Восточная Пруссия глазами советских переселенцев

Граница на замке

Статус территории Восточной Пруссии после занятия ее советскими войсками был не до конца ясен. «Считалась территория немецкой, — вспоминает бывший ректор Калининградс­кого педагогического института Яков Лукич Пичкуренко. — До Потсдамской конференции вопрос оставался открытым». А когда наши наступавшие части ушли вперед, сразу встал воп­рос о границах. Самое первое время они существовали в изве­стной степени условно, строго не охранялись. Рассказывает Александр Васильевич Кузнецов, в то время житель Озерско­го района:

— На границе с Польшей были участки по нескольку десят­ков гектаров, где не было ни одного живого дерева — такие сильные там шли бои. В сентябре сорок шестого года я уча­ствовал в сооружении проволочных заграждений: мы ставили столбы, а потом на них приделывали колючую проволоку. Нас наняли пограничники и за работу платили хлебом.

— Отец рассказывал, как они пошли на хутор за оконными рамами. Там дом заброшенный. Взяли они, отец и еще один мужик, рамы, двери и идут, тащат. А на обратном пути их пограничники остановили: «Стой! Руки вверх! Вы кто такие?» — «Да мы, — говорят, — из поселка». — «Как из поселка?». А они, оказывается, из Польши идут. Не обратили внимания на гра­ницу. Их задержали. Позвонили в райисполком, прописаны там такие или нет, отпустили на утро. А они рассказывают потом: «Мы в Польше были!». Там, в деревне, уже беспокои­лись — нет и нет, — вспоминает Зинаида Иосифовна Опенько, проживающая в области с 1948 года.

Нарушали нечаянно границу не только окрестные жители, но и сами пограничники. Рассказывает Иван Дмитриевич Сте­панов:

— Когда я служил в пограничном отряде, государственная граница с Польшей была незаметной. Весной вспахали конт­рольно-следовую полосу, но проволочного заграждения не было: иди, где хочешь. Сам однажды зашел с пограничным нарядом в Польшу. Полагалось два пограничника на двенадцать кило­метров государственной границы. Тогда мы, идя на лыжах, сбились с маршрута.

Пограничные поселки жили тревожной жизнью. «Каждую ночь устраивались проверки: нет ли кого чужого? Ловили ди­версантов. Много было случаев перехода границы. В основном поляками. Дети помогали ловить. Всякие были случаи. В сорок шестом году проверки по квартирам устраивали часто, потом реже, раз в квартал», — делится воспоминаниями жительница Багратионовска Александра Петровна Прохоренкова.

Как всегда, в таких случаях проводилась разъяснительная работа с населением: «Для дружинников устраивались лекции, на которые приходили сотрудники МГБ, рассказывали нам о нарушениях и предупреждали, чтобы мы были бдительными, чтобы не забывали, что живем на границе. Судя по рассказам лекторов о нарушениях государственной границы, таких нару­шений было много», — говорит Антонина Прокопьевна От­ставных.

Забрела как-то в Польшу в поисках материала для ремонта дома Анна Андреевна Солдатова, приехавшая в апреле 1946 года:

— Нас предупреждали, что граница рядом, да мы забыли. Идем, заболтались. Полосу-то вспаханную мы видели, да поду­мали, что кто-то себе здесь огород вспахал. Нашли заброшен­ный хутор, взяли рамы, идем назад. А тут как раз погранични­ки. Задержали нас, а что с нас возьмешь? Мы, говорим, за рамами ходили, вот тащим назад. Поругали они нас и говорят, что в ту сторону можете ходить куда угодно, а сюда — чтобы больше не ходили. Бывало, поляки сюда наведывались. Как-то смотрю, мужчина едет на велосипеде, в костюме таком рабо­чем, темно-синем. Только он проехал, бегут пограничники. «Никого не видели здесь?» — «Видела, — говорю, — мужчину в костюме на велосипеде». — «Куда поехал?» — «Туда». Вернули его. Оказалось, поляк. Говорил, что не заметил границу, заблу­дился. А мой муж настоящего шпиона поймал. Очень важно­го. Здесь у нас станция на леспромхозе была. Пришел состав под лес. Мой муж вошел в вагон, а там человек сидит. Он его спрашивает, кто такой, откуда, куда едет? А тот говорит, мол, в Лиду еду. Да ведь Лида совсем в другой стороне. Мой муж сказал рабочим, чтобы они присмотрели за ним, чтобы не сбежал, а сам — быстро на заставу, сообщил пограничникам. Те его взяли. А через некоторое время приехал начальник заставы, благодарил моего мужа, говорил, что очень крупного шпиона помогли задержать. Лично его наградили.

Еще одного «шпиона» помогла поймать Екатерина Серге­евна Моргунова у поселка Мелькемен на границе с Литвой:

— Как раз выборы были, меня с бумагами послали в сельсо­вет, а по дороге мужчина идет и спрашивает, где колхоз Кали­нина? Я смотрю, а у него в телеге снаряды спрятаны. Я ему показала в другую сторону, а сама бегом в контору. Сообщи­ла. Его взяли потом. Он вроде литовец был. Мне потом благо­дарность объявили.

