Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 12

Утром я проснулся с гадким чувством. Физически, как ни странно, все было еще терпимо: руки-ноги на месте, голова не раскалывается. Зато внутри поселилась пустота. Вчерашний день вымотал меня. После подобного марафона за ночь не восстановишься. Просто лежишь с закрытыми глазами, пока в мыслях по кругу вертится одно и то же.

К завтраку я спустился, тяжело опираясь на трость. Умыт, одет, причесан — фасад отштукатурен на совесть. Тем не менее за этой благополучной вывеской скрывалось желание получить крепкого чаю, минут десять не слышать ни звука и не принимать решений сложнее выбора между джемом и сливочным маслом.

У окна сидела Варвара. С чашкой в руках она выглядела настолько умиротворенно, что любая комната рядом с ней невольно становилась уютнее. На скатерти уже разложена еда: пузатый чайник, свежий хлеб, масло, сыр, миска с вареньем, кофейник и яйца в серебряных рюмках. Дом дышал обычным утром, отчего на душе чуть полегчало.

Стоя на пороге, я выдохнул:

— Рад вас видеть, Варвара Павловна.

Варвара ответила едва заметной улыбкой.

— Доброе утро, Григорий Пантелеевич. Решила, что если не приеду сама, вы сегодня либо не спуститесь вовсе, либо будете мрачно пить чай в одиночестве, проклиная несправедливость мира.

— Мрачно пил бы, чистая правда.

— Вот видите. Значит, приехала не зря.

Я устроился напротив. Мне кажется, она намеренно вела себя так, будто ничего особенного вчера не произошло. Тонкая работа. Любой другой обыватель уже засыпал бы меня градом расспросов: как пацан, что с девушкой, кто виноват и что теперь будет. А Варвара придвинула мне чашку, сама налила чаю и произнесла:

— Сначала выпейте. На вас лица нет.

— Прекрасное начало дня, — проворчал я.

Обхватив чашку обеими руками, я сделал первый глоток. Горячая жидкость медленно возвращала человеческий облик. Забавно, насколько мало порой нужно для счастья. Достаточно крепкой заварки и деликатного собеседника, не лезущего в душу.

— Я вам за эту тактику еще не раз спасибо скажу, — пробормотал я.

— За чай?

— За умение не устраивать допрос с пристрастием.

В ответ раздался смешок.

— Знакомы ведь не первый год. Начни я с утра обсуждать дела, вы бы либо сбежали, либо принялись язвить из чистого упрямства.

— Второе вероятнее.

— Вот именно.

Ломоть хлеба с маслом пошел отлично, за ним последовал второй. Туман в голове начал постепенно рассеиваться. До полного просветления было далеко, зато реальность перестала бесить одним фактом своего существования.

— Алексей Кириллович просил передать приглашение на чай, — обронила Варвара с такой небрежностью, будто комментировала погоду.

— Прямо отлегло, — хмыкнул я. — А я-то грешным делом решил, что это ваша личная инициатива. Выходит, грамотно расставленная семейная мышеловка.

— Исключительно семейная. Супруг заявил, что если в ближайшие дни не почтите нас присутствием, он спишет это на скверный нрав, испорченный славой и деньгами.

— Наглая клевета. Мой скверный характер сформировался еще будучи подмастерьем.

— Передам ему слово в слово. Тем не менее его это не разубедит, уверена.

Искренне фыркнув, я поймал себя на мысли, что был бы не против с ним встретиться.

— Значит, выбора у меня нет.

— Никакого. Разве что решитесь нанести открытый удар по нашему гостеприимству.

— Упаси боже. Мне и текущего списка врагов хватает.

Варвара смерила меня изучающим взглядом. На секунду мелькнула мысль, что сейчас все-таки сорвется и спросит про вчерашнее.

Обошлось. Умнейшая женщина.

Отщипнув кусочек сдобы, она плавно перевела тему:

— Кстати, о вещах действительно важных. Что вы думаете о нынешней моде на тончайшее ювелирное плетение?

— Считаю, что добрая половина дам таскает на шее металлических уродцев.

— Вот как, — удовлетворенно кивнула Варвара.

Внутри потихоньку просыпался интерес. Ремесло действовало на меня безотказно. Можно валиться с ног от усталости, кипеть от злости или перегореть до состояния выпотрошенной рыбы — однако зацепи меня разговором о форме, металле или эргономике крепежа, и голова сама примется выстраивать чертежи.

— Абсурд ситуации, — воодушевился я, — в том, что недостаток мастерства выдают за утонченность. Чем вещь непрактичнее, тем «изящнее» она в глазах людей, никогда ее не носивших.

