть, как Шарлотта теряет контроль… чувствовать её вкус на своём языке… и знать, что это я довёл её до такого состояния, от этого я сам чуть не кончил в штаны. Когда достаю презерватив из аптечки и бросаю взгляд на свой пульсирующий член, влажное пятно на трусах заставляет усомниться, а вдруг я всё-таки это сделал? Чёрт. От этой мысли он дёргается, жаждая оказаться внутри той идеальной киски, которую я только что ел, как голодный.

Шарлотта всё ещё сидит на столе там, где я её оставил. Одна ступня стоит на поверхности, и из-за этого её ноги остаются чуть раздвинутыми. Свет в трейлере ложится на её влажную от возбуждения и моей слюны киску. Губки розовые, чуть припухшие и от этого только аппетитнее. Одна рука закинута на лицо, а глубокое дыхание заставляет её упругую грудь ритмично подниматься и опускаться. Я потратил на неё преступно мало времени — мягкая кожа, почти полная горсть, соски тугие, как ягоды на летнем пироге. Я не дождусь того момента, когда они окажутся в моём рту, а мой член — глубоко в ней.

Засмотревшись на всё это, я пропускаю момент, когда она приподнимается на локтях. Но тут же встречаю её взгляд, когда она говорит:

— Ты собираешься просто пялиться на меня всю ночь?

— Следи за языком, детка, или я найду ему получше применение, — роняю я в тот же миг, когда спускаю джинсы и трусы, освобождая ноги.

Мне нравится, как её глаза расширяются, заворожённо глядя на мой твёрдый, гордо торчащий член, чуть изогнутый вправо. Губы складываются в довольную улыбку, но взгляд остаётся прикован к тому, как я натягиваю презерватив. Я провожу по стволу ещё пару раз, чувствуя приятное натяжение латекса, и делаю шаг между её ног.

Она — как жертва на алтаре, а я — бог, которому она решила себя принести. Её зад всё ещё у самого края, согнутая нога помогает держать равновесие. Я обхватываю её рукой, прижимаю губы к внутренней стороне колена и направляю головку члена к её блестящей от возбуждения киске. Из её губ срывается самый сладкий, самый затягивающий стон, когда я провожу по складкам, дразня, снова и снова, лишь чтобы услышать этот звук ещё. На последнем проходе смазываю себя её соками от основания до самой головки, затем укладываю свой горячий и тяжёлый член на её кожу, почти примеряясь, насколько глубоко окажусь внутри. Шарлотта опускает взгляд туда, где я дёргаюсь в предвкушении, и её глаза чуть расширяются, осознав реальный масштаб того, что её ждёт.

— Не бойся, — тихо говорю я, подавая бёдра вперёд короткими толчками, позволяя основанию члена тереться о её клитор. — Я сделаю так, чтобы вошло, детка. — Провожу руками вдоль её ног, отодвигая согнутую подальше от второй. Переставляю её так, как мне нужно, и крепко хватаю под бёдра. — Ты будешь выглядеть чертовски красиво, когда я заполню тебя до конца.

Отточенным движением отстраняюсь, совмещаюсь с её входом и замираю. Смотрю на неё в последний раз, давая понять, что могу остановиться, но моя дерзкая девочка хватает себя за грудь, сильно сжимает соски, выдыхает с удовольствием и бросает:

— Тогда сделай это, ковбой. Не оставляй меня ждать.

От её разрешения член пульсирует от нетерпения, и я без колебаний вхожу.

Её резкий вдох тонет в оглушающем ощущении тесноты и пылающего жара, исходящего из её киски. Мне нужно сделать несколько глубоких вдохов, чтобы сказать члену, что ещё рано кончать. Я хочу, чтобы это длилось, но уже в проигрышном положении — я видел, как Шарлотта кончает, и до сих пор чувствую на языке вкус её оргазма. Я стону и вжимаюсь глубже.

— Чёрт, детка… ты узкая, как грёбаный капкан. Обхватываешь так плотно, что я, пожалуй, вообще не смогу выйти, — сжимаю её бёдра ещё сильнее, почти до боли, способной оставить синяки. Но эта мысль меня не останавливает. Наоборот, сам факт того, что могу пометить её, разжигает огонь в крови, и я иду глубже.

— Уайлд, это слишком! Я не думаю, что смогу… о Боже… — протест Шарлотты тает на губах, когда мои бёдра упираются в изгиб её ног.

Мы оба тяжело дышим, используя этот миг, чтобы привыкнуть. Она такая узкая, что я всерьёз боюсь пошевелиться — вдруг сделаю ей больно. Да и сам не уверен, что выдержу это ощущение. Ради нас обоих нужно заставить её киску отпустить мёртвую хватку, в которой она держит мой пульсирующий член. Я беру её ногу и завожу в сгиб локтя, наклоняюсь над ней, втягиваю в рот подушечку большого пальца и начинаю медленно, мягко водить им по её клитору кругами.