Воспитанное с детства чувство высокой бдительности очень пригодилось советским людям на калининградской земле. И еще многие годы после войны местные газеты сообщали о поимке очередного лазутчика или диверсанта.

Запретная зона №2

До сих пор речь шла о внешних границах. Но существова­ли и «внутренние» границы по отношению к СССР. Кёнигебергская область была «особой зоной», со специальным режи­мом въезда.

— Все население снабжалось паспортами: область считалась закрытой зоной. Без паспортов никто не мог сюда проехать. Примерно до середины 50-х годов в паспортах ставился специ­альный штамп прямоугольной формы, на котором большой цифрой стояла двойка и рядом запись — «Запретная зона». Это примерно выглядело так:

С таким штампом в паспорте можно было свободно выез­жать и приезжать в область. Иногда был штамп с «№1», что давало право въезда в особо секретные районы, прежде всего в Балтийск и пограничные районы (Багратионовск, Мамоново), — рассказал Юрий Михайлович Феденев.

Процедура получения такого штампа была весьма громозд­кой. Тем, кто по какой-либо надобности хотел приехать в область из других районов страны, надо было в месте своего постоянного проживания идти в управление КГБ или в милицию и, объяснив причину поездки, просить разрешение на въезд. Оттуда посылал­ся запрос в Калининград, где и давали или нет «добро».

В первые послевоенные месяцы в Кёнигсберге, вспомина­ют старожилы, была организована патрульная служба, суще­ствовал комендантский час. Особенно строг был он в ночные часы для немецких граждан. Елена Кузьминична Зорина рас­сказала, что, когда она приехала в июле 1946 года, ее никто не встретил: «Муж в письме советовал искать гражданское управ­ление, а оно располагалось на углу улицы Кирова. Так мы с попутчиками шли, передвигаясь от одного патруля к другому, они стояли на расстоянии 300 метров друг от друга».

Власть военная и гражданская

Совершенно естественно, что первой советской властью на территории бывшей Восточной Пруссии, отошедшей к СССР, стали военные, а именно — военные комендатуры, которые вре­менно вынуждены были заниматься и гражданскими делами. Кроме задач военного характера, на комендантов возлагались обязанности управления всей жизнью местного населения и охраны находящегося здесь имущества.

С 7 апреля 1945 года была сформирована военная коменда­тура Кёнигсберга, и уже 9 апреля 1945 года жизнь и порядок в городе регламентировались приказами военного коменданта, которым был назначен генерал-майор М.В. Смирнов. После взятия Кёнигсберга Петр Афанасьевич Чагин находился на должности дежурного помощника военного коменданта в чет­вертом районе, их штаб размещался на нынешней улице Волочаевской, в доме № 22. А всего в Кёнигсберге было сформиро­вано девять комендатур: одна центральная и восемь районных. Петр Афанасьевич так рассказывает о своей работе:

— Комендатуры брали на учет все гражданское население, все объекты, которые не были разрушены. Перед нами стояла задача привести город в порядок, очистить от баррикад, зава­лов. После боев было очень много неожиданных ситуаций, препятствий. Так, на улицах валялось много трупов людей и животных, особенно лошадей. Поэтому мы проводили сани­тарную чистку, трупы хоронили. Убирали военную технику. Света не было, воды не было. Стояла задача — наладить водо­снабжение. По картам мы предварительно изучали город, по­этому немного знали, в каких районах надо было копать, ис­кать бытовые коммуникации. Так, мы нашли насосную стан­цию в районе 1-й Московской дивизии. Станция была в хоро­шем состоянии, и она нам давала частями воду. Немцы нам стали оказывать помощь в отыскивании коммуникаций, под­сказывали, где что искать.

Но в деятельности военных комендатур имелись и недо­статки, порой низкой была дисциплина их сотрудников.

Чтобы как-то разделить гражданские и военные функции, при комендатурах были созданы временные управления по гражданским делам — главным образом для регулирования жизни местного немецкого населения, поскольку советских граждан в первые месяцы почти не было.

Летом 1945 года на территории Кёнигсберга и прилегаю­щих районов сформировали Особый военный округ, команду­ющим которого назначили генерал-полковника К.Н. Галицко­го. Территория округа подразделялась на 15 районов, а город Кёнигсберг выделялся как самостоятельная административная единица.

После Потсдамской конференции на вновь созданные вре­менные гражданские управления возлагались уже более широ­кие обязанности: восстановление народного хозяйства, управ­ление экономической, общественно-политической и культур­ной жизнью населения на социалистических началах. Неболь­шой пример, показывающий, как выглядела работа управле­ния, дает интервью Николая Исааковича Пашковского:

— В конце сорок пятого года гражданское управление Кё­нигсберга располагалось на углу нынешнего Советского про­спекта и улицы Кирова. Управление напоминало большой че­ловеческий муравейник, а заправлял всем генерал-майор В.Г. Гузий. Адъютант Гузия буквально расшвыривал толпящуюся публику, а там полно было и старших офицеров, и представи­телей наркоматов.

