Восточная Пруссия глазами советских переселенцев

В поисках кладов

Повествование о жизни переселенцев будет неполным, если не упомянуть об очень популярном в ту пору промысле — кладоискательстве.

Самые первые переселенцы нередко пользовались оставлен­ным или брошенным немцами имуществом. «Заходили в квар­тиры, там — зонты, плащи, пальто на вешалке висят. Казалось, что люди только что вышли из квартиры», — свидетельствует Сергей Михайлович Акатов. Однако обыскивать брошенные дома было занятием небезопасным: «В сорок пятом году везде запрещалось ходить. Всюду мины, мины, мины. Ходили по тропинке», — говорит Матрена Федотовна Букреева.

Постепенно города разминировались, вслед за саперами двигалась волна кладоискателей, с каждым днем все лучше ос­нащенная и организованная. Поиски кладов вели преимуще­ственно в садах возле особняков, затем в домах, сараях, подва­лах, на чердаках и дачах.

— Когда наши войска подходили к Восточной Пруссии, немцам объявили, чтоб они прятали ценные вещи, что Прус­сию сдадут временно. В таких тайниках была в основном посу­да, ее укладывали в ящики, зарывали в землю, прятали в подва­лах, замуровывали в стены, — вспоминает Михаил Николаевич Мешалкин.

— Помню, мы с пацанами отрыли огромную ванну на два метра, — говорит Петр Архипович Красников из Багратионовска, — там посуда, хрусталь. А нам, мальчишкам, это зачем? Все разбили, а стаканы с собой взяли.

Самые бесстрашные копали развалины. Ольга Васильевна Полежаева так и называет этот промысел по-археологически: «раскопки». То, что обнаруживали при раскопках, в основном продавалось на рынке или же просто обменивалось на продук­ты. А некоторым просто везло. Вот история, которую мы услы­шали от Антонины Ивановны Резановой из Славска.

— У моего мужа на клады чутье было. Один раз пошли в сад собирать яблоки (дело происходило в нынешнем поселке Гастеллово). Муж говорит: «Здесь яма». Это он по осевшей земле определил. Стали копать, сняли слой земли, потом толь, доски. Смотрим, а там ящик, как оказалось, с посудой. Посуда была красивая — фарфор. Другой раз муж нашел флягу с ме­дом. Фляга прямо вся блестела. Боялись, конечно, есть. Но у нас была собака Пират. Дали ей, она съела и заснула. Думали — всё! Но собака осталась здоровой, тогда и мы стали кушать... Или вот еще случай. Когда мы жили в поселке Канаш, весной сорок седьмого года немцам надо было уезжать. К нам при­шли бывшие хозяева дома, хотели забрать спрятанные вещи. На кухне стоял шкаф, они попросили его отодвинуть. Под ним прибит лист железа. Сняли железо, под ним — толь, потом — деревянный накат и доски. Когда все разобрали, увидели яму. В ней два велосипеда, швейная машинка. В другой комнате, там стояла голландка, была ниша, а в ней оказались замурова­ны карманные золотые часы. А у дома, вдоль окна, была еще одна яма с картошкой.

— Что стало со всеми этими вещами?

— Как что? Немцы забрали: это же их было.

Наталья Павловна Снегульская рассказала, что в Кали­нинграде на улице Клинической нашли целый склад эмалиро­ванных ведер, снабдили ими всю округу. А когда она копалась в своем саду, то «под одним из кустов нашла герметически закры­тую стеклянную банку. В ней находились денежные документы на дом, в котором раньше жил известный часовщик. На бумаге было написано по-немецки и цифрами проставлена сумма».

Иногда местные жители делились своими секретами с пере­селенцами. «В Мелькемене немцы нам говорили: «Если пока­зать вам наш клад, вам на весь колхоз хватит», — вспоминает Екатерина Сергеевна Моргунова. — А сами не показывали...».

