Сувальская губерния, полигон 30-й конно-механизированной дивизии под Плоцично. 28 марта 1938 г.

– Правой! Правой! Ать, два, три…

Драгунские роты месили сапогами грязь по раскисшей дороге. Лошадей оставили в двух километрах от полигона. Лошади для драгун – это скорее средство доставки в бой и потому драгуны исстари имели пехотную организацию и пехотные чины. Солдаты недовольно посматривали в хмурое небо, готовое вот-вот обрушить наземь затяжной дождь. Но дождь – не дождь, а бригадно-тактические учения, как и положено в войсках, проводились в 36-й кавалерийской бригаде ежемесячно. Колонны прибывали на полигон с самого утра, первыми ещё затемно успели артиллеристы отдельного пушечного дивизиона бригады. На рассвете загрохотали все сто восемь трёхдюймовок артполка дивизии, чуть погодя к ним присоединились голоса отдельных пушечной, пулемётной и зенитной рот 78-го драгунского полка. К восьми часам начали занятия по стрельбе лёгкие миномётные батареи драгунских батальонов – три батареи 50-мм миномётов.

– Правой! Правой! Ать, два, три…

Зауряд-прапорщик с нашивкой пятого сверхсрока рывком приставил руку к козырьку и громогласно скомандовал:

– Взвоооод!!! Равнение НА! Право!

Авестьянов отдал воинское приветствие, рассматривая лица драгун. Большинству по 20-25 лет, все с усами, кое-кто и с бородкой. Идут чётко, даже карабины и шашки отмахивают почти синхронно.

Вдруг резко ударил порыв ветра, всколыхнув набухшие почками ветви тополя. Авестьянов поёжился, в открытом поле ветер – хозяин и самодур, из-за него тепла весеннего солнышка почти не ощущалось. Григорий ковырнул землю носком и вдохнул полной грудью. Пахло грозой.

– А знаете, – обернувшись сказал он наштадиву Рытникову, – всё-таки шельма этот ваш Сахно.

– Почему же он наш? – наигранно возмутился Рытников. – Он птица вольная.

– Вольная… Хм! Вы мне, Афанасий Андреич, с самого утра про чудесные кирасы восторгались. Демонстрацию перед учением обещали… Ну и где эта вольная птица?

Полковник нахмурился. Вины за собой он не ощущал, ведь прибывший вчера вечером инженер Сахно не был да и не мог быть в его подчинении. Сахно был инженером статской службы и являлся представителем Ижевского завода, прибыл сюда под Плоцично с серийной партией кирас нового поколения. Служил Сахно в Корпусе Оружейных Инженеров, подчинённом министерству вооружений.

– Мне доложили, он об заклад побился, – сообщил Рытников, – что на себе испытает все "прелести" новой кирасы.

– О как… Это кто ж его подбил на такое?

– Да есть тут у нас… штаб-майор Тиверцев, начальник службы вооружения сорокового кирасирского полка.

– Орёл, смотрю, этот ваш оружейник. На что хоть заклад? позвольте полюбопытствовать.

– Этого, уж простите, я не знаю. Не удосужился выяснить.

– А где сам оружейник?

– С инженером на броске. Они вместе с эскадроном затемно вышли.

Авестьянов покачал головой, мол, хорош штаб-майор – дурной прыти как у юнкера. Затем скользнул глазами по курящим вдалеке у НП штабным офицерам кавбригады, отыскал Колохватова. Тот что-то обсуждал с командиром 40-го кирасирского полка полковником фон Шейдеманном. "Фон, фон… фон-барон", – вспомнилось Григорию присловье из юности. Шейдеманн Павел Оттович был курляндским немцем, предки его лет наверное как двести обрусели. Однако за своё фонство-баронство держится. И правильно делает, это простое уважение к своему роду.

– Ну те в блиндаж, – предложил Авестьянов. – Чаю горячего страсть как охота. Подожду-ка я там эту вольную птицу. А вы мне компанию составите, хочу посмотреть ваши наброски.

– Наброски, Григорий Александрович?

– Ну вы же набросали в записнике корректировки по плану учений? По глазам вижу, набросали. Смотрю, теперь очередь кавбригады настала весёлый денёк пожинать.

Рытников улыбнулся, тронувшись медленным шагом к НП вслед за командиром корпуса.