К лету 1947 года управления по гражданским делам выпол­нили свои функции: подготовили условия для постепенного перехода к конституционным органам власти. Первые испол­комы местных советов создавались путем назначения их Вер­ховным Советом РСФСР. В частности, был образован областной исполком, первым его председателем назначен В.А. Бори­сов. Управления по гражданским делам в связи с этим упразд­нялись. Но в тех городах области, где большинство населения составляли военные, власть по-прежнему принадлежала комен­дантам. В Балтийске, по воспоминаниям Анны Алексеевны Бойко, прибывшей в область в 1946 году, «гражданская власть появилась лишь к концу сорок седьмого года, а до этого вре­мени все было в руках коменданта, да милиция выполняла часть функций органов власти — регистрировала молодоженов».

Где разместить райцентр?

Первое время вся власть сосредоточивалась в Кёнигсберге, однако вскоре пришла пора создавать районное звено. Центра­ми новых районов стали такие города, как Инстербург, Гум­биннен, Даркемен и другие. Но не все бывшие немецкие адми­нистративные центры оказались районными центрами. Воспо­минания наших собеседников говорят о том, что выбор буду­щих райцентров проходил порой наугад.

— Когда нас посылали в Кройцбург, — вспоминает Анатолий Адамович Поплавский, прибывший в область по путевке Минфина РСФСР весной 1946 года, — в облфинотделе просто не представляли, что здесь есть, в каком состоянии город? У нас было первое задание: обследовать Кройцбург и сообщить, можно ли разместить и в каких зданиях исполком, райком, школу, магазин и другие районные учреждения. А так как там почти все было разрушено, то мы ответили, что разместить нет никакой возможности. Кройцбург ведь семь раз переходил из рук в руки. Там танк на танке стоял. Кстати, перед поездкой в Кройцбург мне выдали удостоверение, в котором говорилось, что товарищ Поплавский направляется в райфинотдел и что ему надо оказывать содействие. А кому оказывать? Приехали — а там одни немцы! Тогда нам новое задание: обследовать окре­стности, поселки и подыскать подходящее место. Стали мы кругами по району ходить. Были во Владимирове, Долгоруково, Ладушкине, Мамоново — размещать райцентр негде. По подсказке военных мы дошли до Прейсиш-Эйлау (город Багратионовск), где нас задержали и повели к коменданту города Кнышу. Кныш в майке сидел у завалинки за столиком, играл в «пульку». Я попросил провести нас к начальству; капитан отвел нас в комендатуру. Туда же вскоре пришел Кныш, который уже переоделся в военную форму. Здесь мне пригодился выданный в Кёнигсберге документ с просьбой оказывать содействие. Я объяснил, что мы подыскиваем поселок для размещения партий­ных и советских учреждений будущего райцентра. Кныш стал возражать: «Никогда этого не будет! Город пограничный, никто вам не разрешит. Это что же будет? Понаедут колхозники, будут здесь ходить у самой границы». Осмотрели мы город. Я просто удивился: это был самый сохранившийся город с перспективой на район. Пошли к полковнику Гусарову — начальнику погра­ничного отряда, под его командованием было несколько погра­ничных застав. Я объяснил, что хотелось бы разместить центр где-нибудь посередине района, но негде. Гусаров нас поддержал, но сказал, что вряд ли получится: это только Москва может разрешить. Мы направили свою информацию в область. Там связались с Москвой, и Москва временно разрешила открыть райцентр в Прейсиш-Эйлау.

Однако райцентр в Багратионовске существует и поныне.

Николай Иванович Чудинов, назначенный инспектором районного переселенческого отдела, вспоминает, что долго не могли решить, где разместить центр нынешнего Краснозна­менского района:

— Район был Пилькалленский, а центр — Лазденен (ныне Крас­нознаменск). Дело вот в чем. Когда приехало начальство осмат­ривать место для райцентра, погрузили их в машину и повезли в Пилькаллен. Остановились на площади, где сейчас памятник, — там стояла церковь. Но она, конечно, была разбита, верхушка снесена. Вокруг дома были побиты. Там вокзал, железная дорога с большими разрушениями. Ну, в общем, они посмотрели — вокруг все разбито. Они — в комендатуру. Дали им машину и направили в Лазденен. Они посмотрели, что, действительно, все цело. Только один дом был разбит напротив почты. А в Лазденене уже располагалась центральная усадьба военного совхоза № 143. Совхоз пришлось переселять. И районное начальство там уже заметалось, искали место, где расположиться. Ага, зда­ние целое — ну давайте райфинотдел разместим. Этих — туда, там — тех. Как это они себе представляли...

Похожая история, по свидетельству Екатерины Петровны Кожевниковой, произошла и с Зеленоградским районом, где первоначально планировалось разместить центр в Примор­ске. Но город практически был стерт с лица земли, а Зеленоградск стоял почти целым. Да и расположение его больше уст­раивало. Так некоторое время район назывался Приморским, а центр находился в Зеленоградске.