Среди находок часто попадались всевозможные бумаги, документы, книги, бумажные деньги. В те годы люди обычно не придавали этим вещам большого значения. «В одном месте мы, подростки, нашли сейф вскрытый и там обнаружили кучу всяких документов, немецкие деньги, бумажные и металличес­кие пфенниги. Карты были. Все это мы взяли, поделив между собой, кому что досталось», — вспоминает Юрий Николаевич Трегуб. Мария Ивановна Самойлюк в одном из разрушен­ных домов случайно обнаружила целую библиотеку: «Внутри я увидела настоящий книжный развал — огромное количество немецких книг. Среди них нашла альбом с марками. Там были иностранные марки, но встречались и русские. Была марка с портретом Ленина. Альбом я отдала детям нашего шофера. Они его, конечно, разорвали. Сейчас жалко, а тогда это не считалось какой-то ценностью».

Рассказали нам и о нескольких случаях, когда все-таки сбы­валась мечта любого кладоискателя и попадалось золото. «Кла­ды бывали богатые: с посудой, хромовой кожей, встречались также и золотые кольца» (Пелагея Васильевна Белоусова из поселка Большое Исаково). А вот что вспоминает Ирина Васи­льевна Поборцева:

— Один человек работал у себя в подвале и обнаружил пустоту в стене. Разломав ее, нашел маленький сундучок с золо­том. Оказывается, в этом доме раньше жил ювелир. Ну он тут же начал пить, дарить налево и направо часы, колечки. Его поймали и все отобрали. Вскоре стали обязательно требовать, чтобы люди сдавали все найденные вещи.

Массовая депортация немецкого населения в 1947 — 1948 годах подхлестнула волну кладоискательства. Немцы, которым много вещей брать с собой не разрешали, прятали ценные и не очень ценные вещи по укромным местам. «Видимо, надея­лись вернуться», — считает Алевтина Васильевна Целовальни­кова. Потому-то среди находок встречались и съестные припа­сы, спрятанные на ближайшее время: засыпанные ямы с карто­фелем и свеклой, бочка соленого мяса, фляги с зерном, мешоч­ки с мукой. «Находили даже законсервированные банки мяса, курей. Очень вкусные консервы, я сам ел», — поделился воспо­минаниями Филипп Павлович Столповский, до 1949 года живший в Гусеве.

Находились люди, для которых кладоискательство было не просто интересным занятием, но и источником дохода. Для того чтобы поставить дело на профессиональную основу, они внимательно изучали планы домов, выясняли вероятные места захоронения ценностей, приобретали необходимый специнвентарь: железный щуп, лопаты, молотки. Таких людей в народе называли тогда «трофейщиками». Похоже, что именно они и стали первыми гробокопателями.

С сожалением говорит о подобных случаях Екатерина Пет­ровна Кожевникова:

— У нас в Приморске напротив вокзала с правой стороны было немецкое кладбище. Сейчас оно полностью разорено. Вот где красота была. Цветы, кустарники, в четырех местах по углам стояли колоночки с водой. Там хоронили в склепах: яма такая бетонная, все закрыто, и дырочка такая. Через нее опус­кался гроб. И вот наши любители легкой наживы искали вхо­ды в эти склепы, гробы вытаскивали, выбрасывали кости, ну и, конечно, золото искали. Видно, попадалось часто, раз искали. Никто их не преследовал. Вообще, это вандализм. Пусть какие ни есть они фашисты, но мы же ведь люди. Пусть они звери были или некоторые из них. Но все-таки это ж человек, кости ведь человеческие...

По наблюдениям Анатолия Семеновича Карандеева, в Кройцбурге (ныне поселок Славское Багратионовского райо­на) немецкие могилы раскапывали одни приезжие, их даже несколько раз ловили. Один из наших собеседников расска­зал, что будучи военным он по приказу командира занимался сбором оград на городских кладбищах, которые потом по­шли на ограждение территории воинской части. Надгробные памятники тоже использовались для хозяйственных нужд. Так, гранитными плитами замостили подъездные пути к району Северной Горы.

Приезжавшим переселенцам казалось неестественным само расположение кладбищ — в центре города, да и местные власти взяли курс на их ликвидацию. Об этом свидетельство калинин­градки А. А. К-ой:

— Нам говорили, что на местах этих кладбищ будут парки. Мы, молодежь, по выходным дням, на воскресниках на этих кладбищах работали: подходили к могилам по несколько че­ловек, и если захоронение было небольшое, то просто брали надгробия и плиты и клали на грузовики; если же могила была большая, то сворачивали надгробия и плиты с помо­щью ломов. Куда потом это девалось — нас не интересовало. В нас оставалась еще ненависть к немцам, да и воспитание было такое: «Раз надо — значит надо». Ведь немцы наших убивали. Мы были такие патриоты, что хотели, чтобы ничего немецкого тут не осталось, хотели построить новый советс­кий город.

А вот рассказ о своих детских впечатлениях и сегодняшние невеселые размышления на ту же тему Галины Павловны Романь:

— А наше отношение к немецким кладбищам было дикое. В Добрино мы хоронили своих русских рядом с немцами, продолжали как бы немецкое кладбище. Но было такое чув­ство, что тем самым мы осквернялись. Для нас немецкое было вражеским. А раз враги — надо им мстить. Даже мертвые — это фашисты. Когда я впервые в 61-м году посетила поселок Чис­тые Пруды, я увидела русское кладбище, заботливо ухоженное немцами. Мне это казалось диким. Как это, немцы русским делали могилы? Не могла этого понять...

Все, кто касался в своих воспоминаниях печальной участи старых кладбищ, говорили об этом с болью и горечью. Мно­гие при этом с сожалением добавляли, что для поддержания порядка на немецких кладбищах не было ни средств, ни воз­можностей. Не всегда руки доходили и до своих захоронений времен войны. Антонина Васильевна Якимова, живущая в Правдинске, рассказала о том, как поступили с солдатским кладбищем в поселке Тёмкино, что на территории совхоза «Правдинский»:

— За речкой было кладбище, много могилок наших солдат. Я ходила, убирала. Потом в совхозе решили все трактором заровнять и засеять. Так и сделали. Тут мой муж не выдержал и поехал в военкомат. Много было шуму тогда, неприятнос­тей. А совхозу что? Несколько косточек отрыли, еще что-то собрали и перенесли захоронение в другое место. А потом все равно по солдатикам — тракторами...

Оружие

«Всё кругом было в металле» (Савва Николаевич Василь­ев). «На каждом углу валялось оружие» (Илларион Илларионо­вич Шапарь). «Оружие было у всех. Баловались, стреляли. У моего мужа Ивана был пистолет» (Мария Тимофеевна Рыжу­хина). Так или почти так начинался наш разговор со всеми старожилами, с кем довелось побеседовать о проблеме остав­шегося после войны оружия.

Дети играли во взрослых, в самую распространенную игру того времени — в войну. Пулемет, шмайсер, маузер, парабел­лум, вальтер — вот далеко не полный перечень оружия в детс­ких руках.

— Можно было поехать на Бальгу, и там этого оружия и боеприпасов было в огромном количестве. Когда я работал директором школы, меня замучил отдел милиции по поводу того, что мои ученики ездят на Бальгу. А туда все ездили, не только из моей школы. Много оружия находили затопленным в районе крепостей. Во рвах, заполненных водой, было очень много пулеметов, автоматов и другого оружия, потому что, когда немцы были уже окружены, когда сдавались, они броса­ли в воду это оружие, — вспоминает Петр Яковлевич Немцов.

Дополнительную романтику этим опасным играм придава­ли бомбоубежища, подземные ходы, блиндажи — практически весь лежащий в руинах Кёнигсберг.

— Мы ходили по окрестностям, ходили в Королевский за­мок, там лазили везде по подвалам, смотрели, изучали, где ка­кие ходы, где, что и куда ведет. Там были еще останки солдат, каски немецкие, — рассказывает Юрий Николаевич Трегуб, — однажды нашли брошенный фаустпатрон. Отбили вставлен­ную в трубку головку, а там был порох, длинный такой. И во дворе техникума во время занятий решили поджечь этот по­рох. Мой товарищ Леня Давыдов положил трубку между ног. Наклонился и стал поджигать с тыльной стороны. Когда порох загорелся, металлическая труба ударила его. Он упал, труба зак­рутилась, вспышка обожгла все лицо.

Про опасные детские игры рассказывает Антонина Егоров­на Шадрина из поселка Дружба.