— Да… о да… именно так…

Я сразу понимаю, что всё делаю правильно, когда её жаркое нутро начинает понемногу расслабляться, и мне удаётся чуть отступить, заставив её простонать. Я снова вхожу. И снова. С каждым разом быстрее, глубже, мощнее. Как только могу двигаться, ослабляю давление на её клитор, тянусь вверх и обхватываю ладонью грудь, проводя тем же мокрым пальцем по упругому соску. В ответ она выгибается, подавая грудь мне навстречу, а ладонь отправляет к своей второй, не тронутой груди.

— Тебе нравится? — спрашиваю я, вбиваясь глубоко и резко, а затем чуть отстраняясь, сжимая её грудь в той же ритмичной силе, прежде чем вернуть ногу туда, где мне нужно.

Я раздвигаю её чуть шире, и эта малая прибавка свободы позволяет войти до конца, до упора. Я замираю там, глядя вниз, в то место, где мы соединены. Уже не разобрать, где она, а где я.

— Посмотри… — тихо, но с хищной гордостью говорю я, чуть перекатывая бёдра, чтобы нащупать тот самый её чувствительный уголок. — Знал, что ты будешь смотреться охренительно на этом члене. — Отступаю, любуясь видом — член блестит от её влажности, пульсирует, жаждет снова войти. — Знал, что ты сможешь принять меня всего.

И доказываю это, вонзаясь снова.

Шарлотта проводит рукой по вспотевшей коже живота, скользит вниз, к лобку, и начинает сама ласкать свой клитор. Её готовность самой прибавить себе удовольствия разжигает меня, и я усиливаю натиск, ускоряю толчки, оставаясь в ритме, который ей нравится, пока она не начинает стонать громче.

— Да, вот так? — спрашиваю я, когда от неё срывается невнятный стон удовольствия. — Ладно, детка, останусь именно здесь.

Её киска начинает подрагивать, выискивая то самое давление, которое отправит её за грань. Я держу ритм, стиснув зубы, потому что член буквально вопит, требуя своей разрядки. Но я не кончу, пока она не сорвётся первой.

— Дай мне то, что я хочу, Чарли. Кончи на этот грёбаный член. Закричи для меня.

Её пальцы трудятся так же яростно, как и мои бёдра, но я мгновенно улавливаю момент, когда она взрывается. Её ноги сжимаются в моих руках, глаза закатываются. Она щиплет сосок и кричит моё имя так громко и протяжно, что я удивляюсь, как ещё стёкла на окнах не задребезжали. Её киска сжимается так резко, так плотно, что выбивает из меня оргазм без всякого сопротивления.

— Чёрт! Да! — рявкаю я в тот же миг, выплёскиваясь пульса за пульсом в презерватив, пока её внутренние мышцы жадно выжимают из меня всё до капли. — Вот так, детка. Забери всё.

Я успеваю толкнуться ещё раз, два, три, борясь с силой её оргазма, прежде чем уронить голову ей на грудь. Её пальцы мягко перебирают мои волосы, звёзды пляшут перед глазами, а я пытаюсь поймать дыхание. Эти нежные прикосновения успокаивают, и я отвечаю тем же, разжимая хватку и ласково поглаживая её бёдра, пока мы погружаемся в туман сладкого послевкусия.

Мне бы хотелось остаться так надолго, но, когда кожа начинает остывать, а член медленно обмякает, я осторожно выскальзываю из неё. Быстро снимаю и завязываю презерватив, избавляюсь от него и возвращаюсь, чтобы помочь Шарлотте соскользнуть со стола. Касаюсь её губ мягким поцелуем, надеясь, что она почувствует всю силу моих чувств. Когда отстраняюсь, она поднимает взгляд, моргая тепло и чуть сонно. Мне нравится румянец на её щеках и то, как мелкие прядки прилипли к вискам и лбу, влажные от пота.

— Пойдём приведём себя в порядок, — шепчу я, ведя её к ванной, где душевая кабина с трудом вместит нас обоих. Мы зальём пол брызгами, и горячая вода закончится быстрее, чем нам бы хотелось, но сейчас я не хочу ничего другого.

Это моё любимое время суток. Когда интимная тьма ночи постепенно переливается в серебристо-серый рассвет, кажется, что мир замирает. Останавливается и становится целостным, таким, какой он есть. В этом переходе от ночи к дню всегда было для меня что-то умиротворяющее. За последние десять лет порой это было единственное, что дарило мне ощущение покоя. Единственное место, где я мог дышать полной грудью. Без защиты. Но сейчас, когда я слышу тихий, почти сонный выдох Шарлотты у себя на груди, думаю, что этот список теперь состоит уже из двух пунктов: тихие рассветы и эта женщина.

Я не стыжусь признаться, что в моей постели побывало немало женщин. Я жил насыщенной, интересной жизнью, подкреплённой убеждением, что всё хорошее мимолётно. Но за это время, при таком подходе, я ни разу не задумывался, каково это — делить с кем-то не только тело и мимолётное удовольствие. Секс с чувствами — это совершенно другой опыт. И я хочу испытать его снова.

Шарлотта чуть шевелится, её пальцы расслабляются на моих рёбрах. От этого лёгкого прикосновения я притягиваю её ещё ближе, хотя, казалось бы, между нами и так нет ни миллиметра свободного места.