Первые выборы

Еще в новом крае полноправными хозяевами были воен­ные, еще немецкое население превосходило по численности российских граждан, а советская власть уже пришла на эту землю. Кёнигсбергская область официально образована в апре­ле 1946 года, но уже в феврале советские граждане приняли участие в выборах. О них вспоминает участник войны Алексей Васильевич Трамбовицкий:

— Запомнились выборы в Верховный Совет 10 февраля 1946 года. Тогда голосовали за Косыгина (в Совет национальностей) и за генерала Галицкого (в Совет Союза). Перед этими выбора­ми производилась паспортизация населения, в которой прини­мали участие и военные. Мы помогали выписывать паспорта: заходили в дома и в городе, и в сельской местности. Спраши­вали: «Документы есть?». Если не было, то выписывали трехме­сячное удостоверение личности, которое надо было предъявить на избирательном участке для получения бюллетеня.

О тех выборах вспоминает Павел Григорьевич Белошапский: «Мы голосовали за А.Н. Косыгина. Он приезжал к нам сюда, был на нашем маслосырзаводе, беседовал с рабочими, в том числе и со мной. Мы попросили его прислать сычуг для выработки голландского сыра, и он нам прислал один кило­грамм этого вещества...».

Но больше всего людям запомнились первые выборы в местные органы власти, которые состоялись 21 декабря 1947 года.

Как проходило выдвижение кандидатов в депутаты мест­ных Советов?

— В городе Багратионовске было образовано пятьдесят ок­ругов на пятьдесят депутатов, — вспоминает Капитолина Арсен­тьевна Татаринцева. — Разные люди. Но все подобранные. Рекомендации, кого выдвигать, давались коллективам через рай­ком партии. Он же официально отвечал за качественный со­став депутатов.

— Райком специально подбирал людей заранее, — вспомина­ет приехавший в Гусев по путевке ЦК ВКП(б) бывший партий­ный работник Филипп Павлович Столповский. — Предпо­лагалось, кого сделать председателем райисполкома, кого — за­местителем, кого — секретарем. Выборами занимались райком вместе с райисполкомом. Так же и в сельской местности все рекомендовались райкомом. На собраниях кандидаты, как пра­вило, проходили. Энтузиазм был.

За каждым домом и даже подъездом закреплялись агитато­ры, которые составляли списки избирателей; они заходили в каждую квартиру. Незадолго до выборов произошло переиме­нование немецких названий населенных пунктов и улиц на русские. Это основательно прибавило хлопот агитаторам.

— Я была секретарем участковой избирательной комиссии, — вспоминает Агния Павловна Бус ель. — Какую грандиозную работу пришлось провести! Помню, как я ездила по району в поисках то одного, то другого населенного пункта с новым названием. Надо же было учесть все население. Я не спала накануне выборов несколько ночей. Меня под руки вели до­мой. Все члены участковой избирательной комиссии собрались накануне в одиннадцать часов вечера. Садились за генеральную репетицию. Это было очень ответственное событие — первые в области выборы в местные Советы. Разбирали бюллетени, зна­комились со списками избирателей.

Как же проходили выборы? «Тогда в политику партии люди верили. На выборы вставали в четыре-пять часов утра и шли занимать очередь, чтобы проголосовать в числе первых» (Екате­рина Михайловна Ковалева). «Все хотели проголосовать пер­выми, чтобы показать свою активность» (Петр Терентьевич Гуляев). За теми, кто не голосовал, приходили и приглашали пойти на участок. Рассказывает Николай Васильевич Енин: «Мне запомнилось, что тогда не хотели идти голосовать репат­риированные из Германии, потому что у них были плохие жилищные условия. Приходилось их уговаривать».

Советский гражданин

— Я выдавала листы для голосования на избирательном уча­стке, — вспоминает Екатерина Максимовна Коркина. — При подсчете голосов почти не встречались вычеркнутые кандида­ты. Кто-то писал на бюллетене, что нет хлеба...

Александра Петровна Прохоренкова, проживающая в Багратионовске, сама ставшая депутатом первого созыва мес­тного совета, припомнила: «Был случай, когда одного канди­дата забаллотировали. Фамилия его была Кныш. Его райком выдвинул, а народ забаллотировал: он нечестно себе квартиру отстроил».

На выборах устраивались концерты художественной само­деятельности. «Это был настоящий народный праздник, — рас­сказывает Агния Павловна Бусель. — В шесть часов утра по­звонил первый секретарь райкома партии — спросил: «У вас музыка играет? А то могу подбросить оркестр». Музыка играла с утра до позднего вечера. Мы старались, чтобы проголосовал каждый человек. Если кто-то болен, мы направляли врача, что­бы это освидетельствовал. А потом с урной приезжали к боль­ному домой».

Весело проходили выборы в сельской местности. Живший в поселке Наутцкен (Добрино) Анатолий Григорьевич Ярцев вспоминает: «Выборы проходили в школе. Празднично, с кон­цертами. Съезжались со всех отделений совхоза. Гуляние, вы­ездные буфеты. Предвыборная кампания была организована лучше, чем сейчас: ходили по домам, агитировали. А все за­канчивалось дракой: деревня — на деревню. Не зря же все съезжались!».