— Это вы сейчас намекаете на дам или на ювелиров?

— На обе стороны. Одни требуют невозможного, другие с радостью эту халтуру отливают в золоте.

Варвара искренне рассмеялась.

— Прекрасно. Знала, что стоит заговорить о ювелирных делак и вы вернетесь к жизни.

Я хмыкнул.

— Это банальное профессиональное раздражение.

Она улыбнулась. Ощущение, будто полночи мою голову использовали вместо наковальни для чужих бед, растворилось. Беседа о ремесле сработала, сложные вещи снова разбивались на простые аксиомы: если конструкция неудобна, она плоха. Если колье шикарно смотрится только в бархатной коробке, а на человеке превращается в пытку — грош ему цена.

Мы еще немного попикировались о крайностях моды. Обсудили маниакальную тягу к тонкости ради самой тонкости и страсть к тяжеловесной «древности», под гнетом которой женщина выглядит придавленной собственным благородством. Варвара в красках описала браслет одной знакомой, требующий для надевания усилий двух служанок. Я парировал историей о заказчице, неделю щеголявшей со стертыми в кровь ушами, продолжая твердить мантру «зато необыкновенно хороши». На этом мы хохотали уже совершенно искренне.

Варвара заполняла утренний эфир пустяками, целенаправленно вытягивала меня на свет за шкирку, как котенка из-под шкафа. Кстати, что-то Доходяги не видно. Уже неделю не появлялся.

Опустив чашку, я посмотрел на собеседницу:

— Вы ведь все это нарочно.

— Разумеется, нарочно, — спокойно ответила она. — Вас после таких дней категорически нельзя сразу пускать в дела. Вы начинаете кусаться.

— А сейчас?

— Сейчас вы уже почти человек.

— Почти?

— Не обольщайтесь. До окончательного превращения вам нужен еще завтрак и хотя бы одна хорошая шутка.

— Тогда мне придется срочно придумать шутку.

— Не трудитесь. Это вам вредно с утра.

Тут я рассмеялся в голос.

Быстрые, тяжелые шаги в передней не оставляли сомнений в личности визитера.

Американец вошел тихо. Выглядел граф откровенно скверно: покрасневшие глаза, осунувшееся лицо и резкая моторика. Тем не менее, отвесив учтивый поклон Варваре и коротко кивнув мне, Толстой опустился на стул с графской вальяжностью. Посторонних этот контраст неизменно сбивал с толку — скандалист с убийственной репутацией владел светским политесом в совершенстве.

— Доброе утро, сударыня. Григорий Пантелеич.

— Доброе, граф, — отозвалась Варвара. — Выглядите вы так, словно нынешнее утро обошлось с вами крайне сурово.

— Оно еще не успело, — парировал он.

Пододвинутая мной чашка опустела наполовину в один присест. Горячий чай требовался ему исключительно как топливо для поддержания жизнедеятельности, безо всяких мыслей о гастрономическом удовольствии.

— Прошка как?

В дверном проеме нарисовалась Анисья. Услышав знакомый бас, она замерла на пороге, нервно вытирая руки о передник.

— Оклемается, — кивнул я. — Уже тяготится своим положением. Кашляет, сидит еле-еле, зато в глазах так и читается готовность удрать в мастерскую при первой возможности.

Анисья возмущенно фыркнула:

— Я ему так удеру — на неделю забудет, в какую сторону бежать.

Толстой спрятал усмешку в чашке, Варвара едва заметно улыбнулась.

— Следовательно, пойдет на поправку, — резюмировал граф.

Из коридора донесся новый звук шагов. В проеме вырос один из людей графа и вполголоса отрапортовал:

— Ваше сиятельство. У ворот экипаж. Неприметный. Дама желает видеть господина Саламандру.

Мы с Толстым обменялись короткими взглядами. Варвара бесшумно поставила чашку.

— Даже чай допить не позволили, — буркнул я.

На крыльцо мы вышли вдвоем. Посреди двора разместился максимально безликий возок — идеальный транспорт для тайных поручений. Отсутствие гербов на дверцах, темная упряжь, никаких лакеев на запятках. Подобная колымага растворяется в городском потоке, не оставляя зацепок для чужого глаза.

Возница сидел на козлах каменным изваянием. Иван уже занял позицию поодаль, молчаливо сверля экипаж настороженным взглядом, обоснованно ожидая подвоха от любого незваного гостя. Увидев нас, возница соскочил со своего места и открыл дверцу.

На подножку шагнула Аннушка.

