Восточная Пруссия глазами советских переселенцев

Сборы в дорогу

Долго готовились переселенцы в дорогу: оформляли доку­менты, паспорта, собирали вещи. Трудно расставаться с родны­ми местами, обжитыми не одним поколением предков, с хозяй­ством, пусть и не богатым, но нажитым нелегким трудом.

Вспоминает Валентина Федоровна Ершова из Рыбинска:

— Когда мы уезжали, то часть вещей, что смогли продать, продали, а что не смогли — раздали даром. Часть вещей так и оставили в квартире. С собой взяли большой сундук, в него положили посуду и матрацы, которые потом набивали соломой.

Естественно, это касается тех, чьи хозяйства война так или иначе пощадила. Но такие хозяева не спешили расстаться с родной землей. На переезд чаще всего решались малоимущие семьи. «Нечего было брать с собой. Как стояли, так и поехали», — горько вспоминает Анна Ивановна Тихомирова из Кали­нинской области. Одинокие ехали налегке. И почти каждый, переселяясь, надеялся все необходимое для жизни приобрести на новом месте.

Михаил Иванович Иванов из Гомеля говорит:

— Да и вербовщик советовал переселенцам, чтобы те много вещей с собой не брали. Потому что неизвестно еще, как дое­дем до места, так как в Литве, случается, обстреливают поезда.

Везли вещи в сундуках, в самодельных фанерных чемода­нах, многие завязывали свои пожитки в узлы и, закинув их за плечи, несли на станцию. Кое-кто вез с собой памятные вещи — то немногое, что связывало человека с родными местами: чудом уцелевшую старинную икону, деревянную прялку, вы­шитые полотенца. Мастера брали с собой инструменты, кресть­яне — косы, грабли, лопаты. Не расставались с гармонями, бала­лайками, гитарами. И даже кое-кто кошку вез с собой, чтобы по народному обычаю ее первой впустить в новое жилище.

— Самая памятная вещь, которая напоминала о прежней жизни, была швейная машина «Зингер», на которой шила для фронта и нижнее белье, и телогрейки. Долго она мне служила и на новом месте, — рассказывает Анна Александровна Гуляе­ва, приехавшая из Ярославской области.

Среди подобных вещей не последнее место занимал узелок с продуктами: на дорогу, на всякий случай — мало ли что мо­жет приключиться... Те, кто ехал по вербовке, получали сухой паек: сахар, хлеб, крупу, кое-кто даже масло и сыр. Но часто этих продуктов не хватало на весь долгий путь. Вот что гово­рит Ирина Васильевна Поборцева: «Дали-то, смех да грех, буханку черного, буханку белого хлеба да одну банку сгущен­ного молока на человека. Так вот и перебивались».

Крестьянские семьи везли с собой скот; если же своего скота не имели, бывало, перед отъездом получали коров и другую живность — овец, свиней, птицу — от колхозов. Для скота запаса­лись кормом: богатые колхозы давали сено без ограничений. Если ехали поздней осенью или зимой, везли с собой уголь и дрова для отопления в пути. В общем — «все свое беру с собой».

Многие, уезжая, плакали, ведь расставались с родными мес­тами, привычными традициями, своими земляками. Да и стра­шились предстоящей неопределенности... «Мы ехали в неизвес­тность, не знали, где будем жить и работать», — эта фраза по­вторялась в рассказах многих переселенцев.

Были и другие настроения. Рассказывает Анна Ивановна Трубчанина, приехавшая из Подмосковья:

— Уезжали с насиженного места без особого сожаления. Уезжали «в Германию» строить колхозную жизнь на новой земле. Провожать пришел весь колхоз. У дома был митинг, на котором в наш адрес говорились самые теплые слова. Нашей семье выделили две подводы, на которые мы погрузили свои пожитки, ящики с поросенком и двумя овцами, корову при­вязали сзади к телеге. Погрузили также ящик с курами, их штук тридцать было — пестрые, красивые такие. К вечеру при­ехали на станцию Раменское, переночевали там. Утром нам сообщили, что кур везти в Германию нельзя из-за какой-то болезни, что там «куриный карантин». И мы этих кур продали за полцены, так как надо было уже грузиться в эшелон.

О таких же торжественных проводах вспоминает Ирина Васильевна Поборцева из Могилевской области:

— В районном центре был митинг. Все говорили много хорошего. Когда стали уезжать, заиграл оркестр. Как нас тепло провожали, с цветами. Ну прям, как на подвиг!

Путешествие на «пятьсот-веселом»

Но вот отгремели митинги, оркестранты сложили свои инструменты и разошлись по домам. А людям предстояла дол­гая дорога к новому месту.

Для жителей сельской местности путь переселения начинал­ся за порогом собственного дома. Крестьян доставляли на ма­шинах до районных центров, там формировались эшелоны переселенцев.

