Восточная Пруссия глазами советских переселенцев

КАК РАСПОРЯДИЛИСЬ НАСЛЕДСТВОМ?

Анатолий Яковлевич Мудров:

— В первый раз я побывал в Кёнигсберге в 1940 году. Давно это было. На острове, где могила Канта, было много домов, очень много мелких магазинов, лавок. Улицы узкие, шириной примерно от двух до пяти метров. От Южного вокзала, если идти по Ленинскому проспекту, до Королевского замка располагался очень старинный район, населенный кустарями, но часто встречались и богатые дома.

— Скажите, если сравнить Кёнигсберг 1940 года с Калинин­градом 1989 года, в какую сторону изменился город?

— В лучшую. Это ж не сравнить. Здесь, на месте Балтийского района, стояли вековые трущобы. Город стал красивее. Здесь стояли трущобы кустарей. Там повернуться негде было. Всякие мастерские лепились друг к другу. Там дышать было нечем. Это даже и сравни­вать нельзя. Октябрьский район при немцах хорошо выглядел — там богачи жили, а Балтийский — это же сплошные трущобы. За последние два десятилетия город преобразился. Правда, и грязнее стал. Общая культура — ниже. Но сам город стал красивее.

Ирина Васильевна Поборцева:

— Город сильно разрушен был. Развалки страшные были. Но что меня поражало, да и не только меня, а всех — это обилие зелени, цветов. Ну море, море зелени. И знаете, эта зелень как бы сглаживала те развалины. Ведь как у немцев было: обычно особняк, а вокруг сад был. Какие чудные чугунные заборы-то были, ну прямо воздушные, кружевные. Различные листочки, цветы переплетались. Как все красиво было! А какие развалины красивые были, памятники. Ведь все-таки очень многое оста­лось. Сколько много особняков цело было. Ведь все попортили. Ой, как попортили! Никому это не нужно. Муж бывал часто в городе и рассказывал, как издевались над памятниками. Чего только над ними не делали: и штыками кололи, и пинали, и точили, пилили. Варварское отношение было. Когда был объяв­лен сбор утильсырья, все бросились собирать все, что еще мож­но было собрать. Оградки распиливались и растаскивались. Муж рассказывал, как из университета тащили статуи известных лю­дей, и представляете, среди них были статуи русских! Все руши­ли, ломали. Ох, как больно-то было смотреть на это.

Надежда Дмитриевна Макушина:

— Считаю эту землю своей родиной. Я ни разу не была в тех местах, откуда приехала. У меня там никого нет. Калинин­град я очень люблю, ведь фактически я его отстроила сама. Только город был чище, несмотря на развалины.

Екатерина Петровна Кожевникова:

— Зла на немцев не было. Какая-то щемящая боль была за этот народ. Вот потерпели мы, конечно, больше всех в мире потерпе­ли. Но чтобы вспомнить когда-то, что над нами издевались и расстреливали, сколько крови пролили — не было этого. Не было ненависти к ним. Просто чувство сожаления, что им тоже нелегко было покидать то, что было нажито, землю, где они жили. Конеч­но, культура их вызывает восхищение. Если даже буду сравнивать со своим Курском — никакого сравнения. Даже сейчас, даже в наше время. Русские строят топорно, по-собакевически, то есть огромно так, много территории. Здесь все сжато, культурно. И притом здесь каждый участок земли использовался с делом. Надо не уничтожать, а поддерживать эту культуру и воспитывать на ней молодежь. Я считаю немцам надо приезжать сюда, нам — ездить туда, а также нашим детям и внукам. Они трудолюбивые, чистоп­лотные, прекрасный народ, ничего не скажешь. То, что беснова­тые фюреры рождаются — они в любом народе могут родиться, не только у немцев. Я не хочу перечеркивать все, как перечеркива­ют многие люди сейчас. У нас было много темных пятен в исто­рии, но было и хорошее. Пусть мы жили небогато, но мы счита­ли, что мы жили хорошо, мы жили не напрасно. Умели веселить­ся, умели и работать, причем работать с полной выкладкой.

