Восемь секунд

14

Шарлотта

КЁР-д'Ален, Айдахо — конец августа

— Умница! — я натягиваю поводья и наклоняюсь вперед, гладя Веспер по шее, чуть ниже холки. Её вороной лоб и грива блестят на солнце, а она встряхивает головой, будто благодарит меня. Мы трусцой возвращаемся к ограждению тренировочного манежа, где, закинув ногу на нижнюю перекладину, стоит Уайлдер. Он облокотился на верхнюю рейку, шляпа сдвинута назад, и он внимательно следит за тем, как мы приближаемся. Завидев его, Веспер оживляет шаг.

Кажется, она влюблена в него сильнее, чем я.

Я пока не готова сказать это вслух — голос сомнения и страха всё ещё подает признаки жизни, стоит только подумать об этом. Но с каждым днём он звучит всё тише. Он уже почти сдаётся под напором поцелуев, сообщений, чашек кофе и утр, когда я просыпаюсь рядом с ним. Всё случилось, как ливень в пустыне: сначала лёгкое изменение в воздухе, тихое осознание… и вот уже проливной дождь. Мои чувства к Уайлдеру заполнили каждую клеточку меня. Я думала, что это заставит меня искать укрытие. Но я, наоборот, раскинула руки и принимаю это чувство.

— Привет, девочки, — улыбается Уайлдер, протягивая руку к недоуздку Веспер. Та, вместо того чтобы позволить себя погладить, тянет голову через рейку и сбивает его шляпу на землю. — Ну, ай-ай-ай, милая, это же невежливо! — смеётся он, нагибаясь за шляпой и отряхивая с неё пыль и травинки. Держит её в одной руке, а другой лезет в карман джинсов. — Особенно если учесть, что я принёс тебе угощение.

Я закатываю глаза, когда Веспер слышит волшебное слово. Она тут же отстраняется, и, если бы лошадь умела кокетничать и стрелять ресницами, она выглядела бы именно так, ожидая, пока он достанет из ладони кусочек сахара. С какой-то особой осторожностью она берёт кубик губами и довольно жуёт. А я тем временем перевожу взгляд на Уайлдера и улыбаюсь, пока он надевает шляпу обратно.

— А почему это она у нас «милая девочка»? — поддразниваю я, кидая ему поводья, чтобы он их закрепил, и, перекинув ногу, спрыгиваю с седла прямо на верхнюю рейку ограды. Уайлдер подходит ближе, встаёт между моими ногами, обхватывая ладонями мои бёдра. Я балансирую на узкой планке, зацепившись носками сапог за среднюю перекладину. Он чуть смущённо кривит губы, а я наклоняю голову и делаю обиженную гримасу. — А я что, хуже?

— Малышка, да мы оба знаем, что ты меня прибьёшь семью способами до воскресенья, если я хоть в чём-то назову тебя «милой», — отвечает он, а потом, наклонившись, целует меня под ухом и шепчет: — Разве что… твою киску.

Он рычит это мне в кожу, прикусывая, и это совсем недвусмысленно напоминает, как он вчера пожирал меня в номере. И пусть внутри у меня всё сладко сжимается от воспоминания, я всё-таки толкаю его в плечи за такую грубость. Он только смеётся над моим нарочито возмущённым видом. Рядом фыркает Веспер, как будто комментирует наш флирт, и я тоже смеюсь. Спрыгнув, отвязываю её и веду к воротам, а Уайлдер идёт рядом по другую сторону манежа.

— Веспер в форме. Последний поворот и финиш она взяла так, будто всю жизнь это делала. Готова к гонке? — спрашивает он.

Наутро после травмы Руни Уайлдер уже договорился о его восстановлении и подготовил прицеп, чтобы отвезти его туда. Мне было тяжело оставлять его, но ветеринар, что осматривал Руни, имел клинику в соседнем городке, где он мог пройти курс реабилитации. Круглосуточно караулить его рядом не помогло бы ему восстановиться быстрее — об этом напомнил мне Уайлдер. Вместо этого он спросил, хочу ли я вернуться к работе. Если раньше я ещё сомневалась в своих чувствах, то этот вопрос расставил всё на свои места. Он слишком хорошо меня знал, понимал, как важно мне держаться графика и как работа помогает мне справляться.