— К каждому дому подъезжали военные машины. У кого что было — грузили, везли на станцию. В машину три-четыре семьи помещались. Коров тоже грузили на машины, — вспоминает Екатерина Сергеевна Моргунова из Ульяновской области.

Отдельные вагоны собирались на узловых станциях в боль­шие эшелоны, насчитывавшие до шестидесяти вагонов. Поезда с переселенцами в шутку называли «пятьсот-веселыми», так как они шли долго и вне расписания, их часто загоняли в тупики или по непонятным причинам останавливали вдалеке от насе­ленных пунктов. Железнодорожная сеть еще только восстанав­ливалась, узкая европейская колея «перешивалась» на широкую, и зеленый свет был дан грузам промышленного назначения.

И вновь, как в годы войны, потянулись с востока на дале­кий запад страны длинные эшелоны вагонов-теплушек. Прав­да, заполненные уже бывшими солдатами, крестьянскими се­мьями, городской и сельской молодежью. Вагоны в поездах были одинаковые что для людей, что для скота — теплушки. Вдоль стен — нары, в середине вагона — печка-буржуйка. Был фонарь со свечкой.

Вот что вспоминает по этому поводу Нина Моисеевна Вавилова:

— Ехали трудно. Вагоны были битком набиты. Духота, тес­нота. Проветривали без конца — так сквозняк был сильный. В смысле «удобств» для детей стояли ведра, а для взрослых не было ничего. Эшелон часто останавливался, так мы всё успева­ли. Загонят в тупик — мы и помыться успевали. На каждой станции люди спрашивали: «Куда едете?». Мы отвечали, а они удивлялись: «На что родину оставили?».

Питались в долгой дороге тем, что заготовили перед отъез­дом, тем, что получили на карточки, купили в Москве во вре­мя стоянки поезда.

«Тогда в Москве всего можно было купить. И хлеба, и колбасы набрали», — вспоминает Александра Ивановна Мит­рофанова. А Раиса Кузьминична Ежкова дополняет: «Пе­реселенцев в Коврове перед отправлением в какой-то магазин повели и там выдали продукты: пшено, муку, сахар — все, что надо. Еще картошки закупили. Мы в дороге не голодали».

Конечно, жизнь в пути сытой назвать трудно, но в основ­ном ехали люди молодые, привычные ко всему. «Поел один раз в день — и ладно», — шутили переселенцы. «На больших станциях нас встречали специальные палатки, где можно было сделать покупки» (Григорий Иванович Меньшенин). «Вокруг поез­дов создавались настоящие рынки. Толпы народа. Продавали пуховые платки, одежду, еду, яблоки ведрами» (Маргарита Пав­ловна Алексеева). Не все имели деньги для таких покупок и, чтобы прокормиться в дороге, продавали свои вещи или меня­ли их на продукты. Дорого это стоило, но куда денешься?

— Многие солдаты продавали консервы американские. Все банки почти одинаковые, без этикеток. Не знаешь, что покупа­ешь: то ли мясная тушенка, то ли сгущенное молоко, то ли что похуже, — вспоминает Сергей Владимирович Даниель-Бек.

Пищу переселенцы готовили по очереди на печке-буржуй­ке. Кипятили чай, пекли картошку. В пути доили своих коров, так что молока всем хватало, остатки даже выливали. Во время долгих, многочасовых стоянок успевали варить пищу на кост­рах возле вагонов. Варили кто в чем: в ведрах, котелках, чугун­ках, разжигали самовары. Иногда эшелоны трогались без пре­дупреждения, и тогда приходилось хватать недоваренную пищу, тащить ее в вагоны.

Обычно переселенцев в дороге сопровождал вербовщик. Если он оказывался опытным, хорошим организатором, то старался облегчить переселенцам жизнь в пути: устраивал на больших остановках бани, покупал еду и т. д.

В каждом вагоне по согласованию с командиром эшелона назначались старшие. Обычно это были пожилые, наиболее опытные мужчины, преимущественно члены ВКП(б), бывшие фронтовики. Старшие отвечали за порядок в вагонах, следили, чтобы никто не отстал, оказывали посильную помощь. Анна Ивановна Трубчанина вспоминает, что еще до отхода поез­да «начальник эшелона, пройдя по вагонам, предупредил всех, чтобы не отвечали на вопросы, куда мы едем». Вагоны запол­нялись людьми так, что в одних ехали семейные — по четыре-пять семей, а одинокие мужчины и женщины помещались по 25 человек отдельно друг от друга.

Наиболее важной задачей сопровождающих было доставить переселенцев до нового места жительства, никого не потерять в пути.

Нина Моисеевна Вавилова спустя годы сохранила доб­рую память о таком человеке:

— Сопровождал нас наш вербовщик. Помню, фамилия его была Семейкин. На покалеченную ногу припадал здорово. Хо­роший мужик был. Хлопотал о пайках. Помню, он приносил хлеб и какую-то крупу. Караулил, чтоб не сбежали, боялся. Подъемные-то люди получили по тем временам хорошие. Даст паровоз гудок к отправлению, а Семейкин наш бежит вдоль вагонов, стучит и кричит: «У вас все на месте? Посчитайтесь, может, кого нет?».

