Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 19

Спрятанная во внутреннем кармане записка Екатерины жгла грудь.

В зале было много посетителей, Лавуазье с помощницами умело контролировали момент для вмешательства в процесс любования драгоценными украшениями. Странным образом эта суета умиротворяла.

Оказавшись наконец в своем кабинете, я выудил листок и расправил его на столе.

Именно эпитет «могущественные» вносил смятение. Ограничься великая княгиня фактом вражды, удивления бы не последовало. Доброжелателей у меня всегда хватало. Завистники, уязвленные гордецы с феноменальной памятью на мелкие обиды, чиновная гниль, раздраженная моим нежеланием сидеть на отведенном шестке. Добавить сюда дворян, свято уверенных в полезности мещанина до тех пор, пока тот не демонстрирует излишнюю самостоятельность. Эта публика временами даже представляла реальную угрозу. Тем не менее, ради обычного столичного яда Екатерина не стала бы организовывать тайную передачу послания, да еще в столь категоричной форме.

Следовательно, речь о ком-то другом.

Поначалу я попытался пойти по пути наименьшего сопротивления, перебирая в уме личных недоброжелателей. Список вышел длинным и скучным. Одного корежит стремительный рост «Саламандры». Второго бесит мое влияние в кругах, куда людям моего сословия вход заказан. Третий брызжет слюной от того, что его собственная жена предпочитает обсуждать мои изделия вместо его древней родословной. Четвертый вообще злится по привычке на все живое, не укладывающееся в его узкую картину мира. Катишь точно не стала бы марать бумагу из-за подобной мелочи.

Отодвинув листок, я поднялся. Перехватив трость, я погладил большим пальцем голову саламандры на набалдашнике и начал мерить шагами кабинет. Бесцельное курсирование от стены к окну не дало плодов.

Куда ни кинь — всюду выходил клин. Если не мелкая дрянь, тогда кто?

Ювелирный дом «La Salamandre» звучит как полноценный бренд. Вместе со славой приходят большие деньги, грязные слухи и чужое желание присосаться к успеху. В Петербурге хватает дельцов, смотрящих на любое прибыльное предприятие исключительно с позиций поглощения: как использовать, подчинить, откусить кусок пожирнее. Здесь водились зубастые хищники. И все же их аппетиты вряд ли заставили бы сестру императора бить в набат. Из банальной зависти к ремеслу такие слова не рождаются.

Оставалась сама великая княгиня.

Этот расклад выглядел скверно. Оставим в стороне будуарные сплетни, которыми упиваются дуры и экзальтированные юнцы. Сама по себе рабочая связка с Романовой чудовищная ноша. Это масштабная цепь серьезных дел.

Личник. Тверь. Будущий завод. Разговоры ведутся над чертежами и сметами, формируя прочный фундамент реальной власти. Одной только близости к короне достаточно для того, чтобы у кого-то влиятельного нервно заскрипели зубы.

Логика подводила к крайне неприятному выводу.

Екатерина вращается в тех слоях политической стратосферы, которые для меня пока затянуты туманом. Да, я умею читать людей, оценивать их амбиции и страхи. Однако династические интриги империи — совершенно иная вода, житейского ума здесь мало. Требуется впитанная с материнским молоком привычка дышать отравленным воздухом высших эшелонов власти. Следовательно, если она разглядела угрозу раньше меня, причина кроется не в моей невнимательности. Просто я еще не оброс нужной шкурой для игр такого калибра.

Взгляд зацепился за строчки.

Тверские дела? Сам по себе завод вряд ли способен плодить могущественных врагов. Для большинства это просто шумное производство. Истинный интерес представляет грядущий потенциал: механизмы, капиталы, массы людей. Формируется принципиально новая сила. Осознание того факта, что вокруг Екатерины, Кулибина и странного ювелира завязывается промышленный узел, способно здорово напрячь тех, кто мыслит категориями государственных потоков.

Правда, картинка опять не складывалась. О реальных масштабах Тверского проекта знали единицы. Круг посвященных узок, лишних глаз почти нет. Или это лишь моя самонадеянность?

Фигура Кулибина тоже добавляла неизвестных в уравнение. Естественно, сам Иван Петрович не мог желать мне зла ни при каких обстоятельствах. Зато вокруг его машин уже наверняка кружили хищники с длинными руками. Для столичного бомонда старик остается забавным чудаком с игрушками. Те же, кто умеет заглядывать в завтрашний день, быстро сообразят — дело пахнет переделом целых отраслей. Хотя нет, это я мыслю категориями не этого века.

Архангельское? Обычная подмосковная усадьба превращается в укрепленный штаб с потайными ходами, чертежами и доверенными людьми. Сквозь прищур профессионального соглядатая подобная активность выглядит подозрительно. Опять же: масштаб явно не тот для панической записки.

А ночная попытка проникновения в дом?

Трое обычных взломщиков не стоят внимания великой княгини. Правда Воронцову их появление показалось странным. А если эти воры и сегодняшний клочок бумаги — элементы одной картины, который я просто пока не способен собрать воедино?

От подобных размышлений стало неуютно.

