Восемь секунд

4

Уайлдер

Джонсборо, штат Арканзас — Апрель

— Ты ведь не перестанешь звать меня «Чарли», да? — вспыхнувший изумруд её глаз вполне соответствовал раздражению в голосе, и меня это цепляло.

Пальцы продолжали перебирать мои волосы — сомневаюсь, что она сама это осознавала, но мне было так чертовски приятно, что пришлось сдерживать стон. Всё в Шарлотте приятно. Мягкость её изгибов, упругое прикосновение груди к моей — словно изощрённая пытка. Тепло её тела жгло ладони, сжимающие её чуть выше ягодиц и на линии бедра. И ещё этот лёгкий персиковый аромат, что уловил я, когда её тёмные косы качнулись от резкого движения. Я втянул глубже. Этот запах был, как она сама: сперва сильный, почти бьющий в нос, но под ним — мягкие, тонкие цветочные ноты.

— Скорее всего, нет, — признался я, пожав плечами.

Она приоткрыла губы, собираясь возразить, но я подтолкнул её за талию, скользнул рукой под её локоть, поймал её кисть и провернул, увлекая в поворот — прямо к себе. Она врезалась в мою грудь неловко, ноги пошатнулись, но я удержал, притянув ближе, чем раньше. Мне нравилось, что она здесь. Особенно когда её ладони скользнули по моей груди и снова сомкнулись у меня на шее. В её мягких движениях была нежность, что контрастировала с прищуром глаз и тонкой линией плотно сжатых губ. Кончик косы лёг на изгиб её правой груди, и я поднял чёрные пряди с яркой лентой, поиграл с бантом и закинул косу за её плечо, ведя ладонью вниз, к талии.

— Перестану, если ты и правда этого хочешь, — сказал я. — Не обещаю, что не придумаю другое, возможно, ещё хуже, но если ненавидишь «Чарли» — считай, исчезнет.

Она выдохнула, сладко пахнув дыханием, закатила глаза и прикусила нижнюю губу. Мне пришлось сжать пальцы, чтобы не вытащить её из-под зубов.

— Ладно, — нехотя сдалась она. Я внимательно всматривался, не врёт ли, но её пальцы снова заскользили в мои волосы. Уголки губ дрогнули, и зелень глаз озарилась смешинкой. — Судя по сегодняшнему вечеру, ты не тот, кто умеет принимать правильные решения. Даже боюсь представить, что выйдет, если дашь волю фантазии и придумаешь мне другое прозвище.

— Не всё так страшно будет, — усмехнулся я. Музыка сменилась — пошло что-то более ритмичное, с сильным басом. Но отпускать я её не собирался, и она не отстранилась. Может, не заметила смены мелодии. Может, ей нравится быть у меня в руках. Может, и мне нравится, что она здесь. — Можем даже устроить игру, пока не найдём подходящее.

— Это значит, что мне придётся проводить с тобой ещё больше времени.

— Песня кончилась, Чарли. Тебя теперь со мной держит только одно — ты сама, — сказал я. Не знаю, зачем, но мне хотелось, чтобы она осталась.

Обычно мне женщин искать не приходится — они сами рядом, стоит появиться. В джинсах, которые сразу дают понять, чем всё закончится после пары выпивок и пары комплиментов. Это просто и привычно. Вечером я не остаюсь один, а самооценка всегда на высоте. Группа Big & Rich с их «Save a Horse, Ride a Cowboy» экономила мне массу времени — к концу вечера любая готова сделать этот текст правдой.

Но с Шарлотт всё иначе. Она одним взглядом даёт понять, что я для неё не особенный. Не трофей для подружек, о котором потом хихикают. Я — просто мужик, которому ей нечего предложить, кроме улыбки и секса. И ни то, ни другое её сейчас особо не интересует. Она — вызов. Загадка, которую хочется разгадать.

Постепенно до неё доходит, что песня сменилась, что вокруг всё изменилось. Она замечает, как на нас поглядывают девчонки у края площадки, и напрягается. Её руки опускаются, она отступает. И мне сразу не хватает её прикосновений. Взгляд скользит к выходу из шатра — всё ясно: она уходит. Проводит ладонями по бёдрам, словно стряхивая всё это с себя.

— Ну, — начинает она, облизывая губы и на мгновение притягивая туда мой взгляд, потом прочищает горло, — постарайся не убиться, ковбой.

— А где в этом веселье? — усмехаюсь я, поворачиваясь вслед, когда она проходит мимо. Она оглядывается на полшага, закатывает глаза и спокойно выходит из шатра. Я смотрю ей вслед, пока толпа снова не перекрывает проход. И только лёгкий поворот головы перед тем, как она исчезает в проёме, даёт мне надежду.