Несмотря на все трудности и лишения в пути, люди ехали с хорошим, бодрым настроением. Война закончилась, и они верили, что скоро построят новую, счастливую жизнь. «Дорога была очень веселой. Оптимизм был большой», — говорит Аг­ния Павловна Бусель, приехавшая из Костромской области. Ехали дружно, в пути пели песни, завязывались новые знаком­ства. «Девчата во время остановок на вокзалах выходили с гар­мошками и плясали прямо на перронах» (Михаил Александро­вич Горячев из Ярославля).

Перед отправкой некоторых эшелонов вагоны были проде­зинфицированы, проводилась санитарная обработка людей — «прожарка от вшей», как говорили переселенцы. И только пос­ле этого выдавался посадочный талон.

— Эшелон наш сопровождали санитарные врачи. Постоян­но ходили по вагонам и проверяли всех пассажиров, — вспоми­нает Мария Тимофеевна Смурыгина, приехавшая из Сара­това.

Но большинство людей присутствия в эшелонах врачей не запомнило. Да и не жаловались ни на что измученные долгой войной люди. «Просто никому не было дела до этого. Все думали: скорее бы доехать», — говорит Александра Александров­на Медведева.

Подъезжая к Восточной Пруссии

Поезда первых переселенцев, прибывавших в новую об­ласть, надежно охранялись. «Впереди пулемет, сзади пулемет, когда проезжали Литву», — вспоминает Иван Федосеевич Ба­бенко. Такая охрана на случай происходивших обстрелов эшелонов считалась необходимой. Принимались и другие меры предосторожности: поезда шли в основном днем, старший эшелона, а часто им был военный, предупреждал, чтобы закры­вали окна и двери, не отпирали их, пока не поступит разреше­ние.

А вот что рассказала Екатерина Сергеевна Моргунова:

— В Литве долго стояли. Там в каком-то туннеле дорогу разобрали, вот мы и ждали. Дня четыре. Как к Литве стали подъезжать, нам велели в девять часов вечера двери закрывать, никуда из вагонов не выходить, если кто будет стучать — не открывать. Мужчинам нашим посоветовали, у кого что тяже­лое под рукой было, топор там или еще что, рядом держать. Но ничего не объясняли, кого надо бояться. И так все время, пока стояли возле туннеля.

Многие люди, особенно женщины, подростки, впервые от­правлялись в дальнее путешествие на поезде. Мария Тимофеевна Рыжухина, ехавшая из Горьковской области, вспоминает:

— Один раз мы чуть от эшелона не отстали. Опоздали на поезд. Двери закрыли. Мы побежали, на ходу залезли в вагоны, где коро­вы стояли, и так до следующей станции с коровами и ехали.

В Литве, чаще всего в Каунасе, поезда делали длительную оста­новку. Во время таких стоянок случались происшествия. Ночью в закрытые вагоны бросали камни, а Мария Матвеевна Кидрасова вспоминает: «Как только поезд остановился, все бросились к воде. Литовцы, местные жители, к колодцам нас не подпускали, кричали, что, мол, русские плохие. Еле уладили конфликт». Сергея Алексеевича Игнатьева поразила другая картина: «Во время остановки в Каунасе я запомнил, как по улице вели человек 150 мужиков и баб. Это литовцев выселяли, вели на погрузку».

Другие миновали эти места спокойно.

— Очень хорошо помню: когда приехали в Каунас, устроили для всех баню. Впервые за всю дорогу. Удивили удобства в бане. У нас-то в городе была обыкновенная баня, а здесь — душ, ван­ны. Местное население, литовцы, спокойно к нам относились. Иногда что-нибудь продавали из продуктов, — рассказывает Алек­сандра Андреевна Клюка, уроженка Тамбовской области.

Однако не только в переселенческих эшелонах прибывали люди в новую область. Ехали специалисты по направлениям министерств, выпускники вузов и техникумов по распределе­нию; ехали в одиночку и семьями. Добирались они обычными пассажирскими поездами, билет от Москвы до Кёнигсберга стоил всего семнадцать рублей — по тем временам дешево. Ехали в область и люди, не имевшие специальных предписа­ний, по собственной инициативе. Сложным был проезд в об­ласть для тех, кто не имел нужных документов.

Вспоминает Юлия Васильевна Гомонова из Смоленской области:

— В Кёнигсберг меня подговорила ехать подруга. Добрались с ней до Каунаса пригородными поездами, так как на прямой пассажирский поезд попасть было невозможно. А там военные помогли. Они высунули из окна поезда билеты и кричат: «Эти девушки с нами, вот их билеты!». Нас и пропустили. При подъезде к Кёнигсбергу меня задержали, ведь я не имела документов на право въезда в область. И прямо с поезда повели в комендатуру. В комендатуре главным был какой-то военный, но сидел там и милиционер. Тут же сидели задержанные спекулянты — везли водку. Но меня вызвали первой — девчонка. Я объяснила, что ехала с подругой, из вещей — только чемоданчик. Посмотрели содержимое чемоданчика, а там — одно белье. Потом отпустили.