Выходило, что разрозненные проекты — «Саламандра», связи во дворце, Тверь, кулибинские механизмы, обустройство базы, уроки с князьями — сливаются в единую, структуру. Подобную концентрацию влияния категорически не переваривают ни завистники, ни власть имущие, ни те серые кардиналы, что привыкли считать будущее России своей частной собственностью.

Ладно, что мы имеем?

Первое: Романова не страдает истеричностью. Ей чужды замашки экзальтированных девиц или дешевых интриганок, нагнетающих туман ради красивой позы.

Второе: упомянутые «могущественные враги» стоят на ступень выше привычной столичной своры.

Третье: удар может последовать откуда угодно, поскольку угроза формируется на пересечении сразу нескольких моих интересов.

Четвертое: она явно обладает инсайдом из высшего света, недоступным моему пониманию в силу разницы в происхождении.

Главная же проблема заключалась в абсолютной безликости противника.

Именно это и бесило. Понятный враг означает понятную работу: можно резать, уклоняться, давить авторитетом или договариваться.

Полдня я занимался в мастерской, пытаясь отвлечься от тяжких дум. А ближе к вечеру я снова оказался в своем кабинете. За окном начинало темнеть. Я придвинул к себе текущие документы.

Бумажную работу никто не отменял, Варвара и так зашивается. Мне требовалось разбирать корреспонденцию, делать выписки, планировать завтрашний день. Хотя сосредоточиться на цифрах вряд ли выйдет — мозг упрямо возвращался к исходной точке.

Предупреждение Екатерины нельзя списать ни на придворный политес. Великая княгиня разглядела нечто опасное.

Тяжелые раздумья окончательно вымотали меня, и я вышел из кабинета и спустился в зал, не до бумаг, в таком состоянии ничего путного не получится.

Девочки-помощницы прекратили попусту шуршать юбками, Лавуазье вытянулась в струну. Верный знак: на пороге появилась птица высокого полета, перед которой улей подтягивается сам собой.

Лавуазье быстро подошла ко мне, немного возбужденная: мадам явно принесла на хвосте первоклассную интригу.

— К вам гости, — обронила она.

— Кто же?

— Петр Николаевич Оболенский. В сопровождении светлейшего князя Платона Александровича Зубова.

О как! Неожиданно. Оболенского я давно не видел, зато Зубов весьма колоритная личность. Я направился в центр зала.

Ожидаемо, Оболенский успел заполнить собой максимум доступного пространства. Его натура требовала постоянного движения и непоколебимой веры в собственную исключительность. Он не глуп, просто его эго всегда бежит впереди паровоза.

Зубов заслуживал более пристального изучения. Я окинул его оценивающим взглядом. Лицо имело жесткие черты, движения — тяжеловесную плавность. Зато взгляд был необычным — глаза человека, пережившего колоссальные потери.

Оболенский немедленно включился в любимую роль:

— Григорий Пантелеевич! — расплылся он в улыбке, отдающей самолюбованием. — Имею честь представить вам светлейшего князя Платона Александровича Зубова. Давно обещал продемонстрировать ему вас и ваш удивительный дом.

Слегка кивнув, я отмерил ровно ту дозу почтения, которую требовал этикет:

— Для меня честь, светлейший князь.

Зубов ответил едва заметным наклоном головы:

— Ваше имя звучит далеко за пределами этого города, господин мастер.

Даже так? Любопытно.

— Смею надеяться, заморские отзывы положительно оценивают мою скромную персону, — парировал я.

В глазах князя мелькнуло одобрение.

— Безусловно.

Оболенский радостно загоготал.

Я взял на себя право ознакомить гостей с ассортиментом ювелирного дома. Делая плавные паузы, я подводил их к витринам, демонстрируя последние работы. Опытный мастер всегда нутром чует, где именно стоит задержать внимание гостя. Оболенский будто фонил на заднем плане, вставляя реплики в духе «я ведь еще тогда заметил» или «сразу разглядел мастерство». Его щебетание служило белым шумом. Умный собеседник фильтрует подобную шелуху машинально.

Зубов сканировал пространство. Внимание светлейшего цеплялось за вышколенный персонал, логику выкладки товара и саму атмосферу заведения. Он оценивал идею «Саламандры», превратившейся из ремесленной лавки, в его воображении, в респектабельный дом.

У витрины с мужскими аксессуарами мы сделали намеренную остановку. Ассортимент здесь ограничивался строгим минимумом — устраивать ярмарочную цыганщину в этой нише возбранялось. Солидному заказчику требуется единственная вещь, сидящая на нем как ладно скроенный мундир.

С темного бархата в мою ладонь перекочевал тяжелый золотой перстень. Глубокий цвет камня, строгая боковая гравировка, открывающаяся взгляду при детальном рассмотрении.

— Взгляните, ваша светлость.

Зубов принял украшение. Кольцо скользнуло на палец. Совпал как физический размер, так и масштаб личности владельца. Я сдержал усмешку от подвернувшегося сравнения.

Повернув кисть под лучами света, князь снял перстень и задумчиво взвесил его на ладони.