Девушка явно торопилась, что и сыграло с ней злую шутку. Край подола зацепился за кованую ступеньку, сапожок предательски скользнул по влажному дереву. Прежде чем я успел среагировать, Толстой рванул вперед. Он подхватил ее на голых рефлексах.

Аннушка мгновенно обрела равновесие; граф столь же стремительно разжал объятия. Весь инцидент уложился в несколько секунд, правда в воздухе повисла неловкость.

Девушка справилась с замешательством первой. Одернув плащ, она поблагодарила графа и вскинула на меня глаза:

— Григорий Пантелеевич, ее высочество требует вашего присутствия.

Толстой никак не прокомментировал ни инцидент, ни само приглашение Екатерины. Обычно Американец заполнял любую паузу дерзкой шуткой, сейчас же словно проглотил язык.

— Прямо сейчас?

— Ни минуты промедления.

Поймав мой вопросительный взгляд, Толстой коротко бросил:

— Поезжайте.

Вполне логично было ожидать, что граф прикажет седлать коня, напросится в попутчики или предложит эскорт. Вместо этого он остался стоять на месте.

Аннушка тем временем отчаянно буравила взглядом пуговицу на моем сюртуке, старательно игнорируя присутствие графа. Все это было очень странно.

Мысленно я хмыкнул. За Толстым числился изрядный список грехов и безумств, впрочем, столь откровенной юношеской робости в его исполнении мне наблюдать еще не доводилось.

— Иван.

Мой богатырь уже шагал к карете.

На крыльцо, кутаясь в шаль, вышла Варвара.

— Очевидно, воронцовский фарфор сегодня останется без вашего внимания, — произнесла она.

— Заверьте Алексея Кирилловича, что манкирую приглашением супротив собственной воли.

— Непременно.

Подхватив плащ и натягивая перчатки, я кивнул Аннушке.

Девушка скользнула в салон.

Заняв место на жестком сиденье, я стукнул набалдашником в пол. Иван ловко запрыгнул на запятки. Сквозь мутное стекло мелькнула Варвара на крыльце и застывшая фигура графа со сцепленными за спиной руками. Мне кажется, что он провожал взглядом не мою персону.

Дорога прошла почти в полном молчании.

Сидящая напротив Аннушка, аккуратно сложив руки на коленях, отвечала исключительно на прямые вопросы. Дело было не в природной холодности, а в крепкой придворной выучке. Если Екатерина приказала доставить меня быстро и без огласки, значит, дорожная болтовня отменялась.

Через какое-то время карета мягко покатилась сквозь Павловский парк. После городской суеты и домашней кутерьмы окружающий пейзаж казался специально сконструированным для усмирения нервов: спокойная гладь прудов и уединенные павильоны, созданные для бесед без свидетелей. Однако, как водится в подобных местах, за идеальным фасадом непременно скрывалась червоточина. Фигуры калибра великой княгини не выдергивают людей спозаранку ради обмена светскими любезностями.

Возница натянул вожжи у дальнего павильона, надежно укрытого плотной стеной деревьев. Выпорхнув наружу, Аннушка провела меня внутрь. Иван остался в стороне, хмуро поглядывая нам в спину.

Екатерина Павловна стояла у окна.

Первым, что бросилось в глаза, было удовлетворение, именно человеческое торжество. В развороте плеч, в посадке головы, в направленном на меня взгляде читался триумф победителя.

— Наконец-то, — произнесла она. — Я уж грешным делом решила, что вы заставите меня томиться в ожидании до заката.

— Никак не смел, ваше высочество.

Ее губы тронула улыбка.

— Я не хотела передавать подобное через третьих лиц, — заговорила великая княгиня. — Вы должны были услышать это от меня лично. Ваш личник… он сработал в точности так, как вы обещали. Сегодня утром я впервые взглянула в зеркало без содрогания. И я категорически не желала, чтобы кто-то другой оказался первым собеседником в этот день.

Во дает. Но ее не изменить. Да и Романовы не из тех, кто терпит посредников в принципиальных вопросах. Ей необходимо было лично зафиксировать мою реакцию, собственноручно сказать то, что она считает особо важным.

— Искренне рад, что украшение сослужило добрую службу.

— Сослужила службу? — Великая княгиня вздернула бровь. — Для человека, вернувшего мне лицо, вы демонстрируете поразительную скромность.

Фраза прозвучала чеканно, без капли женского жеманства. Правда за всем этим крылся нюанс, заставивший меня насторожиться.

Личник сидел не совсем правильно.

Сторонний наблюдатель не заподозрил бы неладного, края личника прилегают аккуратно. Проблема заключалась в том, что я знал эргономику ее посадки. Екатерина держалась с той специфической грацией, которая рождается от физической боли. Микроскопическая скованность шейных позвонков. Едва заметная одеревенелость плечевого пояса. Слишком размеренное дыхание человека, отказывающегося демонстрировать слабость даже неодушевленным предметам.

Стукнув тростью в пол, я подошел ближе:

— Ваше высочество, когда вы снимали конструкцию в последний раз?

Она вскинула подбородок:

— Простите?

— Личник. В котором часу вы его сняли?

Секундной заминки оказалось достаточно для догадки.

— Вы в нем спали.

Она не отвела взгляда. Любая другая барышня отреагировала бы абсолютно по-другому. Екатерина коротко ответила:

— Да.

— С какой целью?

— С той, что я не намерена каждые несколько часов возвращаться в состояние вчерашнего чудовища.

В этом ответе прозвучала вся ее суть, голая воля, которая разрушительна для собственной обладательницы.

Внутри закипела профессиональная ярость на ослиное упрямство, с которым сильные мира сего пытаются дрессировать собственную физиологию.

— Снимайте.

На ее лице не дрогнул ни один мускул.

— Вы выбрали непозволительный тон.

— А вы совершаете исключительную глупость. Снимайте немедленно.

Екатерина вытянулась в струну, хотя секунду назад это казалось физически невозможным.

— Мне не нужны нотации.

— Тем не менее вы их выслушаете. Вы вновь пытаетесь проломить лбом стену там, где требуется трезвый подход.

За спиной едва слышно ахнула Аннушка. Для обитателя дворцовых коридоров мои речи звучали как речи будущего висельника.

Голос великой княгини упал почти до шепота:

— Я не стану срывать лицо всякий раз, оставаясь в одиночестве.

Все ясно. Мертвой хваткой вцепившись в возвращенный облик, она панически боялась даже в темноте спальни остаться один на один со своим увечьем.

— Снимайте, — повторил я чуть тише. — В противном случае я снимаю с себя ответственность за последствия.

Выдержав паузу, она коротко бросила:

— Аннушка.

Фрейлина метнулась к госпоже. В четыре руки они принялись снимать личник. При первом же движении металл зацепил кожу, и я прочитал вспышку боли в глазах Екатерины. Естественно, она не издала ни звука. Еще бы, сестра императора. Любая другая пациентка уже зашлась бы криком. А эта всего лишь побледнела.

Когда края личника наконец отделились от лица, я мысленно выдал трехэтажную тираду.

Картина предстала удручающая. Места контакта воспалены, правая сторона откровенно перегружена из-за смещения оси, один из фиксаторов впился глубже расчетного предела. Пока ситуация балансировала на грани терпимого. Еще сутки подобного спартанского режима — и началось бы ухудшение.

— Беверлей во дворце?

— Ждет распоряжений, — пискнула Аннушка и выскочила в коридор.

Екатерина сидела, уставившись в противоположную стену. Передо мной сидел чертовски сильный человек, загнавший себя в ловушку собственной несгибаемости.

Беверлей вошел стремительно. Одного взгляда на пациентку ему хватило, чтобы надеть маску мрачного триумфатора.

— Я предупреждал, — отчеканил доктор.

— Плохо, что вас не послушались, а ведь обещались, — хмуро ответил я.

Екатерина резко вскинула голову:

— Я не потерплю консилиумов за моей спиной.

Англичанин даже не моргнул, ожидая моей реакции.

— На время сна конструкция снимается, — обратился я к медику. — В обязательном порядке. Без поправок на высочайшие капризы.

— Всецело разделяю ваше мнение, — чопорно отозвался Беверлей.

— Вплоть до применения физической силы со стороны штата камеристок.

— Крайне здравая мысль.

Великая княгиня полыхнула гневом:

— Вы забываетесь, мастер.

— Отнюдь. Я кристально ясно осознаю, с кем имею честь беседовать. И ровно по этой причине рублю сплеча. Если вы продолжите спать в личнике, результатом станет очень плачевным. Воспаление, рана, а может и гниение. И вину за этот провал мы разделим поровну.

Она набрала в грудь воздуха для уничтожающей отповеди. Глаза сузились, губы сжались в тонкую линию. И тут внезапно весь запал испарился.

Вместо приказа о ссылке прозвучал ровный вопрос:

— Какова альтернатива? Прикажете запереться в четырех стенах?

— Текущий личник — исключительно для парадных выходов. Для домашних покоев потребуется иной личник.