Как видим, даже при таком пропускном режиме можно было попасть на территорию Восточной Пруссии без докумен­тов. Вот, например, подробный рассказ Валерия Михайловича Виноградова, бывшего беспризорника военного времени из Калининской области:

— Спустя двадцать дней после окончания войны я и не­сколько соседских пацанов пробрались на границу с Восточ­ной Пруссией. Мы знали, что пограничники с собаками прове­ряют эшелоны и потому прятались в металлоизделиях, кото­рые везли широким потоком для восстановления железных дорог в бывшей Восточной Пруссии: костыли, гайки, рельсы, шпалы. Под покровом ночи мы закапывали друг друга в эти гайки. А в первый раз я добирался до Кёнигсберга в воздушном ящике под вагоном. Мы были маленькие ростом, щуплые. Залазили в эти ящики, последний нас закрывал, а сам забирался на плат­форму и закапывался в эти гайки. В Кёнигсберге высадились на территории нынешней станции Калининград-Сортировочная. Прошлись по теперешнему Балтийскому району — все вок­руг было разрушено. Зрелище ужасное. Прошлись мимо Ка­федрального собора, походили по его подвалам, потому что нам кто-то сказал, что там сохранились буфеты. Мы искали себе пропитание и пристанище. Ночевали в разбитом трамвае, заброшенных железнодорожных вагонах. Было начало июня и довольно тепло. У нас была цель: достать себе какую-нибудь одежду и продукты. Мы были фактически босые, наша одежда была изодрана. Нередко мы становились в очередь у солдатс­ких кухонь, раздававших пищу немецким детям, они нам усту­пали дорогу. Но были и кухни, где кормили таких же, как и мы, русских детей. В районе нынешних улиц Комсомольской и Красной и парка имени Калинина бродили пятнистые черно-белые коровы, лошади. Везде стояли солдатские повозки, ма­шины. Все было пропитано атмосферой отдыха, эйфории, рас­крепощенности, радости. По городу везде велосипеды валя­лись; у нас в деревне такой «техники» не было, и мы ее осваи­вали, катаясь по асфальту. В брошенных квартирах мы подо­брали себе кое-какую одежду. Прихватили узелки с вещами, которые прятали в разбитых трамваях. У нас был «свой» трам­вай, который и стал нашим первым жильем на Калининградс­кой земле. Через несколько дней на таких же железнодорож­ных платформах мы отправились обратно. На границе с Лит­вой нас поймали и отвезли под конвоем в Смоленск, а там мы уже разбежались кто куда.

Прибытие

В дороге переселенцы видели разрушенные города и села России, Украины, Белоруссии. Но то, что открылось их взору на территории бывшей Восточной Пруссии, поразило даже фронтовиков.

Вспоминает Юрий Николаевич Трегуб, приехавший с родителями из Алма-Аты:

— Когда мы стали въезжать в бывшую Восточную Пруссию, когда проехали город Вилкавишкис, тут начался сплошной ад. Все было разрушено, все дома побиты, на железнодорожных путях вагоны покорежены, кругом противотанковые ежи, же­лезобетонные укрепления — доты, дзоты, брошенные орудия... Особые впечатления оставил город Инстербург. Когда подъеха­ли к станции, то она была вся разрушена. Торчали только столбы железные, на которых когда-то крепилась крыша, да металлические рамы без стекол. Вокруг обгоревшие кирпичи, в воздухе стоял запах гари — до сих пор помню его.

И все же страшные следы войны не могли заслонить у пере­селенцев естественного чувства любопытства. «Когда подъезжали к городу на поезде, поразили дома с черепичной крышей. Было очень необычно. Сразу ощущалось, что здесь жили совсем дру­гие люди. Крыши домов островерхие и красиво выглядели» (Алев­тина Васильевна Целовальникова, приехавшая из Рязани). Все вокруг казалось чужим, необычным, немного пугающим. И аккуратные деревенские домики, крытые красной черепицей и обсаженные деревьями дороги, и асфальт повсюду.

— Даже по развалинам, которые я наблюдала из окна ваго­на, — вспоминает Анна Андреевна Копылова, — сразу было видно, что это уже не Россия, а Западная Европа. Сердце не стучало, а колотилось. Все было вокруг интересным, незнако­мым, любопытным.

И вот Кёнигсберг — конец долгого и трудного пути. Эшело­ны разгружались в разных местах в районе Южного вокзала.