— Мы как беспризорники по лесу шастали. Брат нашел целую машину снарядов. Все расковырял, тол вынул, порох напоминал макароны. И игрались: запалим порох, и он как ракета летит, горит. Брат натаскал домой целую подпечь снаря­дов. Мама сунула ухват горячий туда. Слава богу, оказалось, брат их разрядил, но тол в них оставался.

— Мои дети везде лазили, собирали, что под руку попадется, — делится своими давними тревогами Мария Сидоровна Стай­нова из Калининграда. — Я их ругала, а они — семи и девяти лет — продолжали носить в дом найденное. Но только уже не в квартиру, а в подвал. Однажды спустилась туда, а там полно кинжалов и патронов. Потом мы их сдали на склад металлоло­ма.

Оружие, снаряды, взрывчатка не только складировались в подвалах и на чердаках, но и нередко пускались в дело. Расска­зывает Александр Августович Мелнгалв, поступивший в 1947 году в Калининградский строительный техникум:

— Мало кто из ребят не держал оружия. У меня целый год был парабеллум, потом я его обменял на вальтер, а в 48-м году его отобрала милиция. Время от времени милиция «шарила» техникум — изымала оружие. Много было взрывчатки. Группа ребят, и я в этом участвовал, заложила ящик тола в здание, где сейчас Калининградрыбпром, с обратной стороны и взорвала. Нам было интересно: развалится или нет. Потом жалели, что не заложили два ящика.

Мины в металлолом

— Снарядов вокруг дома было навалено горы, прямо не разряженные. В шести шагах от крыльца лежали. И когда мы уже в город переселись через десять месяцев, эти снаряды всё лежали. Странно. Ведь после войны уже три года прошло...», — вспоминает Евдокия Семеновна Жукова из Багратионовска.

Область после войны была буквально напичкана минами и снарядами. Взрывы звучали даже в пятидесятые годы. На полях во время пахоты, в городах при расчистке развалин. К сожале­нию, зачастую людей подводило излишнее любопытство. Мно­гие подрывались на минах и ручных гранатах при попытке разрядить их. «В основном дети гибли. Однажды даже подо­рвались в фонтане напротив нынешнего драмтеатра. Стали дети какой-то камень поднимать, и произошел взрыв», — рассказыва­ет Наталья Павловна Снегульская.

Гибли дети от взрывов брошенных в костер мин и снаря­дов. Владимир Георгиевич Морозов в то время был учите­лем в калининградской школе и знает об этой проблеме не понаслышке:

— Многие приехали сюда с неоккупированной территории — из Поволжья, с Урала, из Сибири, — дети хотели увидеть, как устроен снаряд. И было очень много случаев подрывов. У меня в школе ребят отпустили на экзамены. Двое из них сказали родителям, что поедут за цветами на велосипедах. Они поехали в район ЖБИ-1, чтобы наломать сирени и принести потом ее в школу на экзамены. И на одном из озер, которые сейчас называют Голубые, на берегу лежало много немецких снарядов и фаустпатронов. Принялись их разряжать. Мальчишек было четверо. От троих нашли части тела, а одного, изрешеченного осколками, доставили в больницу, он умер через неделю, не приходя в сознание.

Одна из наших собеседниц, не захотевшая, чтобы упомина­лось ее имя, рассказала о собственной трагедии:

— В Кройцбург мы приехали в сорок седьмом. Страшно было. Я все говорила: заехали-то куда? Я ведь здесь двух детей потеряла. Двадцатого мая приехали, а девятнадцатого июня мои сыновья пошли на развалины дома. Один шесть классов закончил, другой — три класса. Видимо, у немцев там была школа. И подорвались на мине. Здесь их и похоронили. Мы бы давно уехали отсюда, а как бросишь могилы? Вот и живем здесь до сих пор. Сорок три года уже. Так немило здесь живем...

Помощь минеров не всегда поспевала вовремя. Часто жи­тели сами старались обезопасить себя, как это делала Анна Ивановна Неумейкова со своими односельчанами.