Когда её запах окончательно растворяется, я пробираюсь к угловому столу у сцены. Там толпятся свои: ковбои с арены, бронк-райдеры, стир-вестлеры (*Steer wrestlers — это участники родео, которые на полном скаку спрыгивают с лошади на молодого быка и валят его на землю как можно быстрее.), наездники на быках. Трэвис сидит во главе, его шляпа покоится на голове пышногрудой брюнетки у него на коленях. Он, заметив меня, шепчет ей что-то, и та, кинув взгляд в мою сторону, понимающе улыбается. Он бережно пересаживает её на стул и выходит ко мне.

— Я выпил всего два шота, но или Рейна стала наливать крепче, или мне мерещится, потому что показалось, что ты танцевал, — приподнимает он бровь.

Я развожу руками, понимая, что он меня подловил. Я прихожу сюда всегда, но не для танцев. Обычно, чтобы приглушить плохую гонку алкоголем или затащить кого-то в постель, чтобы не спать в одиночестве.

— Я ей кое-что должен был, а пивом не отделался.

— Чушь ты гонишь, — смеётся он, хлопая меня по спине.

— Ладно, — вздыхаю я. — Кажется, она засела у меня в голове.

— Это мягко сказано.

— Спасибо, — хмыкаю я. — Не думаю, что она меня особо жалует.

— О, она тебя определённо не жалует.

— Чёрт, Трэв, ты мне прям помог, — бурчу я, чувствуя, как самолюбие даёт трещину.

— Пока. Она пока тебя не жалует, — поправляет он. Мы идём к бару. — Но ты пробыл с ней минут десять, и если я тебя знаю, настоящий ты показался ей секунду от силы.

Я киваю. Он прав. Ни на что я сейчас права не имею, кроме первого впечатления. Я даже не пытался показать ей что-то ещё.

— Ага, — подтверждаю я. — Она точно не терпит мою чушь. И, возможно, мне это даже нравится.

Рейна, заметив нас, подходит с двумя бутылками. Но, прежде чем отдать, облокачивается на бар и бросает на меня взгляд.

— У Шарлотты нет времени на твои штучки, ясно? — Я, не сразу поняв, что это мне, показываю на себя. Она усмехается. — Да, тебе. Не думай, что я не видела, как ты раз за разом проходишь этот сезон: в каждом городе — новая девка. Титула у тебя нет, но слава за тобой тянется, как пыльный след.

Я открыл рот, чтобы возразить, но её палец ткнулся мне в грудь, и слова застряли.

— Не говорю, что в этом что-то плохое. Но говорю, что Шарлотта это прекрасно знает. И именно из-за такой ерунды она никогда не выходит на танцпол. И, до сегодняшнего вечера, ты её даже не замечал.

Она права. За три года на этом круге я и правда не помню, чтобы хоть раз видел Шарлотту.

— В его защиту, разве это не первый сезон Шарлотты после юниоров? — вступается за меня Трэвис, но, даже когда Рейна сверкает на него глазами, я понимаю, что она права. Сезон уже почти месяц как стартовал, и за всё это время я ни разу не видел этих иссиня-черных волос, о которых теперь, знаю, буду мечтать этой ночью.

— Ты права, — признаю я, потирая место, которое всё ещё немного ноет после её крепкого тычка. — Но я её и не искал. А теперь ищу. Эта девушка… особенная, Рей.

— Ещё бы, — соглашается Рейна. — Она настроена в этом году взять титул. И помимо бешеного таланта, с которым она управляется с Руни, я думаю, именно её характер сделает её непобедимой. Я всю жизнь среди наездников и мастеров лассо — людей, преданных делу, талантливых… так вот, она затмит любого. — Рейна качает головой с каким-то уважением. Я невольно подаюсь вперёд, ловя себя на том, что готов хвататься за каждую крошку информации о Шарлотте.

— Мы видели её заезд сегодня, — говорю я, кивая на себя и Трэвиса. — Производит впечатление. По крайней мере, получше, чем я.

— Хочешь впечатлить её, Уайлдер? — Рейна хмыкает.

Я киваю, почти не осознавая, что мой интерес к ней не закончится с первым рассветом. Рейна прикусывает губу, взвешивая, достоин ли я ответа. И когда наконец выдыхает, я выпрямляюсь, будто готов принять приговор.

— Не мешай ей.

Я добираюсь до своего трейлера после пары кружек пива с Трэвисом. Та красивая брюнетка, что снова устроилась к нему на колени за нашим столом, представила мне свою подругу-блондинку, и та даже не пыталась скрыть свой интерес. Я вежливо подыгрывал её намёкам, терпел пальцы, скользящие вверх-вниз по моему бицепсу, и выслушивал её комментарии по поводу песен группы, но от её прозрачного предложения проводить меня до моего дома на колёсах — мягко ушёл. В отличие от большинства последних вечеров после родео, мысль уйти с ней меня совсем не привлекала. Мне хотелось пустоты собственного трейлера и тишины, чтобы разобрать по кускам клубок мыслей в голове.