Из воспоминаний калининградской журналистки Марии Павловны Кубаревой:

— Вокзала в нынешнем его виде не существовало. Хотя зда­ние в основном сохранилось. Поезд остановился у какого-то временного строения барачного типа. Первое, что сразу же бросалось в глаза, — развороченные железнодорожные пути, огромное количество разбитой техники, завалы на товарной станции. Но подходили и разгружались поезда, продавались билеты, была маленькая камера хранения и зал для приезжих.

Вот как воскрешает в памяти свой приезд Александр Авгу­стович Мелнгалв:

— Мы приехали в Кёнигсберг в пасмурный, слякотный, хмурый, дождливый день. Это было 17 января 1947 года. Разгружались у двух деревянных бараков, там и был «зал ожи­дания». В барак набилась огромная масса народу. Нам уда­лось «захватить» скамейку, люди в бараке постоянно двига­лись. Мы просидели там двое или трое суток. И самое страш­ное — море клопов, они падали прямо с потолка! До сих пор помню, как они кусались... Через какое-то время я вышел на улицу. Справа и слева — болото, а впереди — развалины. Я вышел на уцелевший мост на нынешней улице Киевской. Кругом — тишина и развалины. Слева от железнодорожного полотна — сотни немецких паровозов. Смотрю с моста в сто­рону города: ни дымочка, ни машины, ни человека — одни развалины. Такая пустота! И так тоскливо стало на душе. Вер­нулся и говорю маме: «Давай, пока не поздно, обратно». Она отвечает: «Мы же получили деньги, нас вызвали», — успокоила меня кое-как.

Случалось так, что поезда, прибывавшие ночью, не разгру­жались, и люди ночевали на станции в вагонах. Вот что расска­зывает Михаил Иванович Иванов, приехавший в 1947 году:

— Нам сказали, чтобы мы не выходили из поезда. В городе неподалеку от товарной станции шла интенсивная стрельба. Я поинтересовался у военных, в чем дело, и те ответили, что это отлавливают «банду власовцев». Их потом еще долго отлавли­вали. Мы сидели в вагонах всю ночь, нас охраняли автоматчи­ки. Переселенцев предупредили, чтобы были бдительны. Наши женщины, приехавшие с детьми, от страха накричались и на­плакались. Людей даже апатия охватила, потому что они реши­ли, что их попросту обманули: при вербовке говорили, что в Калининграде все спокойно, а тут стреляют.

О своей первой встрече с новым краем рассказывает Екате­рина Сергеевна Моргунова, приехавшая из Ульяновской области в 1946 году:

— Прибыли мы на станцию Нестеров. Туман был сильный. Нам сказали: «Никуда не ходить, кругом снаряды». Некоторые закричали: «Куда же это мы приехали?!». Потом митинг был, музыка, оркестр военный. Сам первый секретарь обкома встре­чал. Фамилию не помню. Небольшого роста, полный такой. Хорошо одет, белые сапоги на нем были. Еще там был Галкин, председатель райисполкома. Он здесь воевал. Мы его потом сами выбирали. Секретарь говорит: «Нас здесь всего двенад­цать человек. Всего немножко. И вот вы — первый эшелон. Запела калининградская земля, замычали коровы, закричали петухи. Не бойтесь ничего, вас охранять будут!».

Особенно торжественно, с музыкой и хлебом-солью, встре­чали самые первые эшелоны. И, конечно, были митинги, на которых с приветственными речами выступали представители гражданского управления, военного командования, руководи­тели крупных промышленных предприятий. Владимир Петро­вич Филатов запомнил, что на вокзале стояло десять поход­ных кухонь с горячей пищей. Всех прибывших накормили сытным обедом, дали по буханке хлеба на семью. Торгующие организации устраивали продажу хлеба, сахара, мяса, рыбы, соли и других продовольственных и промышленных товаров. Прямо к вагонам подавали грузовые машины — «студебеке­ры». Встречавшие распоряжались посадкой людей, погрузкой вещей и отправлением машин.

Если дело происходило не в Кёнигсберге, а где-нибудь в маленьком городке или поселке, то вместо «студебекеров» и военных грузовиков запросто могли быть немецкие телеги или брички: смотря какими возможностями располагали встречаю­щие организации. Тут же, на месте выгрузки, проходила реги­страция переселенцев, выдача ордеров на жилье, распределение по местам работы. О том, как действовали официальные орга­ны власти по расселению переселенцев, поведал Николай Ива­нович Чудинов, долгое время работавший инспектором по приему и хозяйственному устройству переселенцев в Красно­знаменском районе:

— Переселенцы комплектовались уже на месте по районам, а мы здесь тоже стремились сохранить это. Они никак не хотели, чтобы людей из одного района расселяли по разным местам. Их свозили в один населенный пункт, в один колхоз. Мы заранее готовили населенные пункты для размещения пе­реселенцев. Я лично осматривал каждый поселок, записывал характер жилья, какой где требуется ремонт. Мы ведь в сорок шестом году сняли почти три тысячи дверей со зданий в Добровольске (Пилькаллене) для того, чтобы переселенцам отдать их на ремонт своих домов.