У большинства людей от выборов оставалось чувство праз­дника в душе.

— Музыка, концерты; просто так пели на улице. Мама у меня хорошо пела, — вспоминает жительница поселка Совхоз­ное Багратионовского района Александра Андреевна Клюка. — Мы все чувствовали долг какой-то, обязанность и еще чув­ство такое, особенное, что вот мы, советские люди, на немец­кой земле свой праздник отмечаем! Вот, думаю, ведь плохо, бедно жили, голодно, а люди дружнее и добрее были!

— После стольких мытарств это был праздник! С выборами связывались надежды на лучшее — ведь выбирали советскую власть. Ао этого существовало гражданское управление, люди во мно­гом были недовольны. Считали, что теперь будет все по-друго­му. Кроме того, выборы стали знаком возвращения к мирной жизни, — свидетельствует Екатерина Максимовна Коркина.

Первые руководители области

Военные руководители области нам уже известны. А кто из первых гражданских руководителей запомнился переселенцам?

Чаще всего называлось имя Борисова. Попутно выясни­лось, что Борисовых было двое: «Василий Андреевич Борисов — «большой» — это начальник управления по гражданским делам, а «Борисов-маленький» был заведующим по кадрам, — вспоми­нает Николай Иванович Чудинов. — Прибыл я в Калининград 8 августа 1946 года, пришел в управление по гражданским делам. Заведующий по кадрам посмотрел на меня и сразу го­ворит: «Иди на улицу Пугачева, там есть переселенческий от­дел». Пришел туда. Начальник переселенческого отдела гово­рит: «Я бы оставил тебя здесь, мне тоже люди нужны. Но у меня и на периферии людей нет. Только два инспектора — в Гусеве и в Гвардейске». Открыл мне карту — вот какие районы! Выбирай, в какой хочешь поехать?».

Василий Андреевич Борисов после выборов 1947 года сме­нил должность начальника гражданского управления на кресло председателя облисполкома. Но с 1947 года понятие «руково­дители» относится преимущественно к секретарям партийных комитетов.

Вот несколько субъективных впечатлений о тогдашних «пер­вых».

«Первым секретарем обкома, — вспоминает Я. А. Л-ин, — был Иванов. Пообещал Сталину Калининградскую область превратить из потребляющей в производящую. После звонка Сталина он застрелился в своем кабинете».

А вот что рассказывает Юрий Михайлович Феденев, при­бывший в область в октябре 1947 года:

— Многие отрасли экономики к сорок седьмому году были в кризисе. Калининградская земля не могла сама себя прокор­мить. Первым секретарем обкома ВКП(б) был тогда Иванов. Его отчет в ЦК представил хорошую картину положения дел в области. Очень боялся, что могут узнать об обмане. Должна была прибыть комиссия во главе с Косыгиным. Убоявшись по­следствий, Иванов застрелился. На его место был избран В.В. Щербаков, он был явно с диктаторскими наклонностями. К нему приходили с докладом, а он мог за развал работы посадить в тюрьму. Держал людей в постоянном страхе. Но зато за корот­кий срок в области удалось навести относительный порядок.

А вот по воспоминаниям жителя Краснознаменска, бывше­го партийного работника Ивана Егоровича Дынина, «...пер­вый секретарь обкома Щербаков был высокообразованной личностью. Сам был заведующим кафедрой политэкономии, затем инструктором ЦК КПСС. Притом очень требователь­ный — сверхчеловеческих возможностей требовал от человека. Однако сурово не наказывал. Его не стало по ошибке. Ехал из Светлогорска в Калининград, задел пожилого человека, а тот оказался членом КПСС с 1917 года. Вызвали в ЦК, сняли с работы. Потом он снова стал заведующим кафедрой в каком-то институте в Москве».

Следующим «первым» в области был Василий Ефимович Чернышев. «Хорошо помню Чернышева. Бывший командир партизанского соединения. Герой Советского Союза, саморо­док, малокультурный, малоинтеллигентный, но удивительно умеющий чувствовать людей. Прекрасный организатор. Инте­ресный человек. При нем было совершенно свободное обще­ние. Внешне свирепый, грубоватый толстяк, но с удивительно добрым сердцем» (Я.А. Л-ин).

У пенсионерки, в прошлом работницы 820-го завода, Анто­нины Прокопьевны Отставных о Чернышеве остались такие воспоминания:

— Про него говорили, что он не имел высшего образования. Чернышев «ходил в народ», советовался с людьми, часто с ними встречался. Он приезжал к нам на завод, ходил по цехам, выслу­шивал предложения людей. Чернышев устраивал собрания ра­ботников завода и, выступая на них, говорил, как надо, по его мнению, действовать, чтобы восстановить хозяйство области из руин, восстановить сельское хозяйство. Людей никто насильно не принуждал идти на митинги. Радио передавало, что будет выступать Чернышев, и людей собиралось столько, что в цехе не помещались. Мне нравилось то, что Чернышев говорил доход­чивым языком, понятным всем. Он говорил, что надо своими силами восстанавливать хозяйство области, ни на кого не наде­ясь, что надо много работать. Мы так и работали.