– Уж я заготовил фунт неожиданностей…

– Не сомневаюсь, Афанасий Андреич, не сомневаюсь.

НП начальника 30-й конно-механизированной дивизии генерал-лейтенанта Комелева располагался в просторном блиндаже с настилом в шесть накатов. Помимо связистов и порученцев с адъютантами, здесь присутствовало почти всё дивизионное командование.

Авестьянов с Рытниковым засели в отдельном кубрике, куда вскоре адъютант начдива принёс две кружки заваренного на походной печке чая. Намётки на вторую фазу учений Григорий изучал минут двадцать, не по разу переворачивая туда-сюда странички, медленно потягивая чай и одновременно куря папиросу. Рытников тоже пил чай и молчал, казалось его не волновало внимание командира корпуса к его блокноту.

– Ну что же… – наконец оторвался от записей Авестьянов. – Весьма неожиданно. Будь я на месте комбрига… Одно только смущает: вы ставите кирасир в условия обыкновенной пехоты. Конница, она ведь для оперативных прорывов предназначена.

– На это у меня, Григорий Александрович, имеется встречный вопрос: всегда ли обстановка позволяет действовать по шаблонам?

– Нда, тут правда ваша. Боевые реалии могут принимать порой самые фантастичные окрасы… Постойте, вы часом не последователь идей генерала Ланского?

– Разве что отчасти. Здравое зерно у него есть. Я считаю, кавалерия доживает своё последнее время в военной истории. Но списывать её подчистую, как ратует Ланской, я бы не стал.

– Точку в борьбе доктрин окончательно поставит грядущая война. Тогда и посмотрим кто над кем смеяться будет. Плутократы или мы.

– Вы считаете расформирование кавалерии в армиях Антанты ошибкой?

– Да. И она нам на руку. Помните, как лондонские и парижские газеты смеялись в тридцать шестом?

Рытников кивнул. Прессу стран Антанты, когда в Испании началась гражданская война, он изучал самым внимательным образом. Сколько спеси и издёвки во французских и английских газетах было по поводу прибытия в Испанию драгунских и уланских полков в составе 1-го Русского Добровольческого корпуса. И вот на дворе 1938-й и пыл иностранных писак давно остыл.

– Помню, Григорий Александрович. Но я думаю, в генштабе чрезмерно увлекаются кавалерией.

– Да не скажите. В ущерб моторизации армии ничего не идёт. Даже казачьи войска моторизовываются.

– Это лишь моё мнение, – пожал плечами полковник, – основанное на уровне моей информированности.

– Дозвольте, господин генерал! – заявился в кубрик рядовой из штабной команды. – Начальник дивизии господина полковника требует.

– Ступайте, Афанасий Андреич.

Оставшись в одиночестве, Авестьянов прикрыл глаза и облокотился спиной о бревенчатую стену. Минуты через три резко встал, решив понаблюдать за работой офицеров дивизии. Первыми по пути попались "пушкари", к ним он и завернул.

Начарт 30-й КМД полковник Андриянов наблюдал за ходом артиллерийских стрельб из собственной стереотрубы, он по обыкновению горячился, периодически хватал трубку полевого телефона и хвалил либо крыл матом артиллерийских командиров. Рядом с ним за ходом стрельб наблюдал полковник Вышинский, командир 252-го артполка, входящего в состав 30-й КМД. Его полк в полном составе прибыл на полигон до рассвета. На НП Вышинского вызвал начарт для разбора утренних стрельб.

– А хорошо стреляют дивизионцы, – отметил Авестьянов, подойдя к Андриянову. – Не правда ли, Борис Александрович?

– Так точно! – оторвался от панорамы начарт. – Дивизион выполняет стрельбы с открытой огневой побатарейно. Поражение целей по нормативам.

– Кто комдив? – Авестьянов приник к нарамнику панорамы, заняв уступленное Андрияновым место.

– Дивизионом командует подполковник Эшшольц…

– Николай Карлович? Наслышан, наслышан…

– Он самый, господин генерал-лейтенант. Эшшольц – один из лучших артиллеристов нашей второй армии. На последних армейских соревнованиях занял первое место среди комдивов.

– Остзеец? – поинтересовался Авестьянов. Про артиллерийские соревнования, прошедшие в середине марта он уже знал от Колохватова. Интересно, как пишется фамилия Эшшольц на немецком? Eschscholtz? Фамилии, как известно, под правила не всегда подпадают.