В мою задачу входило знать, когда эшелон прибудет, а я это знал, так как подолгу жил в Шталлупенене, имел связь с военными. И когда эшелон оказывался в Минске, нам уже по селектору сообщали о его прибытии. Тогда я связывался с Черняховском, где за нами были закреплены воинская часть и автоколонна. Они со своими «студебекерами» ехали в Несте­ров и ждали эшелон. Приходилось около четырех-пяти часов стоять, иногда и по полсуток. Как только подходил эшелон, я вызывал начальство и людей, которые прибывших развозили по населенным пунктам. Я тем временем всех переселенцев регистрировал — принимал по документам от начальника эше­лона. Переселенцы приезжали, допустим, в колхоз «Победа».

Считали, сколько семей. Например, сорок семей или сорок пять — из одного района, тогда все сорок пять оставляем, пото­му что резервы у нас есть. И им сразу выдавал ордера. А когда они уже размещались, тогда наше начальство ехало туда и орга­низовывало колхоз. То есть проводило собрание, выбирало председателя, членов правления. И начиналась нормальная жизнь.

Каждой переселенческой семье на ремонт квартиры, если он требовался, можно было получить до десяти тысяч рублей креди­та. Была даже создана переселенческая строительная контора. Работники приезжали, определяли объем работ. Если сам хозя­ин может сделать то, что надо, — пожалуйста, делай сам. Ему эта работа оплачивалась: составлялась смета, подсчитывались расхо­ды, это все оформлялось кредитом, а потом ему приходилось выплачивать 50%. Но практически из переселенцев, кто отсюда не выезжал, никто ничего не выплачивал, все списали. Сталин денег не жалел, так говорил: «Надо показать, как здесь жили фашисты, а вот что из себя представляет наш общественный и государственный строй». И потому здесь спрос потом был боль­шой, особенно когда жалоб было много. Жаловались, как пра­вило, на то, что переселенцам здесь обещали много, а дали мало.

Без митингов

Не всегда переселенцев встречали митингом, полевой кух­ней со щами и ордером в благоустроенный дом. Некоторые приезжали ночью, в дождь, высаживались в придорожную грязь, а то и несколько суток проводили на станциях в вагонах.

Мария Григорьевна Жлобина вспоминает о своем приез­де в 1949 году:

— Нас встречал председатель колхоза. Он был в таком рва­ном кожухе, что мы подумали: «Ничего себе председатель, ка­кой же у него колхоз?».

На станциях переселенцы начинали разгружать вагоны, выносить вещи, выгонять скот, грузиться по машинам. Неред­ко приходилось самим расчищать себе дорогу: растаскивать бетонные заграждения, засыпать воронки. В тех случаях, когда коров, привезенных переселенцами, было много, их не перево­зили на машинах, а гнали своим ходом.

— Из каждой прибывшей семьи один человек оставался, чтобы перегонять корову, а остальные — уезжали машинами. Стадо мы перегоняли со станции до поселка Постникен с вече­ра до четырех часов утра. С нами были три солдата-автоматчи­ка, они показывали дорогу, — рассказывает Анна Ивановна Трубчанина.

О том, что проезд от станции до места жительства был сопряжен с опасностью, можно найти упоминания и в других интервью. Правда, такие свидетельства относятся в основном к первым месяцам после окончания войны. Одно из них дала Екатерина Михайловна Ковалева:

— Во второй половине августа сорок пятого года нас повез­ли из Кёнигсберга на машине в военный совхоз в Инстербургском районе. Ехали мы через Гвардейск. Около него начина­лись леса. Шоферы (было несколько машин) сказали: «Ложи­тесь вниз и крепко держитесь: будут обстреливать». И, действи­тельно, как только машины на большой скорости въехали в лес, из-за деревьев нас обстреляли. Это были, как говорили водители-бывшие солдаты, недобитые фашисты. Проскочили мы удачно, никого не убило. Ехали без охраны.

Не очень светлые воспоминания о первых днях пребыва­ния на новой земле остались у Евдокии Ивановны Черкановой, которая сейчас проживает в Брянске.

— Нас погрузили на машины и повезли. Ночь уже была. Выгрузили где-то в лесу. Шофер говорит: «Мне приказано вас в этот район доставить, а тут уж вы сами разбирайтесь». И уехал. А темно уже, ничего не видно. Отец говорит: «Надо утра дождаться, там разберемся». Мама уже заговорила о том, что­бы ехать назад, домой. Построили шалаш из веток. Так мы и переночевали. Отец утром пошел осматриваться. Приходит, говорит, что метров за восемьсот от нас есть хутор, там живут наши брянские переселенцы, потом метров за триста еще один хутор. Дом там не очень хороший, стекол не было, дверей. А крыша почему-то крыта соломой. Везде дома крыты черепи­цей, этот — соломой. Рядом была большая конюшня и хоро­ший сарай. И конюшня, и сарай покрыты черепицей. Отец говорит, мол, мы здесь долго жить не будем, поживем года два-три и уедем. Стали устраиваться. Двери откуда-то притащи­ли, стекла по кусочкам вставляли. Отец еще говорил, что если в доме плохо будет, можно и в конюшне жить, так как там все отделано, забетонировано. Рядом был сад: и яблони, и другие какие-то деревья. Очень нам понравился. Это место мы так и называли по-немецки — Попелькен.