— Вещь с характером.

— Ей и положено быть такой.

— Вы предпочитаете тихую роскошь.

— Истеричный крик редко прибавляет золоту цены.

Князь усмехнулся углом рта, оценив формулировку.

— Пожалуй, я его заберу.

Оболенский встрепенулся, пытаясь оседлать волну:

— Извольте, Платон Александрович, я всегда говорил, у Саламандры чутье на людей. Мои прогнозы относительно…

— Бесспорно, — бархатным баритоном перебил его Зубов. — Ваша опека над талантами вызывает исключительно искреннее восхищение.

Фраза прозвучала настолько гладко, что Петр Николаевич так и остался стоять с блаженной улыбкой, упустив тонкую издевку. Я благоразумно сосредоточился на упаковке футляра.

Сделку прервала материализовавшаяся из воздуха Лавуазье. Легким жестом она пригласила нас в соседнюю комнату. Красноречивый косой взгляд в мою сторону, намекал на что-то. Интуиция ее не подвела. За кулисами собственного бизнеса я иногда упускал детали, и сейчас она продемонстрировала свой класс.

Накрытый стол заставил меня удивленно приподнять бровь. Фарфор, тонкий аромат правильно сваренного кофе, а рядом возвышалась горка круассанов идеальной формы, с явно хрустящей корочкой. Подобную выпечку можно смело подавать в самых снобских парижских салонах.

Встретившись со мной взглядом, Лавуазье позволила себе микроскопическую улыбку. Мадам праздновала абсолютно заслуженную победу.

Заметив мою заминку, Зубов одобрительно оглядел сервировку:

— Европейский подход.

— Похоже, дом развивается быстрее, чем я успеваю получать доклады, — шепнул я ей.

Лавуазье скромно опустила ресницы.

Вкус кофе превзошел самые смелые ожидания, а выпечка таяла во рту. «Саламандра» сформировала вокруг себя новую экосистему. Здесь вырос закрытый клуб, где искушенную публику принимают с легкой, почти небрежной роскошью. В столице подобный уровень сервиса стоит баснословных денег.

Оболенский завладел чашкой с видом человека, планирующего погреться в лучах чужой славы. Зубов дегустировал напиток размеренно. Светлейший князь явно приехал изучать саму среду обитания, выстроенную вокруг ювелира, а не самого ювелира.

Разговор за кофе потек на удивление гладко. В присутствии фигур определенного калибра беседа сама прокладывает себе нужное русло. Разумеется, Оболенский немедленно перехватил инициативу. Любая коммуникация воспринималась Петром Николаевичем как ярко освещенная сцена, требующая немедленного бенефиса. Иногда мне кажется, что если бы он не был князем, то точно сколотил бы себе труппу для гастролей в цирках.

— Светлейший князь, — салютуя чашкой, возвестил он. — Вы наверняка наслышаны о нашей механической лихорадке. К слову, Григорий Пантелеевич тоже приложил к этому руку. Решил дать отдых драгоценным каменьям и заняться металлом.

— Это слишком громко сказано, — парировал я.

— Я до сих пор под впечатлением от той самобеглой телеги.

Хранивший молчание Зубов заинтересованно посмотрел на меня.

Я был вынужден рассказать вкратце о том что из себя представляет кулибинское авто. Зубов, кажется, не осознал масштаб задумку, чего я и добивался.

Расправившись с круассаном, Оболенский окончательно погрузился в состояние самолюбования.

— Знаете, как следует окрестить грядущие механизмы? Отбросив иностранную моду, дать им отечественное имя. «Екатерины». Звучит величественно! Сразу указывает на высочайший патронаж.

Я сдержал недовольство и заявил:

— Это исключено.

Собеседник растерянно моргнул:

— Отчего же? Прекрасное название.

— Я бы сказал — отличное. А вот сама идея катастрофическая.

— Вы излишне суровы, — хмыкнул Оболенский. — Это добавит проекту эстетики.

— Избыточная эстетика убьет суть, — припечатал я. — Механизму предписано функционировать. Стоит повязать на него парадную ленту с вензелем, как он станет бесполезной придворной игрушкой.

Кажется, я перегнул. Только что старался придать проекту малый вес в глазах того же Зубова, а в итоге выдал противоположную мысль.

Оболенский захлопнул полуоткрытый рот. Развивать тему я не стал.

Тем более была и более серьезная причина, ведь использование монаршего имени переводит инженерный проект в статус государственной политики, обрастая интригами и завистью. Император Александр испытает сильнейшее раздражение от шагающих по империи машин, служащих живым монументом его амбициозной сестре. Вдобавок, подобный бренд отпугнет реальных дельцов.

Надо отдать Оболенскому должное — инстинкт самосохранения у него работал как надо. Осознав промашку, он изящно сменил пластинку.

— Впрочем, политическое поле нынче и без того перенасыщено новостями, — философски заметил он, возвращая себе светскую вальяжность. — Карта Европы трещит по швам.

Идеальный пас. Князь Зубов медленно отставил фарфор. Как я понимаю, он сейчас в отставке, поэтому колесит по Европе. