Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 11

Пожар остался позади — насколько применимо это слово к остову дома, еще дымящемуся за спиной. У спасенных тряслись руки, выдавая пережитый животный ужас перед перспективой сгореть заживо. Огонь сам по себе — стихия вполне логичная: жар, удушье, бестолковая беготня с ведрами, треск выбиваемых дверей. Настоящая мерзость накрывает позже. Стоя на мостовой, провоняв гарью и хватая ртом воздух, судорожно пытаешься свести воедино разрозненные факты: кто выжил, кто обгорел, кто из зевак уже помчался разносить сплетни. Приехали и пожарные со стражами порядка.

Укрывшись в чудом поданной карете, Элен закутавшись в темный плащ, сверлила взглядом одну точку. Копоть на виске, смазанная сажа на щеке и прилипшие ко лбу пряди стерли привычный образ блестящей хозяйки салона. Парадоксально, но эта неприглядность обнажала в ней живого человека.

Прошку я уже отправил домой в сопровождении Давыдова и Толстого. Со мной остался хмурый Ваня. Он был среди слуг, в карете, когда все это началось, поэтому нервничал, что не смог за мной уследить. Но тут уж ничего не поделаешь, со мной был Толстой.

Поудобнее перехватив трость я подошел к дверце.

— Надо уезжать, — глухо произнес я. — В мое поместье. У меня тихо, лишних глаз нет.

Подняв голову, она посмотрела на меня.

— Нет.

— Это самый лучший вариант.

— Исключительно для тебя.

Фраза прозвучала беззлобно. Возражение застряло в горле. Я все время забываю про эту сословность. Для молодой дворянки с сомнительной репутацией ночевка в холостяцком поместье губительна, светская молва сожрет ее.

Элен с нажимом потерла лицо, словно стирая из памяти минувшие часы.

— К отцу, — уронила она после паузы. — Придется ехать туда.

Выбор из двух зол?

— Как скажешь, — недовольно проворчал я. — Едем к отцу.

Она прикрыла глаза, полностью передав мне управление процессом.

Забравшись внутрь, я опустился на противоположное сиденье, пока Иван карабкался на козлы. Вожжи схватил слуга Элен, который был свидетелем моего «перформанса» у двери. Экипаж дернулся. Колеса закрутили по мостовой. За стеклом поплыли фасады и тусклые фонари.

Тесное нутро кареты быстро нагрелось, пропитавшись въедливой гарью. Мечта о тазе с холодной водой и минуте покоя была недостижимой роскошью.

Элен хранила молчание. Смотря в окно, спутница крепко сцепила руки на коленях. Ее тонкие пальцы казались беззащитными.

Раньше мне не доводилось видеть ее в столь разобранном состоянии. В собственных интерьерах она привыкла существовать напоказ. Оголенная искренность обескураживала, заставляя меня чувствовать себя крайне неуютно.

— Тебе плохо? — нарушил я тишину.

Повернув голову, она ответила деловитым тоном:

— Надышалась дымом. Раскалывается голова, саднит горло. Заживет.

Так рапортуют врачу.

— Жалеешь о доме?

Вымученная усмешка стянула бледные губы.

— Исключительный талант — задавать прямые вопросы в столь подходящее время.

— Страдаю таким, да, — хмыкнул я.

— Разумеется, жалею. Надо быть сумасшедшей для иного отношения.

После небольшой паузы ее голос зазвучал жестко:

— Только проблема в другом.

Я вопросительно приподнял бровь.

— Дом — это дерево, шелк, венецианские зеркала да фамильное серебро. Все это подлежит восстановлению. Суть кроется в самом факте: кто-то решил, что имеет право прийти ко мне с огнем. Я слышала что сказал граф…

Отворотившись к окну, спутница продолжила:

— Завтра начнется паломничество сочувствующих. Послезавтра повалят с расспросами. К концу недели весь свет будет со смаком пережевывать подробности, причем расстараются в первую очередь те, кто мирно спал в своих постелях на другом конце города.

— К концу недели? — хмыкнул я, машинально поглаживая большим пальцем спину саламандры. — Ты сильно недооцениваешь проворность петербургских сплетников. К завтрашнему вечеру история обрастет тремя версиями, к утру — пятью.

Ее лицо впервые озарилось искренней, хотя и слабой улыбкой.

— Благодарю. Ты умеешь поддержать.

Я пожал плечами.

— Прости. Зато честно.

— Потому и благодарю.

Вновь установившаяся тишина оказалась комфортной. Каждый переваривал собственные мысли. Наблюдая за Элен, я мысленно отдавал должное ее выдержке. При всей своей склонности дергать за ниточки чужих эмоций, эта женщина держала удар поразительно стойко.

Городской пейзаж постепенно светлел. Выползали ранние извозчики, загромыхали первые подводы, со скрипом отворялись тяжелые ворота.

Привычный образ Элен — полутьма, мерцание свечей, тонкий аромат духов — неразрывно связывался с ее салоном. Изгнанная из своей стихии, она возвращалась в родительское гнездо под давлением дворянских правил.

Как только карета свернула на нужную улицу, атмосфера переменилась. Особняк графа подавлял монументальностью и строгостью. В таких дворянских гнездах обитают по инерции, подчиняясь нерушимому укладу.

Окинув взглядом отчий дом, Элен тяжело выдохнула, словно получив короткую передышку перед новым витком светской осады.

Выбравшись наружу, я подал руку. Спутница оперлась на нее.

За дверями мелькнул огонек свечи — прислуга уже гремела засовами.

— Составишь мне компанию? — спросила она, не отрывая взгляда от медной ручки на створке.

Интонация начисто исключала возможность отказа.

— Разумеется, — отозвался я.

Дверь отворил престарелый лакей. Даже пушечный выстрел вряд ли заставил бы этого человека согнуть спину. Признать Элен ему удалось не сразу — короткая заминка, шаг в сторону и поклон:

— Сударыня…

Идеальная выучка. Болтливость прислуги в подобные ночи исключается.

Зайдя внутрь, я окинул взглядом прихожую: темное дерево панелей и тусклая бронза. Никакого намека на нищету или запустение. Местные вещи служили десятилетиями, презирая быстротечную моду.

На этом патриархальном фоне резко выделялись следы явно недавнего вмешательства. Светлое пятно свежей штукатурки, врезанный у плинтуса кусок нового паркета, блестящая медная труба у самого основания стены. Сработала профессиональная привычка мастера подмечать малейшие изъяны. Видимо, пережив историю с болезнью Николя, граф пустил под нож старинные интерьеры и вложил изрядный капитал в ликвидацию сырости. Порой неровный мазок алебастра говорит о хозяине больше пыльного генеалогического древа. Ради спасения наследника он без раздумий разворотил половину родового гнезда.

А вот и он. Одет с иголочки. Не спал?

Элен пошла навстречу отцу:

— Мой дом сгорел. Придется остаться у тебя на несколько дней.

Вот так, просто констатация свершившегося факта.

Граф приблизился, лицо его осталось каменным. Подобную строгость в нашем отечестве регулярно путают с обыкновенным бессердечием. Подлинное равнодушие всегда оценивает масштабы грядущего скандала. Этот же старик цепким взглядом ревизора прошелся по рукам дочери, оценил бледность лица и мазки сажи на платье, скрупулезно проверяя анализ того, что видел перед собой.

— Сильно пострадала? — глухо обронил он.

— Заживет.

Сместив фокус внимания, хозяин дома уставился на меня.

— Вы, сударь, взяли на себя труд сопровождать мою дочь?

— Именно так. Изначально я предлагал укрыться в моем загородном поместье. Элен рассудила, что возвращение в отчий дом окажется более благоразумным шагом.

Легкий прищур выцвевших глаз мне не понравился. Но мне было все равно, пусть знает, что ей есть куда идти.

— Благоразумным, — эхом отозвался он. — Безусловно. Ульяна! — бросил он возникшей рядом горничной. — Глинтвейну неси в комнаты барышни.

Вздрогнувшие ресницы Элен выдали всплеск эмоций. Девичья спальня, вопреки годам отчуждения, дожидалась хозяйку. Покои избежали участи стать пыльной кладовой. Родовое гнездо хранило память о непокорной дочери бережнее, чем пытался продемонстрировать его суровый владелец. Неожиданно, однако. А старик-то не так прост, оказывается.

Служанка средних лет всплеснула было руками, однако мгновенно задавила испуг. Подхватив Элен под локоть, она набросила на худые плечи шаль. Воспитанная дворня прекрасно чувствует грань, за которой сочувствие превращается в назойливость.