Заперев за собой небольшую дверь, вешаю шляпу на крючок и опускаюсь на лавку у кухонного стола, возясь с сапогами. Когда освобождаю ноги от потёртой кожи, ставлю обувь на поднос у двери — стараюсь, чтобы как можно меньше пыли и грязи попадало на бежевый ковролин. Поднимаюсь с тихим стоном, расстёгиваю манжеты рубашки и пробегаю пальцами по ряду пуговиц, оставляя полы свободно свисать, пока открываю дверцу кладовой. Достаю упаковку лапши Cup O' Noodles, срываю обёртку, заливаю до отметки водой. Пока ужин вращается в микроволновке, расстёгиваю ремень, пряжка с тяжёлым серебром звякает о пуговицу джинсов, когда я её освобождаю. Когда лапша готова, достаю её и беру вилку из верхнего ящика, нетерпеливо засасывая слишком горячие макароны.

— Чёрт! — пытаюсь вдохнуть воздух, чтобы остудить кусок, но всё держу во рту, перекатываю лапшу языком и ругаюсь, когда она обжигает ещё одно место. Хожу по тесному трейлеру, повторяя эту глупость, пока стакан не пустеет. Есть на бегу, стоя у раковины, совсем не гламурная часть родео-жизни. Но, глядя в окно на стоянку, забитую чужими пикапами, трейлерами и автодомами, я не могу представить себе жизни лучше этой.

Взгляд цепляется за угол знакомого серебристого трейлера — до сегодняшнего вечера я его даже не замечал. Теперь же я не могу отвести глаз и думаю о том, чем сейчас занята Шарлотта.

Весь сегодняшний вечер прокручивается у меня в голове, пока я раздеваюсь и забираюсь под потёртое одеяло в спальной зоне. Матрас удобный, но холодный, и пространство кажется слишком пустым сегодня. Вспоминаю воронье крыло волос и изумрудные глаза. Тёплое, мягкое тело, прижатое ко мне в пыльном сарае, подходящее почти идеально, словно два магнита нашли друг друга. Её острый язык, бьющий точно по самолюбию, но больше забавляющий и заводящий, чем задевающий. Я тихо хмыкаю, представляя дерзкую ковбойшу в лентах и косах, которая не увидела бы меня через плечо, если бы не каблуки её сапог.

«Не мешай ей».

Предупреждение Рейны гасит приятные и дразнящие воспоминания о Шарлотте, заливая их тревожным красным светом. Я начинаю нервничать, прокручивая всё, что сказал и сделал сегодня, и думаю, не загнал ли себя уже слишком глубоко. Те стороны себя, что я показал, могут не перевесить ту привычную маску, за которой я прячусь. Это стало для меня второй натурой — бравада и ложь, заслоняющие людей от настоящего меня. И сегодня рядом с ней я почти не боролся с этой привычкой.

Но правда в том, что я солгал Шарлотте. И, в отличие от прежних случаев с другими женщинами, сегодня это почему-то неприятно.

Я никогда не был вторым по успеваемости на выпуске. Ни в какой школе. Я вообще не закончил школу. Сбежал от властного и опасного отца в четырнадцать лет и больше никогда не возвращался. Человек, который частично ответственен за моё появление на свет, был ещё и первоклассным подонком и пьяницей. Он выгнал мать ещё до того, как я пошёл в детский сад, и всю жизнь целенаправленно превращал нашу ферму в отражение той пустоты и мрака, что были у него внутри.

Я до сих пор считаю удачей, что выглядел старше своих лет — это позволяло фермерам и ранчерам из соседних округов брать меня на сезонные работы, пока я почти через два года не наткнулся на местное родео. Вечер, когда я увидел заезд Кёртиса Стэнтона, перевернул мою жизнь. Он помог мне перебраться в Колорадо, за три штата от отца, который меня так и не искал, и стал учить всему, что знал, когда возвращался в город и задерживался там.

Но я не люблю думать о детстве и всегда ухожу от любых разговоров, если они касаются чего-то большего, чем мой выбор зарабатывать на жизнь «катанием на убийцах-лошадях». Лгать о прошлом мне легко, ведь я никогда не пытаюсь сблизиться с людьми сильнее, чем это нужно, чтобы получить что-то на одну ночь.

Трэвис — исключение. И не потому, что он не в моём вкусе, а потому что этот засранец просто не оставляет меня в покое.

Будто услышав мои мысли, телефон на тумбочке у кровати подаёт сигнал — сообщение от единственного, кого я могу назвать чем-то вроде лучшего друга.

Трэвис: Если вдруг соберёшься забить на предупреждение Рейны, а я готов поспорить, что соберёшься, она сказала, что следующий заезд Шарлотты будет в Канзас-Сити. Она любит приезжать на день раньше и тренироваться на рассвете.

Я: Разумеется. Хорошо, что я тоже еду в Канзас-Сити и умею варить приличный кофе.

Трэвис: Твой кофе — дерьмо. Удачи.