— Мы работали в совхозе «Чистые Пруды». У нас его в насмешку называли «Чистые пруды — грязные болота». Сколько пришлось траншей закопать, блиндажей! Один блиндаж стали закапывать, а там болванки вот такие — снаряды. Нам их надо­ело вытаскивать. Только вокруг дома двенадцать блиндажей закопали. А снаряды там прямо и оставили, сверху еще стог сена навалили. Потом саперы приехали. Мы им сказали про снаряды, а они говорят: «Вы никому не рассказывайте про них, они пролежат двести лет, и ничего с ними не будет, если их не трогать». Мы их так и оставили. Они там и сейчас лежат.

Стимулом для самостоятельного разминирования явилась организация в области многочисленных пунктов по приему металлолома у населения. Люди научились разбирать снаряды, а пустые гильзы сдавали в пункт за деньги. Не всегда это дела­лось профессионально: опять звучали взрывы, опять гибли люди.

А вот отрывок из интервью Анны Александровны Гуля­евой:

— Я работала в сельском магазине в поселке Рожково и сама принимала от населения металл. Очень много сдавали немец­ких сельскохозяйственных машин. А военные летчики из по­селка Догенен (сейчас Хлебниково) тягачом приволокли целый самолет и поставили его возле самого моего дома. Я, конечно, стала отказываться его принимать, но они стали возмущаться, говорили, что я не имею права, стали критиковать, что я пло­хой работник. Вот под таким натиском пришлось уступить. На глаз определили тоннаж, и я заплатила им девятьсот рублей. Они тут же купили два ящика водки, пообещав, что приедут и разрежут его, чтобы можно было увезти. Но они так больше и не приехали. Самолет простоял еще лет пять, в нем играли дети. В ревизии, конечно, всегда включали стоимость этого самолета.

Преступность

Конечно же, присутствие такого количества оружия способ­ствовало росту преступности в еще не освоенном крае. Говоря о видах преступлений, старожилы чаще всего вспоминали «гром­кие» преступления. Два случая оказались особенно памятны.

Несколько человек рассказали, что в 1946 году, ко дню пе­реименования Кёнигсберга в Калининград, на вытянутой руке статуи Вильгельма у Королевского замка будто бы был пове­шен милиционер или солдат с прикрепленной на груди дощеч­кой: «Так будет с каждым, кто будет жить в нашем городе». По другой версии текст надписи гласил: «Был Кёнигсберг и будет Кёнигсбергом!» (Павел Иванович Синицын, Николай Петро­вич Мухин).

Следующий случай наделал много шума в городе; о нем было несколько свидетельств. Вот одно из них — Алексея Васи­льевича Трамбовицкого:

— Дело было на рынке. Однажды кто-то из уголовного мира затащил наверх здания железную бочку, набитую всяким мусо­ром, и с криком: «Бомба! Спасайся!» — бросил вниз. В это время на рынке было много людей. Поднялся шум, началась паника. А на рынке был один выход, и все бросились к нему, сбивая и затаптывая друг друга насмерть. Некоторые беремен­ные женщины тут же рожали. Воры в этой панике вырывали сумки из рук...

«Основным видом преступлений был грабеж», — считает Мария Михайловна Шитова.

Однако некоторые из опрошенных переселенцев категори­чески утверждают, что воровства в те годы вообще не было, даже двери квартир не закрывали.

Случилось и одно большое недоразумение, хорошо еще, что обошлось без потерь: «В сорок седьмом году на наш поселок с самолета сбросили бомбы. Перепутали поселок с полигоном, находившимся поблизости. Летчик, капитан по званию, управлявший самолетом, был уволен из армии. В поселке разрушения были, но без жертв», — рассказал Савва Николаевич Васильев из поселка Ново-Московское Багра­тионовского района.

Несколько раз заходила речь и о «лесных братьях» из Лит­вы. Афроим Ехилеевич Вайкус работал шофером, и ему час­то приходилось совершать рейсы в соседнюю республику:

— Один раз осенью сорок седьмого года поехали в Литву за картошкой для детей в ремесленном училище. В лесу между Таураге и Скудвиле мы увидели грузовую машину с надписью большими буквами на борту: «ЦБК-2». Машина съехала в кана­ву, ее шофер был убит. Потом наши машины из Калинингра­да на этом участке дороги сопровождали пограничники. Нам в кузов сажали трех пограничников и на крышу ставили ручной пулемет. Той же осенью, когда мы ездили в Литву покупать корову на мясо для учащихся, нас обстреляли из автоматичес­кого оружия, когда я притормаживал у моста... В августе сорок восьмого я с директором училища Штокмейстером поехал в Вильнюс для получения 400 комплектов обмундирования для наших учеников. В одном месте на дорогу (а дело происходило уже на территории Литвы) вышли четыре человека, из них двое с обрезами. Штокмейстер, еще только заметив их, сполз с сиде­нья и притворился спящим. Один из подошедших спросил: «Коммунисты есть?». — Я ответил, что коммунистов нет. Они показали на Штокмейстера, притворившегося спящим, и спро­сили опять: «А это кто?». — Я ответил, что это клиент. Тогда нас отпустили. Мы чудом вывернулись: у обоих в карманах лежали партбилеты! Стоило им нас обыскать, и я бы не давал этого интервью.

Житель пограничного с Литвой города Краснознаменска Николай Иванович Чудинов так высказался по поводу этой проблемы:

— Они сейчас считают, что воевали за независимость Лит­вы. Это же самые настоящие лесные бандиты! Тут у нас есть улица Антипенкова. Это милиционер был, они его убили. Потом тракториста одного убили в «Победе», а второго тя­жело ранили, когда они пахали. А сколько они в леспромхо­зы приезжали, сколько магазинов грабили! А почему еще их трудно было взять: у них оружие наше, обмундирование наше. День работал, а ночью переоделся в нашу форму и поехал. Но там повсюду были наши отряды, которые вылав­ливали их.

А вот Раиса Кузьминична Ежкова, жившая в Нестеровском районе, тоже у самой границы с Литвой, на вопрос о литовских бандах ответила: «Нет, не слышала что-то...».

Письмо в ЦК

Беседуя с переселенцами о первых годах жизни в области, мы неизменно задавали вопрос: коснулись ли их самих, род­ственников и знакомых политические репрессии? Большинство в ответ пожимали плечами и не могли вспомнить ничего опре­деленного. Те, кто вспоминал, говорили в основном о репрес­сиях 1937 — 1938 годов, еще на старом месте жительства.

— Нашу область это как-то миновало, я не знаю о репресси­ях в области, — говорит Юрий Михайлович Феденев. — Люди пришли с фронта, у них было настроение работать. Если кого и вылавливали, так это бывших полицаев, которые стремились слиться с прибывающим трудовым населением.

— У нас в семье репрессий не было, — отвечает на вопрос Зинаида Иосифовна Опенько. — Это же касалось видных людей, а у нас таких не было. Крестьяне работают — и работа­ют. Нас не трогали.

Мария Павловна Тетеревлева вспомнила, как однажды ночью году в 49-м чекисты забрали мужа ее подруги, который работал в военной комендатуре Калининграда. Подруга гово­рила, что арест был следствием доноса, и после короткого раз­бирательства арестованного отпустили домой через несколько месяцев. «Репрессий в том виде, как они мне запомнились в тридцать седьмом и тридцать восьмом годах, здесь я не видела, — говорит Мария Павловна. — То есть я не видела, как исчезают люди. А именно так мы ощущали репрессии у себя на родине, в Архангельске, до войны».

А вот авторитетное свидетельство бывшего работника гос­безопасности Николая Сергеевича Крылова:

— В новую область выезжали из бывших оккупированных территорий страны разные преступные элементы: уголовники, власовцы, прислужники немцев. Поэтому у работников мили­ции и госбезопасности было очень много работы по розыску, выявлению и обезвреживанию этих преступников.

Но были в самой западной области страны и случаи поли­тических репрессий, об этом свидетельствуют воспоминания некоторых переселенцев и ряд документов.

Некоторые наши собеседники сам термин «политические репрессии» толковали очень широко, считая таковыми, на­пример, преследования по знаменитому сталинскому указу от 26 июня 1940 года. Только за три месяца (август — ок­тябрь 1946 года) судами области было рассмотрено таких дел 844, то есть людей судили за опоздания и самовольный уход с работы.