Он повёз меня за три часа пути, в Rolling Hills Ranch в Каспер. Там нас ждали Кора и Нэйтанэл Карвер — одни из лучших конезаводчиков в нашем деле. Уайлдер пожал им руки, будто они старые друзья, и сказал, что то, что мне нужно, уже ждёт в конюшне. Там была Веспер.

— Она правда очень хорошо себя показала, — говорю я, глядя на неё. Шестилетняя фризская кобыла с чёрным, словно оникс, окрасом, мягкая и отзывчивая. У неё нет той бойцовской жилки, что у Руни, но она легко учится и старается понравиться. Мы с ней быстро нашли общий язык, и я в восторге от мысли, что смогу выйти с ней на старт уже на этих выходных. — Всё ещё не верится, что ты купил мне лошадь.

Уайлдер идёт рядом, обнимает меня за талию, а ладонь скользит в задний карман моих джинсов. Я обожаю, когда он так делает: в этом есть и забота, и чуть хищная собственническая нотка. А мне удобно — руки свободны, я могу вести Веспер, но при этом мы всё ещё близко. Каждое лёгкое сжатие его ладони — приятный бонус.

— Надо было что-то предпринять, — пожимает он плечами, будто это пустяк. А ведь с Веспер я не пропущу соревнования до восстановления Руни, не потеряю деньги и, возможно, сохраню место в общем зачёте. — Да и вообще… так поступают с теми, кого лю… — он осекается и неловко переводит дыхание. — Кого ценят.

Я уставилась на свои сапоги, избавляя его от необходимости встречаться со мной взглядом. Но сердце колотится, а тепло от его оговорки расползается по всему телу. Похоже, Уайлдер любит меня так же, как я его. И да, мы оба, при нашей-то работе, ещё те трусы.

— Слушай, а хочешь, я кое-куда тебя свожу? — меняет он тему, открывая стойло Веспер. Обходит его по периметру, проверяя мягкую подстилку из сена, и только потом заводит её внутрь.

— Ты в курсе, что многие выпуски «Убийство, которое мы слышали» начинаются примерно так? — поддеваю я, снимая седло и начав разбирать сбрую. Кидаю ему щётку, и он тут же принимается вычёсывать Веспер, от чего она довольно жмурится. Взгляд, которым он меня одаривает через её спину, слишком серьёзен, и я смеюсь. — Ну и куда мы едем?

— Увидишь, — только и отвечает он, загадочно улыбаясь, пока мы заканчиваем устраивать Веспер на ночлег. Эта улыбка не исчезает с его лица и тогда, когда мы садимся в его пикап и выезжаем за город.

Мы петляем среди деревьев, мимо прекрасных панорам почти сорок пять минут. Дома становятся всё реже, а между ними всё шире распахиваются горы, мощные и величественные. Асфальт постепенно сменяется гравием, и, когда Уайлдер наконец включает поворотник налево, перед нами открывается просёлочная дорога. Она уводит в сторону от шоссе, в заросли стройных елей и высоких трав. Здесь ровный участок земли мягко переходит в холмы, а вдали, на горизонте, высится гора, густо поросшая деревьями. Уайлдер останавливает пикап, обходит капот и открывает мне дверь.

Стоя перед машиной с сияющей улыбкой, он широко разводит руки, указывая на ровную землю. Здесь уже стоят колышки и электрические щитки, как будто участок недавно размечали. На месте уже залита бетонная плита и установлены деревянные стойки будущих стен. Я не могу не улыбнуться в ответ, вспомнив наши ночные шёпоты о его мечте.

— Красиво, — искренне говорю я. Земли достаточно, чтобы построить и дом, и все хозяйственные постройки. Места хватит и для прокладки троп, и для прогулок. Небо — ярко-голубое, с пушистыми облаками, лениво плывущими над верхушками деревьев. — Мне кажется, я слышу ручей?

— Участок выходит к ручью и примыкает к берегу небольшого озера, — кивает он. Достаёт из машины клетчатый плед, протягивает мне руку. — Пойдём, я покажу.

Мы идём по узкой тропинке сквозь деревья и вскоре выходим к озеру. Вода прозрачная у берега и темнеет в глубине. Уайлдер расстилает плед в редкой тени осины и садится, приглашая меня рядом. Я снимаю шляпу и кладу рядом с его. Почему-то этот вид, две шляпы вместе, застревает у меня в голове, будто обещание, мечта, мысль, которая приходит только тогда, когда находишь того, с кем хочешь делить всё.