Своими впечатлениями о Чернышеве делится и Агния Пав­ловна Бусель, в то время комсомольский работник в Правдинском районе:

— Тогда комсомольцы отвечали за все участки работы. Я как-то увидела, в каких ужасных условиях живут наши меха­низаторы. Написала в «Комсомольскую правду», в какие толь­ко инстанции не обращалась — никто не реагировал. Тогда я решилась на последний шаг. Узнала, что в один из колхозов должен приехать первый секретарь обкома партии Черны­шев. Поехала туда, остановилась на дороге и стала ждать. Заметив машину, я развернула велосипед поперек дороги и жестом стала останавливать. Из машины вылез первый сек­ретарь нашего райкома Доротченко. Но я заявила, что буду говорить только с Чернышевым. И кратко рассказала об условиях быта механизаторов, Чернышев спросил у Дорот­ченко: «Мы только что там были. Почему не вы мне все это рассказали? Сегодня вторник, в четверг — ко мне с докладом, какие меры вы приняли». Я с нетерпением ждала своей уча­сти. Но все обошлось благополучно. Звонок к нам в райком комсомола раздался в пятницу. Мне в вежливой форме со­общили о результатах.

Партия и комсомол

Стиль деятельности партийных и советских органов, конеч­но, зависел от людей, работавших в аппарате. Мы хотим при­вести рассказ одного из таких работников тех лет, хотя, воз­можно, он не совсем объективен, но это — тоже история. Жи­тель Краснознаменска Иван Егорович Дынин, занимавший в то время пост второго секретаря райкома партии в Железнодо­рожном, поделился своими воспоминаниями:

— Тогда было общее прилежание всех секретарей первич­ных организаций. Проводил беседы, читки. Наиболее подго­товленными агитаторами были учителя, медработники. Тогда было какое-то увлечение. Выходит какое-то, например, поста­новление ЦК. Обязательно проводится беседа с людьми. Нас было всего десять человек в аппарате райкома, в первичках работали бесплатно. У нас была всего одна машина на всех. Сейчас [интервью записано в октябре 1990 года] в Краснозна­менске — 40 человек. У нас в РАПО — свыше 30 человек на одиннадцать хозяйств, а тогда — 7. Ходят сейчас друг за дру­гом, мнут те же следы. А раньше работали круглые сутки, семья меня не видела. Ночью с колхозниками молотили, под­готавливали пахоту. В деревне на ночь просился к старичкам. Никакого панибратства, все вежливо, культурно. Главное — исключить всякие сплетни. Я курировал торговлю. В неделю три раза должен был посетить все магазины. И там, где небла­гополучно, культурно и вежливо сказать: срок такой-то, к та­кому-то — чтобы было, лично доложить. Торговля — самый ответственный участок, требующий систематического контро­ля. Проверял, все ли завезли с областной базы. Бывало, отве­чают: «Нам зачем? Да и транспорта нет». Я настаиваю: «Ищи­те транспорт, но фонды выбирайте... Мясо кончается? Купите у граждан, но чтоб мясо было». А сейчас никто этим не занимается. Никаких льгот для партийных работников не было. Зарплата была невысокой, но твердой. Тогда партработник — это минимум: скромная одежда, никакого излишества. Боже упаси, если секретарь райкома был выпившим. Я не мог даже выписать килограмм меда или мяса. Если узнавали — исключа­ли из партии и снимали с работы. Тверже, чем воинская дисциплина. Я не имел права зайти пообедать у председателя колхоза, председателя сельсовета...

С созданием первичных партийных организаций начался прием новых членов ВКП(б). Прием проходил строго. Вспо­минает Петр Тихонович Шевченко, участник боев в Восточ­ной Пруссии:

— Лет восемь я был (еще с войны) кандидатом в члены ВКП(б). Первый секретарь райкома товарищ Фирсаков вызвал меня (видимо, предварительно посмотрев документы) и гово­рит, что надо меня принять в партию. Я ответил, что теорети­чески подготовлен слабо. Дали мне время и где-то в конце сорок девятого года приняли. Спрашивали строго, обращали внимание на моральный облик. Так, передо мной одному «партийцу» задали девятнадцать вопросов и не приняли, обра­тив внимание также на его пристрастие к выпивке. Город был маленький, каждый человек был на виду.

Но не все, кому предлагали в то время вступить в члены партии, соглашались.

— Я не была членом ВКП(б), — вспоминает Антонина Про­копьевна Отставных, — меня уговаривали, даже заместитель директора завода Сычев уговаривал меня вступить в партию. Но я говорила, что являюсь беспартийным большевиком. Они все надо мной смеялись. На открытые партийные собрания я ходила всегда, но эти собрания мне не нравились, потому что на них обсуждались мелкие склочные вопросы, житейские. Я была бы согласна обсуждать более серьезные хозяйственные проблемы, это мне больше нравилось. Потому из-за этого в основном я в партию и не вступила.