– Никак нет, не остзеец, – ответил Андриянов. – До гражданской жил в немецкой колонии в Таврии.

Местность в панораме выглядела как лунный пейзаж. Земля ещё не покрылась травяным ковром, ни деревьев, ни других ориентиров. Все холмы и неровности давно срыты и перепаханы снарядами. Ориентирами при корректировке огня служили реперные разрывы старых шрапнелей. В километре левее от дивизиона мелькали ало-красные трассеры 37-мм зениток, батареи зенитной роты упражнялись в настильной стрельбе по движущимся мишеням. Артполк в это время очередной раз менял позиции.

– Передайте Эшшольцу мою похвалу, Борис Александрович.

– Есть, передать похвалу! – щёлкнул каблуками Андриянов и вновь занял место у стереотрубы.

Авестьянов покинул артиллеристов и едва не столкнулся с Колохватовым, обменявшись с ним междометьями и улыбками.

– Прибыл эскадрон, господа! – возбуждённо объявил ввалившийся на НП адъютант Комелева.

– Вольная птица принеслась… – прошептал Григорий.

– Кто принеслась? – спросил Колохватов.

– Это я о своём, Нестор Иванович, не берите в голову… С утра хочу на это чудо расчудесное посмотреть.

– На кирасы? Мне этими кирасами все уши прожужжали.

Эскадрон кирасир приближался к НП во взводных колоннах. Издали ничего примечательного в нём не было – с виду обычные кавалеристы в полевой форме. Однако чем ближе подходил эскадрон, тем заметней становилось отличие от остальных конников. Собственно, отличие и было всего одно – непривычный вид защитных шлемов, делавших головы непропорционально большими. Не то чтобы совсем уж, но визуально заметно. Если не обращать внимания на шлемы с опущенными на лица броневыми личинами с широкими прорезями для глаз – для удобства обзора, конники ничем внешне не отличались от тех же улан. Те же АВС-36 или АФТ-34 за спинами, те же шашки, те же укороченные шинели. Но под шинелями скрывались тяжёлые кирасы, запущенные в серию сразу на двух заводах: на петроградском механическом и ижевском механическом.

Подхода эскадрона, помимо Авестьянова и Колохватова, дожидалось дивизионное начальство во главе с Комелевым, прибывшие на НП командир 36-й кавбригады генерал-майор Санников, его наштабриг полковник Сейфулин и командир 40-го кирасирского полка фон Шейдеманн.

Эскадрон поравнялся со стоявшими в линию штабными машинами, построился в две взводные шеренги и застыл. Вернее застыли кирасиры, ещё не остывшие после долгой скачки кони переминали ногами и пряли ушами. От строя отделился ротмистр и направил коня навстречу подходящему фон Шейдеманну.

– Эскадрооон! Смирр-НА! – скомандовал ротмистр с отмахом шашки. – Господин полковник, первый эскадрон первого дивизиона прибыл с учебного броска. В ходе броска выполнены третье и четвёртое тактические упражнения. Личный и конный состав налицо.

– Здорово, братцы кирасиры! – поприветствовал фон Шейдеманн.

– Зрав…! жла…! гос…!…ковник!!! – громыхнул эскадрон.

– Вольно.

– Вольно! – продублировал ротмистр.

– Тиверцев, ко мне, – распорядился полковник. – Ротмистр, жду ваши замечания по эксплуатации кирас. Подробные замечания, ни единой мелочи не упустить. Рапорт предоставить не позднее двенадцати ноля. Эскадрону вернуться в расположение полка.

– Эскадрооон! В походную колонну! Первый взвод вперёд! Четвёртый замыкающий! Дистанция – два корпуса! Рысью… марш!

К полковнику в это время выехал штаб-майор Тиверцев, за ним следом в седле пошатывался инженер Сахно, видимо с непривычки 70-ти километровый бросок сказался на нём не лучшим образом.