— Почему не спишь, Ковбой? — тихо спрашивает она. Мне нравится её утренний голос — чуть ниже обычного, хрипловатый от сна, ещё не разогретый разговорами. Каждое слово звучит, будто секрет, который она делится только со мной. Я наклоняюсь и едва касаюсь губами макушки её головы.

— Думаю, — отвечаю я. Она устраивается удобнее, укладывая голову на моё плечо так, чтобы видеть меня. Глаза приоткрыты, она явно пытается сфокусироваться, и мне даже неловко, что я её разбудил.

— Хочешь рассказать? — предлагает Шарлотта, прикрывая зевок.

Хочу ли? Хочу ли объяснить, что думаю о словах и чувствах, для которых у меня никогда не было чёткого примера, и поэтому я не знаю, можно ли им доверять? Хочу ли признаться, что этой ночью спал, возможно, лучше, чем когда-либо в жизни? Или что проснулся, потому что приснилось, будто она уходит, и мне нужно было убедиться, что она всё ещё здесь? Что она реальна?

— Думаю, с контрактом от Horizon я, может, начну подыскивать участок земли, — говорю я. Безопасное признание. Особенно если не уточнять, что в моих мыслях она тоже там есть.

— Наконец-то решил остепениться?

Я внимательно смотрю на её лицо. В её взгляде только любопытство, без привычной для других насмешки, если бы я сказал им о таком. Я приподнимаю уголок рта, выдавая кривую улыбку.

— Что-то вроде того. — Бережно обхватываю её лицо рукой, проводя большим пальцем по щеке. — У меня никогда не было своего места, куда можно вернуться между сезонами родео. Обычно оказываюсь в Колорадо — работаю и тренируюсь, пока снова не приходит время выходить на арену.

— Мне бы тоже хотелось иметь свой уголок, — улыбается она, но вскоре её лицо меняется. Появляется тень грусти. — Возвращение на ранчо к родителям иногда больше похоже на наказание, чем на ощущение защищённости. И каждый раз это ещё один шаг к эшафоту. К тому дню, когда придётся окончательно взять управление на себя… Я этого ненавижу.

Я сжимаю её в объятиях, пытаясь приободрить.

— А что бы ты хотела в своём месте? — спрашиваю, не желая, чтобы наш разговор погружался в мрачное. И не давая своим собственным призракам прошлого выползти наружу.

— Оно должно быть там, где есть смена времён года, — начинает она. — Зимы холодные, весна яркая. Мне нравится, когда всё замирает, чтобы потом возродиться. Это ожидание и тишина — они мне близки. А ещё люблю такое лето, что совсем не хочется сидеть в доме, и осень с хрустким воздухом и яркими красками. Найти то самое озеро, которое вроде как «секретное», но на самом деле нет, и купаться там, валяться на берегу. И осенние вечера, когда солнце садится так, что всё вокруг заливается золотом и багрянцем. Я люблю такие закаты.

— Что ещё? — подталкиваю я.

Закрываю глаза и начинаю представлять дом: три-четыре спальни, большая веранда по периметру, участок в окружении деревьев, которые бы радовали Шарлотту. Огромные качели в виде лежанки, усыпанные подушками и пледами, чтобы можно было сидеть там и в прохладе осеннего вечера.

— Хочу манеж, чтобы тренироваться вне сезона. Может, даже давать уроки, когда перестану ездить сама.

— И когда же это будет? — поддеваю я, проводя рукой по мягкой коже её руки. За моим прикосновением поднимаются мурашки, и член слегка отзывается, но сейчас мне не до этого. Я слишком увлечён этой картиной будущего, которое кажется слишком идеальным, чтобы быть правдой.

— Когда уже не смогу вскарабкаться на лошадь, — смеётся Шарлотта. Смех звонкий, лёгкий, как колокольный перезвон в полночь, зовущий домой. — А ты? Что заставит тебя повесить шпоры на гвоздь?

Моя рука замирает. Вопрос логичный, но застаёт врасплох. Я никогда не думал, что меня что-то сможет заставить уйти, кроме больницы… или могилы. Я понимаю, что это не дело на всю жизнь, но что может заставить меня просто уйти?

— Не знаю, захочу ли я когда-нибудь остановиться, — честно отвечаю я. Она отвечает мне понимающей улыбкой. Я не оправдываюсь. — Это должно быть что-то по-настоящему переворачивающее жизнь. И я не про травму или что-то в этом роде. Что-то, что выбьет почву из-под ног. Потому что, пока я не начал ездить, у меня не было в жизни ничего, что было бы только моим. Так что это должно быть что-то, что будет значить для меня столько же.

— Логично, — сонно бормочет Шарлотта, её голос тёплый. Она мило, по-детски зевает.

— Спи, детка, — мягко говорю я. — У нас впереди долгий день. Оставим разговоры о «что, если» на потом.

Она что-то невнятно бурчит в ответ, и вскоре её дыхание снова выравнивается, а я остаюсь наедине с мыслями о возможностях, о которых раньше даже не мечтал.