Удобнее всего, конечно, было тем переселенцам, которые приехали в область по целевым направлениям на конкретное промышленное предприятие или в учреждение. Тогда легче решались многие бытовые проблемы. Часто вначале приезжал глава семьи, обустраивался, а потом уже ехал за семьей. Анато­лии Адамович Поплавский в новую область поехал по на­правлению министерства финансов РСФСР. В облфинотделе Куйбышевской области, где Анатолий Адамович тогда работал, ему предложили самому выбрать район вселения.

— Выбрал по карте Кройцбург. Это было личное желание. Я увлекался охотой, рыбалкой. А по карте видел, что у Кройцбур­га и озеро, и лес рядом. За семьями мы хотели ехать сразу. Но нам сказали: «Что вы, как цыгане!». Боялись отпустить, чтобы мы не разбежались. Поэтому сразу — к месту работы, приказы о назначении суют в руки. А семье выслали вызов.

Первые впечатления

Первые впечатления зачастую бывают самыми яркими, самыми запоминающимися. Большинство переселенцев не имело ни малейшего представления о крае, в котором им предстояло жить. Они понимали, конечно, что после жесто­ких боев Кёнигсберг не может остаться нетронутым, но дей­ствительность оказалась страшнее самых мрачных ожиданий. Алексей Николаевич Соловьев вспоминает, что их грузо­вик ехал по фактически мертвому городу: «Первое ощуще­ние удручающе жуткое. Это был август сорок восьмого, а люди навстречу не попадались. Завалы, остовы зданий. В центре города все разворочено. Удивились, когда увидели несколько неразрушенных зданий, встретили людей... Зна­чит, не так уж страшно». «На стенах полуразрушенных зда­ний кое-где еще свисали остатки вывесок былых магазинчи­ков; были видны написанные черной краской прямо по штукатурке громадными буквами немецкие пропагандистс­кие призывы: «Мы не капитулируем!», «Тсс! Враг подслуши­вает!» (Мария Павловна Кубарева).

Да, все переселенцы сходятся во мнении, что Кёнигсберг произвел на них впечатление обгоревшего, разрушенного до основания города, который давно покинули его жители.

Манефа Степановна Шевченко приехала из Челябинска в 45-м году по вызову своего жениха, который остался здесь после окончания войны. На поезд сесть не было никакой воз­можности, зато удалось попасть на самолет.

— Когда я прилетела, меня Саша встретил на машине. Мы из аэропорта поехали в Кёнигсберг. Мы так долго ехали, что я не выдержала: «Господи, когда же мы в город-то приедем?». Тогда Саша повернулся и сказал: «Мы уже десять минут по городу едем». Батюшки мои! Города не было! Одни развалины. Только кое-где вились дымки. Это были немцы. Они жили в этих развалинах. О водопроводе и электричестве оставалось только мечтать. Трамвайные пути разбиты. «Как тут можно жить?» — подумала я.

Эта жуткая картина изуродованного города дополнялась тем, что по улицам бегали целые полчища крыс, а по ночам, когда стихал дневной шум, от ветра грохотало ржавое железо на остовах коробок бывших зданий. В разбитых домах было слышно, как из труб вытекала вода. Улицы были без света. Казалось, что восстановить город будет выше человеческих сил.

Люди не только видели оставшиеся после войны развали­ны, но и подмечали то ценное, что сохранилось от вековой немецкой культуры.

— Даже по остаткам зданий видно было, как красив был город до войны. Улицы вымощены булыжником, зеленые от деревьев. И несмотря на развалины, меня охватило чувство какого-то благоговения. Жалко было, что такой красивый го­род был разрушен. Мы лазили по Королевскому замку. В нем была разрушена только верхняя часть, а все коммуникации, подвалы не пострадали. Все было ухожено, к каждому домику вели мощеные дорожки. Домики, даже их развалины, окружал ухоженный кустарник. Видно было, что раньше здесь жили люди, ценившие природу, красоту и свой уют, — вспоминает Анна Андреевна Копылова.