Впервые за все утро она посмотрела на меня как обычная женщина:

— Какой именно?

Я поймал мысль за хвост, размышляя.

— Облегченная версия. Сведенная к минимуму масса. Без парадной тяжести и жесткой фиксации. Тончайший каркас, мягкая посадка. Конструкция для комфортного существования, не для великосветских приемов. Вариант для тех часов, когда отпадает необходимость демонстрировать двору железную волю.

Беверлей одобрительно склонил голову.

Кончиками пальцев коснувшись воспаленной скулы, Екатерина тихо произнесла:

— Простите, мастер.

Придвинув к себе чистый лист, я вытащил ручку.

— Это будет достаточно легкая конструкция, удобная для нормального существования. Сможете читать, гулять по комнатам, вести долгие беседы. Вы начнете поворачивать голову без напряжения, а кожа получит необходимую передышку.

Подошедший ближе Беверлей одобрительно хмыкнул. Перспектива медицинского компромисса прельщала доктора сильнее монаршего упрямства.

— Здравый подход, — пробормотал он.

Перо пробежало по бумаге, оставляя первые контуры.

— Убираем лишнюю массу, снимаем нагрузку с несущих креплений. Срежем каждый золотник веса, пожертвуем парадностью ради комфорта. Домашний образ обязан дарить покой.

Взгляд Екатерины прикипел к наброску, хотя на листе пока проступал только смутный скелет будущей конструкции.

— И когда будет готово?

— Довольно скоро, при условии, что вы прекратите играть в воина и позволите живым тканям восстановиться.

Она вскинула глаза. Вспышка гнева угасла стремительно.

— Для человека, обласканного вниманием стольких августейших особ, у вас на редкость скверные манеры.

— Компенсирую их исключительной пользой.

— В этом я уже имела удовольствие убедиться.

Беверлей тактично кашлянул в кулак, маскируя одобрительный смешок.

Постучав ручкой по столу, я резюмировал:

— Повторюсь, этот вариант категорически не годится для светских раутов. Чисто домашняя вещь для закрытых покоев и тех редких часов, когда отпадает нужда в демонстрации власти. Если доверитесь моему чутью, буквально через пару дней вздохнете свободнее.

— Через пару дней?

— При удачном раскладе.

Великая княгиня шумно выдохнула. Она не ожидала подобной скорости.

— Спасибо. Приступайте.

Мне кажется она еле сдержала визг в голосе. Женщины — такие женщины.

Едва уловимый кивок в сторону Аннушки послужил сигналом. Она подошла вперед с небольшим подносом. Подхватив пухлый конверт, Екатерина протянула его мне.

Вскрыв бумагу на автомате, я замер, гипнотизируя содержимое.

Сто тысяч рублей. Векселем.

Не часто я такие суммы разом получаю.

Подняв взгляд от бумаги, я качнул головой:

— Это больше, чем необходимо.

— Принимайте, Григорий Пантелеевич, — произнесла она. — Это еще мало, на мой взгляд.

Вексель перекочевал во внутренний карман сюртука. К подобным гонорарам не привыкают, хотя у меня уже были такие.

— А настоящий подарок я приберегла на десерт, — добавила великая княгиня.

— Звучит угрожающе, — хмыкнул я.

— Прекрасно, — улыбнулась Екатерина, — это оказывает, что деньги не испортили вашу натуру.

На этой реплике криво усмехнулся даже чопорный англичанин.

Мой взгляд вернулся к небрежным штрихам на бумаге. Отвлекающий терапевтический маневр перерастал в реальный проект. Будущая конструкция собиралась в сознании, приобретая объем и плотность. Воздушное, незаметное в обиходе устройство. Изобрести красивую безделушку — задача тривиальная, публика клюет на блеск безотказно. Сложнее создать механизм, возвращающий человеку право на нормальное существование.

Снаружи павильона воздух показался чище утреннего. Возможно, просто рассеялся внутренний туман. Кивнув застывшему у экипажа Ивану, я сел внутрь. Дверца щелкнула, рессоры скрипнули, унося нас прочь от обманчиво безмятежных павловских пейзажей.

Обратный путь воспринимался совершенно иначе.

Накатывал мощный рабочий азарт. В воображении уже создавались детали, подбиралась лучшая подложка, перекраивалась система для максимального снижения веса без потери формы. Настоящий творческий зуд, искупающий абсолютно всё.

Фоном к текущим расчетам пробивалась еще одна мысль.

Пневматика. Именно ее я собирался делать, когда «попал» в итоге на пожар Элен.

Сначала — личник. А после — оружие, которое поможет в Отечественной войне.