…Навес для демонстрации был загодя построен из вкопанных столбов, поверху набиты перекладины, на которые легла натянутая масксеть. Внутри навеса расмещались сколоченные на скорую руку столы и скамейки, у одного из столбов на гвоздь был повешен развёрнутый плакат из плотного ватмана с цветным рисунком кирасы и тактико-техническими характеристиками. Скамейки заняли собравшиеся офицеры, в демонстрационном углу навеса медленно расхаживал инженер 3-го класса Сахно, чин которого в переводе на военный был равен майору. Табурет, приготовленный специально для инженера, остался не востребован, Сахно просто не мог сидеть, после конного броска он испытывал боль в бёдрах и седалище. Во время лекции он то и дело вышагивал из стороны в сторону, иногда приглаживая встопорщенные усы, рассказывал хорошо поставленным лекторским голосом о новой кирасе и об истории её создания.

Касательно истории Авестьянов не услышал ничего нового, но тем не менее слушал как и все присутствующие внимательно. А начиналась история означенной кирасы в 1905 году с изобретения подполковником инженерных войск Чемерзиным особого сплава из которого он изготовил свой знаменитый панцирь. Секрет сплава таился в хромоникелевой стали и производился он при высокой температуре и под гидравлическим давлением с добавлением в поры ванадия, иридия, платины и серебра, в результате чего получалась большая тягучесть и твёрдость металла. Пуля Маузера не пробивала полумиллиметровую пластину с расстояния трёх шагов. Самое интересное, что панцири из такого сплава защищали и от контузийного поражения, и от рикошетного поражения – пули плющились и не рикошетили, а само изделие при попадании пули не давало осколков. Проблему свинцовых брызг Чемерзин решил с помощью обтяжки плотной шёлковой тканью. Первые официальные испытания панциря прошли в Ораниенбауме в стрелковой школе в присутствии Его Императорского Величества 11 июня 1905 года, где выделенная для испытаний пулемётная рота вела по нему стрельбу с дистанции трёхсот шагов. Заинтересовалась панцирем и полиция, провёдшая собственные испытания в Москве. Чемерзин изготовил изделия в нескольких вариантах: самый лёгкий весом около 2 килограмм и 250 грамм, самый тяжёлый весом почти 3 килограмма и 300 грамм. Во всех вариантах панцири закрывали туловище полностью. На всех последующих испытаниях была выявлена абсолютная стойкость изделия к пробиваемости пистолетными пулями, а также трёхлинейными пулями винтовки Мосина при стрельбе с дистанции двести, сто пятьдесят, сто, пятьдесят и восемь шагов. Целых семь тысяч панцирей, щитов и шлемов Чемерзина были отправлены в действующую армию в Манжурию. Но свою лепту они так и не внесли, война успела закончиться. Закончиться неожиданным для русской армии поражением, особенно для боевых офицеров, до последнего момента пребывавших в уверенности в скорой победе над истощённой Японией. Уже был подписан странный мир, а эшелоны с резервами всё прибывали в Манжурию, прибывали с резервистами и свежими кадровыми частями, с солдатами поющими весёлые песни.

По непонятной и по сию пору причине панцири Чемерзина не сыграли свою роль и в Великой Войне. Большая стоимость (порядка 1500 и до 1900 рублей) это не тот фактор, которым руководствовалось военное министерство. Причины незначительности применения панцирей до сих пор не ясны. Известно только, что рейхсвер в условиях траншейной войны получил собственный аналог из броневой стали. Германские панцири были куда хуже – зачастую пуля даже не пробивая защиту оказывала огромное запреградное воздействие – ломала рёбра и повреждала внутренние органы. При этом вес германских изделий составлял 20-25 килограмм, что ограничивало их использование только траншейным применением.

Возврат к идеям панцирей произошёл в начале русско-китайской войны, когда инженер КОИ Баженов создал свой первый образец. Уже через полгода первую партию в пять с половиной тысяч кирас поставили в пехотные части действующей армии. Применения тогдашних кирас было вынужденно ограничено окопной войной из-за большой массы 16-20 килограмм. Секреты Чемерзина на много лет оказались утеряны. Но извечная борьба меча и доспеха начала новый виток, опыты по созданию сплава подобного чемерзинскому продолжались с начала тридцатых. И вот наконец в январе 1938 года завершились государственные испытания кирасы Баженова третьего поколения, вес которой составлял 4,1 килограмм, а характеристики защиты были сопоставимы с панцирями Чемерзина. Стоимость же кирасы оставалась по-прежнему высокой, хотя и меньшей чем у "дореволюционного чуда". Из-за легирующих присадок изготовление одной кирасы почти равнялось одной тринадцатой стоимости производства лёгкого бронехода Б-25 "Вихрь", то есть около 930 рублей. В серию кирасы запустили в феврале и по планам на 1938 год они предназначались в первую очередь для гренадёр, диверсионных частей Корпуса Внутренней Стражи и кирасир. Если гренадёр надлежало оснастить в расчёте на шесть дивизий и восемь бригад, то для диверсантов и кирасир требовалось количество для нескольких полков. В общем-то, кирасирских полков в русской армии существовало всего четыре, а нумерация для всех армейских кавалерийских частей была общей. На 1939 год военное министерство запланировало оснастить гвардию и некоторые приграничные пехотные части кирасами третьего поколения. Баженовские кирасы второго поколения снимать с вооружения в ближайшие годы не планировалось.