Анна Алексеевна Бойко:

— Первое время отношение к этой новой территории было как к чужой земле. Но человек ко всему привыкает. Мы построили здесь одинаковые дома в отличие от непохожих друг на друга немецких зданий. Принесли сюда свою культуру, полностью унич­тожив культуру истинных хозяев. И зажили своей советской жиз­нью. Трудно сейчас говорить о допущенных ошибках. Время было иное, отношение ко всему — совершенно иное. Конечно, очень жаль Королевский замок, все то, что мы необдуманно разрушали. Но в то время нам казалось, что мы делаем все правильно. Но в любом случае, что толку говорить сейчас о допущенных ошибках? Надо постараться спасти сейчас то, что еще в наших силах. Тем более, что прожив в Калининградской области всю жизнь, я не могу иначе относиться к ней, как к своей родине. Эта земля вправе обижаться на нас, но мне кажется, что мы стали ей, несмотря ни на что, дороги. Так что для многих из нас Калининград стал своеоб­разным магнитом. Имя которому — родная земля.

Анна Ивановна Рыжова:

— Советский принцип: к новому — через уничтожение старо­го, но уже с примесью национализма. Осуждать нельзя: война только что кончилась. Калининград — город советский, со всеми плюсами и минусами. Город, неумело построенный на руинах некогда царственного града, не сохранивший ни его величия, ни его своеобразия. Город никакой культуры. Но призрак Кёнигс­берга витает над городом. Он-то и не дает людям покоя.

Иван Егорович Дынин:

— Сделано очень много. Сделано все правильно. Восстановили города. Построили в Калининграде эстакадный мост. Полгорода вновь выстроили. К тому же много лет колебались, даже при Хру­щеве, строительства по существу не было. Думали, что обратно будем область отдавать. У немцев за многие столетия столько не сделано, что сделано сейчас в Калининграде. А в Краснознаменске! Построили больницу, райком, райисполком, новые кварталы, дома двухэтажные. Краснознаменск стал на город похож. Много усилий и труда вложено. Сейчас мы считаем эту область родным краем.

Александра Ивановна Митрофанова:

— Первый раз на родину, во Владимирскую область, через восемь лет поехали. Потом еще четыре года прожили, поехали. И вот я три года назад ездила. Не хочу больше туда ехать. Все равно, вот два-три дня я там гощу, и домой тянет. Домой хочу. Мне говорят: «Куда домой? Где твой дом? Здесь твоя родина!» — «Нет, — говорю, — теперь моя родина там». А сейчас мужа здесь схоронила, теперь я отсюда никуда. Дети все здесь.

— А у Вас не было такого ощущения, что Вы на чужой земле живете?

— Нет. А что мне было терять? Муж — со мной, дети — со мной.

— А Вы не боялись, что что-нибудь изменится, а сюда нем­цы вернутся?

— А знаете, не помню в каком году, кажется, в пятьдесят третьем, была заварушка. Мы уехали обратно на родину, пожи­ли там пять месяцев и обратно вернулись.

— А что за заварушка была?

— Не знаю, разговор был такой, что война, война, война. Такой вот страх был.

— Это после смерти Сталина?

— Да, вот Сталин умер, и началось. А потом пожили, и я говорю: «Пусть летят пули, пусть гром гремит, но я обратно вернусь». И как сюда опять приехали, купили телочку, вырасти­ли корову и обратно здесь зажили. А теперь дай мне там золо­тые горы — меня уже приглашал брат: «Приезжай, мы тебе всё оставили». — «Ничего мне не надо, и отсюда я не поеду. У меня здесь свой дом». — «А вот немцы приедут и дом отберут?» — «Пускай приезжают, я работать буду, никто меня не выгонит». Я вон сыну говорю, что, мол, немцы сюда вернутся, а он отвечает: «Мне все равно, здесь моя родина». Он уже здесь родился.

— Значит Вы уже окончательно устроились на этой земле?

— Я даже думать не хочу на родину ехать. Нет. Ни за какие деньги. Там пускай мне скажут: «Дадим дом, квартиру с удоб­ствами», — не перееду. Не хочу.

— А что Вы думаете о переименовании Калининграда?

— А мне все равно, какое будет название: Кёнигсберг так Кёнигсберг, Калининград так Калининград. Мне уже 71-й год. Жить-то осталось...