Элен бросила в мою сторону благодарный взгляд, потом перевела его на отца и нахмурилась.

Физический ресурс Элен стремительно иссякал. Железное упрямство, державшее ее в тонусе последние часы, окончательно испарилось, уступив место сокрушительной усталости. Мягко приобняв хозяйку, горничная повлекла ее к ступеням.

— Пожалуйте наверх, сударыня.

Остановившись у лестницы, графиня бросила через плечо:

— Мне нужно лечь. Разговоры подождут.

— Разумеется.

Последний взгляд достался мне.

— Благодарю вас, Григорий.

Знакомая интонация, металлическая.

Я вежливо поклонился.

Она медленно побрела по ступеням. Провожая взглядом ссутулившуюся спину, я немного расслабился.

Тем временем внимание графа было приковано ко мне.

— Извольте назваться.

Я сдержался от колкостей, вот не нравится он мне — что поделать.

— Григорий Пантелеевич Саламандра.

Физиономия вельможи сохранила каменное выражение, присущее людям его круга.

— Наслышан, — процедил он. — Признаться, я предпочел бы совершенно иные обстоятельства для нашего знакомства.

— Целиком разделяю ваше сожаление, граф.

Уголок его рта едва заметно дрогнул в подобии усмешки.

Скупым жестом хозяин пригласил меня в смежное помещение. Компактная гостиная дышала уютом: зев камина, глубокие кресла, тяжелый книжный шкаф. Со стены взирала спокойная дама лет сорока. Вероятно, давно почившая супруга графа. Занять столь почетное место в кабинете могла только безвременно ушедшая, искренне любимая женщина.

Дождавшись момента, когда я войду внутрь, старик обронил:

— Я перед вами в неоплатном долгу, сударь.

— Оставьте. Пустое.

— Отнюдь, — веско возразил он. — Такие долги тяготят мою натуру.

Беседа свернула в прагматичное русло. Отец Элен хотел отдариться за то, что привел Элен. Не знаю, что он там себе нафантазировал, но перечень предложенных благ впечатлял: личный лекарь, свежий экипаж, солидный денежный кредит и любая мыслимая протекция. Граф пытался работать привычными ему рычагами.

Полученные предложения были мной вежливо отклонены. Мой отказ вызвал у графа сдержанное уважение. Аудиенция завершилась взаимным признанием статусов. Старый аристократ убедился в моей надежности. Для меня же окончательно прояснилась роль этого мрачного особняка — безупречный щит для погорелицы. Вполне достойный итог для одной бесконечно долгой ночи.

В этот момент с грохотом распахнулась дверь. К нам вихрем ворвался Николя. Всклокоченный со сна мальчишка излучал отчаяние и надежду.

— Элен здесь? — выдохнул он, проигнорировав любые приветствия.

— В своих покоях, — немедленно отозвался отец.

Юноша рванул к лестнице с проворством испуганного ребенка. Со второго этажа донесся голос Элен, перекрываемый сбивчивой речью брата. Следом раздался странный, надломленный звук — смесь истеричного смеха и сдавленных рыданий. Разбирать слова не требовалось, интонации говорили сами за себя.

Граф устало вздохнул.

— Мальчик питает к ней глубочайшую привязанность, — обронил хозяин.

Бесцветный голос идеально гармонировал с каменным лицом. Вот, наверное, из-за этого я и не выношу этого человека. Мужчины подобной закалки физически не способны обсуждать чувства, даже оставшись наедине с зеркалом.

Я промолчал. Моя миссия подошла к концу.

Коротко поклонившись хозяину, я произнес:

— Оставляю Элен в надежных руках.

Старик ответил:

— Безусловно.

Короткое согласие фиксировало передачу полномочий.

Попрощавшись, я зашагал к выходу. Сверху продолжали доноситься приглушенные голоса. Под сводами особняка пульсировала сложная, изломанная, обремененная грузом прошлых обид семья.

Покинув особняк графа, я вдохнул утренний воздух. Столичная утренняя суета жила собственными интересами, демонстрируя полнейшее равнодушие к недавним чужим трагедиям.

Устроившись на сиденье подогнанного экипажа, я скомандовал Ване править к дому.

С первым же скрипом колес державшая меня на ногах горячка обернулась тяжелой дурнотой. Тело жаждало неподвижности, пока воспаленный мозг продолжал по инерции прокручивать обрывки пережитого. И все же я умудрился провалиться в дремоту, которая закончилась у ворот моего поместья.

Тяжелая карета вкатилась на мою территорию. Позади остались чужие интриги, выжженные своды и высокомерные графы.

Дворовая челядь заметила наш экипаж заранее. Покинуть нутро кареты оказалось задачей не из легких. Мышцы отяжелели, суставы отказывались повиноваться. Распахнувшаяся парадная дверь выпустила на крыльцо Анисью. Женщина кубарем скатилась по ступеням и судорожно вцепилась в мой рукав.

— Слава тебе Господи… живые… — ее голос мгновенно потонул в искренних, безудержных рыданиях.

Подобный накал эмоций выбил меня из колеи.

— Ну-ну, Анисья… будет, — пробормотал я, прекрасно осознавая нелепость собственного тона.

Продолжая мотать головой, она всхлипнула:

— Дворовые принесли вести о поджоге… сказали, вы туда кинулись… а сына оттуда бесчувственным вынесли… Господи, думала, обоих в одночасье сгубило…

Мне стало неловко. Для меня эта вылазка являлась сугубо практической задачей: вытащить собственного ученика из огненной ловушки. Иной вариант развития событий попросту не рассматривался. Зато в глазах Анисьи мое благополучное возвращение вместе с подопечным выглядело подлинным спасением половины ее собственного мира.

Отражать искреннюю привязанность сложнее, нежели отбиваться от салонных комплиментов вельмож или богатых заказчиков.

Осторожно взяв женщину за плечи, я сменил тему:

— Прохор где?

— В малой комнате почивает. Дурень еще заходится кашлем, а сам все выпытывает о вашем возвращении.

— Значит, оклемается.

— Оклемается, — выдохнула она, роняя тихие слезы облегчения.

Прихожая обдала нас блаженным теплом и духом натопленной печи. После ядовитого угара чужих руин этот домашний букет расслаблял похлеще душа после тяжелой работы. Я прошел в комнату своего ученика.

Вопреки наставлениям, Прошка бодрствовал. Плотно закутавшись в одеяло, взъерошенный мальчишка упрямо сверлил взглядом дверной проем.

При виде меня он попытался вскочить с лавки.

— Живой, мастер?

— А были сомнения? — отозвался я, опираясь на трость.

Мальчишка виновато дернул плечом.

— Знал, что невредимым выберетесь.

— Ложись уж, — прикрикнула Анисья

Прошка отозвался тяжелым кашлем. Парень изрядно наглотался едкой гари. Подойдя к нему, я придирчиво его осмотрел, потрогал лоб, заглянул в слезящиеся глаза.

— Голова кружится?

— Самую малость.

— Малость — это уже излишек. Предписываю строгий постельный режим.

Отсутствие привычных препирательств служило доказательством его плачевного состояния. Здоровый Прошка непременно попытался бы прорваться к верстаку, доказывая собственную неуязвимость. Нынешний же пациент натянул одеяло до подбородка и отвел потухший взгляд.

Я потрепал ученика за кудри и приказал спать. Сам же направился в гостиную. Выставляя на стол дымящуюся кружку с травяным отваром, Анисья сияющими глазами смотрела на меня.

— Прикажу немедленно греть воду для бадей, — распорядилась она. — Следом извольте отужинать. Лица на вас нет, смотреть боязно.

— Ты преувеличиваешь, — хмыкнул я. — Моя привычная физиономия выглядит страшнее.

Короткий всхлип кухарки плавно перетек в искренний смех, сбросив напряжение.

Опустившись на стул, я впервые за минувшие сутки позволил себе по-настоящему расслабиться. Настало время отпустить натянутые вожжи контроля и просто дышать. Прохор спасен. Анисья хлопочет по хозяйству. Иван отводит лошадей. Черное пепелище навсегда осталось в прошлом.

Избитые многочасовым напряжением мышцы нещадно ныли. Отяжелевшие веки смыкались сами собой.

Сидя в безопасности собственного дома рядом со спасенным учеником и его матерью, я только сейчас понял, что мог потерять Элен.