Так, Петр Арсентьевич Вачаев навсегда лишился сестры:

— Мои старшие братья и сестра Матрена учились в ФЗО, а там всегда был голод. Вот они и убегали домой чего-нибудь поесть. И за это их поймали и посадили. Сестру на семь лет. Отправили работать на военный завод. И однажды, когда там разминировали что-то, произошел взрыв, и моя сестра погиб­ла. Нам сказали, что это был несчастный случай.

— За религию преследовали очень сильно, — считает Октяб­рина Ивановна Мешковская. — В соседнем доме жила одна бабушка, которая верила в Бога. Так вот, однажды днем, часа в два-три, когда мы играли на улице, пришел мужчина в сером костюме; в кармане у него лежал пистолет. Старушки не было дома, он ее ждал, развлекаясь тем, что стрелял по птицам из пистолета. Когда она пришла, он ее увел. Больше я ее не видела.

В результате многочисленных бесед у нас сложилось впе­чатление, что нет оснований говорить о хоть сколько-нибудь масштабных политических репрессиях на территории нашей области.

А вот о своей собственной судьбе рассказала Екатерина Максимовна Коркина. В 50-е годы она вела дневник, в кото­ром описала свои злоключения: арест, следствие, суд, свое «хож­дение» по лагерям. Она приехала в Калининград вместе с дву­мя дочерьми из Сталинска (Кузбасс) по вызову мужа, офицера-фронтовика. Это случилось в феврале 1946 года. Работу по своей специальности — учительница — найти оказалось непрос­то, поэтому пришлось устроиться старшим нормировщиком на авторемонтную базу Балтфлота.

Однажды поздним вечером 21 февраля 1948 года к ней на квартиру пришли сотрудники МГБ и предъявили ордер на арест и проведение обыска. Искали долго. Просмотрели всю перепис­ку, перевернули чемоданы, сделали опись имущества. Вся проце­дура длилась около двух часов. Затем Е.М. Коркину увезли.

Причиной ареста стало письмо, которое Е.М. Коркина на­писала в ЦК ВКП(б). Вот рассказ о нем: «В 46-47-м годах через порт отправлялись какие-то продукты за границу, а нам самим есть было нечего. В порту произошла забастовка. Туда послали солдат, об этом много говорили в городе. «Знаете ли вы, что творится в Калининграде?» — с таких примерно слов начиналось письмо. И еще я писала: «Как в нашем государстве может быть забастовка? Мы что-то неправильно делаем, если такое происходит». На следствии на меня напирали: «Ты там была? Ты сама видела?».

Кроме того, в своем письме Екатерина Максимовна писала о бедственном положении гражданского немецкого населения, в особенности детей и женщин. Из-за этого она, собственно, и взялась за письмо: «Последней каплей, которая вынудила меня написать в ЦК, был один случай. У нас во дворе была собака. Кормили ее чем могли, в основном остатками со стола. Од­нажды я увидела, как из собачьей миски ели торопливо, подби­рая последние крохи, двое испуганных и голодных немецких ребятишек. Это было невыносимо видеть. Я разрыдалась и вскоре села за письмо». На следствии и в суде ее обвинили в том, что она жалеет немецких женщин и детей, тогда как нем­цы не щадили наших женщин и детей. Екатерина Максимовна отвечала: «Эти женщины и дети-сироты не виноваты в том, что началась война. У меня тоже погибли родные на войне, и я готова была растерзать немцев. Но здесь я не могла видеть их страдания».

Скоро в МГБ поняли, что из этого дела не получится гром­кого процесса. Следователь, вызывая на допрос, даже не считал нужным задавать какие-либо вопросы. Подследственная отси­живала молча у него в кабинете положенные два часа, а обая­тельный чекист в это время читал «Цусиму» Новикова-Прибоя. Попытка привлечь к делу других людей не удалась. Свидетелей тоже не было. Дело было передано в коллегию по уголовным делам областного суда.

А потом были этапы, лагеря. Сначала здесь, в Калинингра­де, затем на Дальнем Востоке, в порту Ванино. Только 23 мая 1962 года Екатерина Максимовна Коркина была полностью реабилитирована решением Президиума Верховного суда РСФСР «за отсутствием состава преступления».