Необычными показались Марии Павловне Тетеревлевой яркие черепичные крыши: «Они были такого сочного цвета при весеннем солнце и после дождя, что казалось, их подкра­шивают время от времени». Ариадну Павловну Башилову поразила мощь городских фортов, многие из которых не пост­радали; вызывали удивление узкие мощеные улочки в центре города, дороги со специально выделенными участками для проезда велосипедистов и небольших тележек, пешеходные до­рожки, выложенные фигурными плитками. По свидетельству Григория Ивановича Меньшенина, некоторые переселенцы из российской глубинки щупали руками асфальтовое покры­тие: такого они раньше не видели. Необычным казалось и то, что почти все дороги, в том числе и между населенными пун­ктами, были обсажены деревьями, а стены домов зачастую уви­ты диким виноградом.

В поселках переселенцев встречали крепкие каменные дома с непривычной внутренней планировкой, в комнатах — обои, стены на кухнях выложены кафелем. Кое-где сохранилась кра­сивая резная мебель, музыкальные инструменты, большие часы с боем. «В России жили в деревянных домах, — говорит Анато­лий Семенович Карандеев, а сюда приехали и как в сказоч­ную страну попали: полы паркетные, печи кафельные, стены крашеные. Краска тогда у нас была редкостью. В России я до этого краски не видел».

Приехавшие весной переселенцы поражались тем, что го­род буквально утопал и зелени и цветах. Маргарита Серафимовна Золотарева вспоминает канал в районе Центрально­го рынка:

— Все вокруг было усыпано маргаритками и фиалками. То был сплошной ковер. Берега канала украшали плакучие ивы, это были громадные деревья, ветви которых ниспадали до воды и образовывался своеобразный шатер. Была удивительная ти­шина, и когда я в первый раз пришла туда ребенком, просто случайно забрела, то остановилась в восхищении: казалось, это какое-то сказочное царство.

Своим великолепием поражали городской пляж, красивые витые чугунные решетки и скамейки, цветочные клумбы и скульптуры, прекрасно оформленные внутренние дворики жилых зданий. Немцы, несмотря на разруху, продолжали за ними ухаживать. Еще одно яркое впечатление — чистая Преголя. Пе­реселенцы вспоминают, что в реке ловился снеток. А еще здесь водились щука, лещ, угорь!

Впечатление ухоженности и уюта оставляли и поселки обла­сти. Вот каким запомнился Екатерине Петровне Кожевни­ковой Приморск 1947 года:

— Что в глаза бросилось? Порядок. Все разрушено было, но все в цветах. Все в цветах абсолютно. Поверите? Жасмин. Од­ной сирени только несколько видов: и персидская, и турецкая, и разных цветов. Рос такой кустарник цветущий, что я даже не знаю, как он называется. Сколько пионов было! И у них как сделано: сходит снег, начинает зацветать что-нибудь одно, потом другое и цветет до зимы, пока не начнутся морозы. В каждом дворике такая загородочка. Не как у нас сейчас: понаставили все штакетники, у кого покосился, у кого покривился. У них была живая изгородь. И знаете, такими ступеньками: одна — выше, другая — ниже, третья — еще ниже. И начинает все это цвести снизу доверху. Все это сплеталось с другими растениями: дикий виноград, плющ, еще что-то. А парк у нас? Вы ведь посмотрите, какие реликтовые деревья были. Многие привозные. Здесь чина­ра растет, пихта, пробковое дерево, бук, пирамидальный дуб. И все это рассажено не просто аллеями, а как в природе растет.

И, конечно, остались в памяти первые встречи с немецки­ми жителями, которых ожидали с любопытством и страхом. Первое время переселенцы боялись пользоваться водой из от­крытых колодцев, думая, что она может быть отравлена. Опа­сались поджогов и внезапных нападений, особенно ночью. Спали по очереди, или мужчины сторожили, ходили вокруг домов с колотушками.

— Первую ночь очень намучались, — рассказывает Иван Се­менович Блохин. — Водившиеся в лесу дикие кабаны забежа­ли во двор и наделали много шума. Мы перепугались, потому что боялись нападения немцев, хотя их в поселке не было.

Первая встреча с немцами запомнилась Сергею Владими­ровичу Дан и ель-Беку:

— Прибыли на станцию Калининграда. Из эшелона много не рассмотришь, вагоны-теплушки закрывались плотно. Оста­новились, открыли двери... Когда мы собирались, ехали, есте­ственно, не могли не думать о немцах, и ненависть заочно была большая. А тут вагон обступили немецкие ребятишки, аккуратно одетые, но очень худые и бледные. Они просили подаяние. В поезде нашлись такие, кто кое-что понимал по-немецки. И даже завязался какой-то разговор... Какая там нена­висть!

Спустя многие годы с волнением вспоминает о своих пер­вых впечатлениях от увиденного в Калининграде Анна Иванов­на Рыжова:

— Не видела я таких зеленых городов. Мне тогда показалось, что это символ. Молодая зелень — это возрождение. Я почув­ствовала, что должна что-то сделать для этого наверняка неког­да прекрасного города. Чтоб гармония была. Да я тогда слиш­ком молода была и верила, что эту землю надо русской сделать. В общем-то, как и все тогда.