— Это твой участок? — спрашиваю я.

— Да, — в его улыбке загораются голубые искры глаз, лицо озаряется, и он смеётся. — Ну… будет моим, если смогу тянуть ипотеку.

— И это то, о чём мечтал маленький Уайлдер? Ранчо в горах? — я слегка толкаю его плечом. Он редко рассказывает о своём детстве, и я не люблю давить — у меня самой с родителями отношения были сложные.

Улыбка медленно сползает с его лица. В животе неприятно сжимается — я чувствую, что мы задели что-то важное. Хочу предложить сменить тему, но он грустно улыбается и качает головой.

— Мой отец больше любил Джима Бина, чем меня или маму. Её не стало, когда мне было пять. Последнее, что я помню, — поцелуй в лоб и шёпот, что она всегда будет меня любить. Наверное, у меня её глаза… и её желание выжить.

Он смотрит на воду, и я вижу перед собой маленького, потерянного мальчика в разваленной семье. Мне хочется обнять его, забрать всю эту боль, сказать, как сильно я его люблю. Но я просто кладу руку поверх его ладони и жду, пока он сам будет готов продолжить.

— Я сбежал в четырнадцать, — говорит он. — Украл всё, что было в бумажнике у старика, пока он третий день подряд был без сознания от пьянки. Этих денег хватило, чтобы добраться до соседнего округа и затеряться там, пока я не уговорил бригаду взять меня. Год косил сено, кочевал, ночевал в бараках, прятал зарплату в подкладке старой шляпы, что нашёл в сарае.

Я резко вдыхаю. Моё собственное четырнадцатилетие меркнет на фоне его рассказа. Мои подростковые бунты были из-за запрета на участие в очередном родео — меня заставляли готовиться к экзаменам, а не бороться за выживание.

— В шестнадцать поехал с ребятами из бригады на родео в Талсу, — уголок его губ чуть поднимается. — Первый раз увидел такое. Я и раньше был с лошадьми, участвовал в перегонах скота, но когда Кёртис Стэнтон продержался восемь секунд на бронке по имени Лок, Сток и Вельвет… всё стало ясно. Я словно плыл по течению и вдруг увидел берег. Остаток вечера я бегал, пытаясь с ним поговорить. И когда смог — умолял научить меня.

Его голос теплеет, в нём появляется нежность и удивление. Он переворачивает ладонь под моей, переплетает пальцы, сжимает крепко. Его другая рука касается моей щеки, и я прижимаюсь к его пальцам.

— Не знаю, что он во мне увидел, но он изменил мою жизнь. Вместо того чтобы прогнать, увёз меня в Колорадо, устроил на ранчо и начал учить верховой езде.

Он выдыхает, слегка улыбается и притягивает меня к себе. Его пальцы медленно скользят по моей руке, будто стирают мою печаль.

— Прости, Чарли. Ты спросила, о чём я мечтал, а я вывалил своё дерьмовое детство. Просто я не могу думать о будущем, не вспоминая, через что прошёл. И как сильно я не хочу, чтобы то прошлое вернулось.

— Мне жаль, что тебе пришлось через всё это пройти, — тихо отвечаю я, глядя прямо в его глаза. Он коротко кивает, а потом, словно стряхнув воспоминания, возвращается в настоящий момент.

— Тебе не обязательно всё знать и понимать прямо сейчас, — добавляю я, снова прижимаясь к нему.

— Можно я буду разбираться в этом вместе с тобой? — шепчет он.

Сердце замирает. Его прошлое было жестоким, но сейчас он получил то, к чему стремился. Он заработал каждый доллар, каждый миг спокойствия. Я же живу по заранее выстроенному плану, в котором всё решит моя победа или поражение. Но, сидя здесь, в тёплом воздухе, наполненном запахом хвои и возможностями, я понимаю: всё может быть иначе.

Я наклоняюсь и нежно целую его. Он отвечает так же мягко, но вскоре поцелуй становится глубже. Я задыхаюсь от наплыва желания, когда он ладонями обхватывает моё лицо и направляет меня так, чтобы забрать всё, что я готова ему отдать. Его пальцы скользят в мои волосы, мои — находят край его футболки. И я точно знаю: этот момент способен изменить жизнь.