Последние слова инженера вызвали у Авестьянова тень улыбки. Ещё бы их снимали! Кирас второго поколения в войсках предостаточно, половина гренадёр и гвардии их имеет, а также погранстража и некоторые части войск первого эшелона. За прошедшие годы эти кирасы обошлись военному министерству в весьма круглую сумму. При почти одинаковой стоимости, кирасы второго поколения отличались от демонстрируемой инженером Сахно вдвое большим весом и меньшими защитными характеристиками. С расстояния пятидесяти метров они не спасали от контузии от удара трёхлинейной пули, а с пятнадцати шагов пробивались если пуля попадала не под острым углом. Когда инженер озвучил план оснащения новыми панцирями на текущий год, Авестьянов с трудом остался невозмутим. Даже с учётом половинной потребности гренадёрских войск, запланированное количество на этот год внушало трепет. Выходит, военное министерство выделяет на их производство свыше 150 миллионов рублей и это при 480-ти миллионной казённой смете Сухопутных Сил. Цифра Авестьянову показалась несколько фантастичной, а с другой стороны – это капля в море для трёхсполовиной миллионной сухопутной армии.

Инженер налил в кружку воды из стоявшей на столе бутылки с минералкой, быстро выпил и, обведя офицеров внимательным взглядом, произнёс:

– А теперь, господа, прошу ваши вопросы. Возможно кто-то пожелает на себе испытать кирасу?

– А и пожелаю, – вызвался сидящий позади Авестьянова есаул Маренко. – Вы дозволите, Григорий Александрович?

– Что ж… – Авестьянов поджал губы, испытывать кирасу на адъютанте он не хотел. Не хотел по причине не до конца ему самому неясного подозрения в ненадёжности заявленных Сахно характеристик. Но запрещать он не посмел, это стало бы оскорблением гордости есаула. – Ступайте, раз уж имеете желание.

Маренко вышел к столу с улыбкой. Быстро надел поверх черкески протянутую плотную подстёжку, затем облачился в кирасу. Подождав пока Сахно затянет и застегнёт все ремни, повернулся к офицерам.

– Я готов, – улыбнулся он. – Можно палить.

Инженер в это время передёрнул затвор кем-то переданной ему драгунки и задом отошёл на несколько шагов.

– Внимание, господа, выстрел произвожу с дистанции десять шагов.

Он быстро вскинул карабин и выстрелил есаулу в грудь. От удара Маренко покачнулся, судорожно вздохнул и с совершенно просветлевшим лицом ощерился во весь рот.

– Синяк теперь обеспечен… – сказал кто-то из офицеров.

– Чёрт возьми, он даже не шлёпнулся! – удивился фон Шейдеманн.

Весьма довольный полученным эффектом, Сахно отложил карабин и возразил на первую реплику:

– Господа, синяка может и не быть вовсе. Прошу поверить, на себе самом пробовал.

– А из ДШК если влупить?

Авестьянов обернулся. Кажется это была шутка и ляпнул её подполковник из штаба 36-й бригады. Наштабриг погрозил ему кулаком под смешки окружающих офицеров.

– Если вопросов к господину Сахно по существу не имеется, – объявил Авестьянов, – демонстрацию предлагаю закончить. Так что, господа офицеры?

И вопросы посыпались как из рога изобилия. Авестьянов размял пальцами папиросу, дунул в мундштук и подкурил. Следом за ним защёлкали зажигалки остальных офицеров. Спокойствие инженера Сахно покинуло уже спустя пару минут, часть обрушившихся на него вопросов была довольно каверзная.

Загрузка...