Одновременно с созданием партийных организаций шло становление «боевого резерва и помощника партии» — комсо­мола. Принимали в него тоже строго.

— В комсомол вступил в школе в Попелькене (сейчас поселок Высокое Славского района), — вспоминает об этом событии Алек­сандр Августович Мелнгалв. — Я был активным: рисовал, пел в хоре, быстро влился в класс. Учеба, кроме немецкого языка, дава­лась легко. Когда на собрании меня принимали в комсомол, надо было рассказывать автобиографию. Я не скрывал и сказал, что отца взяли органы НКВД в тридцать седьмом году (отца я никог­да не считал врагом народа). Поднялась жена директора школы, учительница, и говорит: «Мы его мало знаем, и с отцом неяс­ность. Воздержимся, изучим лучше». На меня как ушат воды вылили. А ребята говорят: «Иосиф Виссарионович говорит, что сын за отца не отвечает». Проголосовали — «за». На утверждение поехал в Черняховск, в райком ВЛКСМ. Устав вызубрил назубок. Там оказались понимающие люди. Приняли, не копались.

«Я была членом городского комитета ВЛКСМ в Советске, — рассказывает Валентина Ивановна Толстякова. — Работали очень активно, интересно. Организовывали вечера отдыха, встре­чи с интересными людьми, субботники, соревнования дружин­ников, медсестер. Ездили в Литву на праздники песни». По воспоминаниям первого секретаря комсомольской организа­ции поселка Морское Зеленоградского района Ивана Василье­вича Иванцова, комсомольцы «охраняли леса от пожара, добровольно ремонтировали дорогу, построили рыбоперераба­тывающий цех, устраивали праздники, самодеятельность, танцы».

Верным помощником партии показал себя калининградс­кий комсомол в деле претворения в жизнь лозунга об уничто­жении на новой земле «прусского духа».

— Вот мы его и уничтожали, — вспоминает Я.А. Л-н, — мобилизовали комсомольцев сбивать все немецкие надписи. Работали по воскресеньям, ибо остальные дни недели были заняты на основной работе. Много удалось в этом плане сде­лать. Вывески, которые были прикреплены к зданиям, мы раскачивали с помощью веревки и таким образом срывали. Но были надписи, выбитые на домах или нарисованные. Напри­мер, где сейчас ателье на Ленинском проспекте, раньше у нем­цев был ресторан под названием «Алямбр». Так мы эту над­пись сбивали целых два воскресенья... В послевоенные годы мы копировали работу наших партийных организаций. Устра­ивали читательские конференции, комсомольские собрания. Собрания продолжались по нескольку часов — от шести вечера до двенадцати ночи. Тогда комсомол был совсем другой. Мы гораздо меньше занимались просветительской работой, больше было разных дел. Тогда все было на энтузиазме.

Комсомольцы не боялись высказываться по поводу неспра­ведливости.

— Вот когда были у нас гласность и плюрализм! Критиковали всех, кого могли. Никаких последствий не боялись, — вспоминает Агния Павловна Бусель, работавшая в райкоме комсомола. — Как-то раз я должна была показать кино во время одного мероп­риятия. Внезапно узнаю, что передвижку взял второй секретарь райкома партии. Тогда я влетела к первому секретарю и высказала все, что накипело на душе. Передвижку отдали мне... Часто устра­ивали пионерские костры. Обязательно с духовым оркестром. Обычно собиралась вся деревня. У всех была просто невероятная активность, необычный настрой, хотя жили материально тяжело. Я думаю, что где-то до пятьдесят седьмого года не было застоя в руководстве. Все отношения строились на взаимодоверии. Мож­но было кому угодно обо всем сказать. Никто не боялся критики, не ощущал никакого нажима сверху. Мы были все одинаковы. В 48-49-х годах секретари райкомов ездили на велосипедах!

Пропаганда и агитация

Среди многочисленных идеологических кампаний послевоен­ного времени нашим собеседникам больше всего запомнилась развернувшаяся в конце 40-х годов борьба с космополитизмом.

В 1947 году в Калининграде на улице Огарева, в здании нынешней музыкальной школы имени Глиэра, был открыт Университет марксизма-ленинизма. В числе его первых выпус­кников был и Петр Яковлевич Немцов, участник Парада Победы на Красной площади в Москве в 1945 году. Он вспо­минает:

— Помню лекции, на которых нас призывали бороться и гвоздить к позорному столбу тех, кто преклоняется перед Запа­дом, даже не важно, культура это или что-то другое. Считалось, что космополитизм — явление чрезвычайно вредное, чуть ли не преступление. Случалось, если кто-нибудь отзовется хорошо о красивой иностранной музыке или кинофильме, то такого че­ловека объявляли космополитом. Значит, ты не любишь свою Родину, если преклоняешься перед иностранщиной и т. д. Еще помню, на лекциях нам говорили о вейсманистах и морганис­тах, что это лжеученые, а наука Лысенко самая передовая.

Мало кто осмеливался в те годы открыто противостоять официальному идеологическому курсу, прекрасно понимая, что ждет в этом случае. И все же такие люди были и в нашей области. Вспоминает Алексей Ефимович Мальцев, обучавшийся после войны в Калининградском строительном техникуме:

— Электротехнику и историю преподавал Виктор Владими­рович Гайёха: трудно было с кадрами, многие преподаватели вели разные дисциплины. Про Виктора Владимировича пого­варивали коллеги, что он «опальный». Гайёха был человеком разносторонних знаний и имел смелые суждения. Так, он од­нажды нам сказал, что не следует огульно критиковать «гнилую буржуазную демократию», и там есть что-то хорошее. В разгар борьбы с безродными космополитами, году в сорок девятом или пятидесятом, Гайёха исчез. Во всяком случае, больше в техникуме мы его не видели.

Кампании приходили, уходили, но у людей сохранялась вера в непогрешимость и всемогущество Сталина, в правиль­ность проводимого им курса. Лариса Петровна Амелина, приехавшая в 1946 году в Калининградскую область пятнадца­тилетней девушкой-подростком, прошедшая через гитлеровс­кий плен, в числе немногих взятых с собой вещей привезла портрет Сталина на полотне: «Я его прятала у себя в войну. И через концлагерь пронесла и сохранила. Мама мне его в пальто зашила. Если бы нашли — расстрел на месте».

— В Сталина и политику партии верил, но не из-за страха, а по убеждению, сложившемуся еще в юности. Помню, как еще в тридцать шестом году один парень пел: «Как в нашем колхо­зе зарезали мерина, три недели ели, поминали Ленина». Я ска­зал, что так нельзя, а то посадят. Пятакова, Бухарина и других я искренне считал врагами народа, верил всем заявлениям на этот счет, — вспоминает Петр Тихонович Шевченко, участ­ник штурма Кёнигсберга.

В пропагандистской работе большая роль отводилась еже­годным демонстрациям — майским и ноябрьским. О них наши собеседники тоже вспоминают с теплотой. На демонстрации шли даже с ночных смен. К ним заранее готовились: изготов­лялось много украшений, плакатов; на все это уходили нема­лые средства и силы. Было много знамен, и никто не отказы­вался нести их, это считалось честью.

— Мне нравилось ходить на демонстрации, — говорит Анна Андреевна Копылова. — Там было весело, интересно. Все — жизнерадостные, с праздничным настроением. В выездных бу­фетах торговали конфетами, шоколадом, спиртными напитка­ми. Все строились в колонну. Впереди директор с секретарем парткома и председателем профкома. Пели, плясали. Ходили с детьми. Шли колонной до площади Трех Маршалов мимо руин. На площади играл духовой оркестр. На трибуне стояли пер­вый секретарь обкома ВКП(б), другие руководители, предста­вители промышленных предприятий города.

В пропагандистской работе бывали и курьезные случаи, которые, впрочем, в то время доставляли участникам немало переживаний. Рассказывает Серафима Николаевна Огурцова из Краснознаменска:

— Когда работала в райисполкоме в поселке Большаково, произошел такой случай. Я готовила выставку: вырезала и наклеила портрет Сталина на картон, вставила в рамку и при­слонила сушиться. Случайно — вниз головой. Это заметил агент НКВД, брат жены начальника нашего НКВД. Он меня стал ругать за это. Затем меня вызвали в НКВД, расспрашивали про мое происхождение, национальность. Рассказала я о сво­ей матери, которая воспитывалась и была дружна с семьей маршала Василевского. Думаю, что это меня спасло. Затем меня вызвал первый секретарь райкома партии, а на партий­ном собрании мне объявили выговор. После этого я стала очень бояться всего.

Таких историй случалось немало. Еще об одной из них рассказал Алексей Ефимович Мальцев:

— Я немного рисовал, и комсорг нашего техникума пору­чил мне сделать лозунг: «Все на выборы народных судей и заседателей!». В слове «заседателей» я пропустил букву «с». Было поздно, плакат повесили, и я пошел спать. А под утро тормошит меня комсорг, лица на нем нет. Я и не понял сразу в чем дело. Быстро исправил, вот так и обошлось. А могло быть и хуже.

Нельзя сказать, что вера в непогрешимость Сталина была всеобщей.

— Как и многие люди, я тогда верил в Сталина, — продолжа­ет рассказ Алексей Ефимович, — все было этим пронизано. Любой наш концерт начинался с кантаты о Сталине. Но виде­ли мы и то, что в жизни не так уж все хорошо, как утверждала официальная пропаганда. Так, на своей шкуре многие знали, как тяжело живет деревня. По рассказам старших ребят знали о «Завещании» В. И. Ленина, где он давал характеристику Ста­лину и другим вождям.

Опасное это было знание: «Что творилось в верхах — нам было неизвестно, — вспоминает Иван Егорович Дынин, — мы могли только догадываться. Даже было видно, но попробуй сказать, возмутиться. На другой день тебя бы не было на свете. Раскассируют в два счета».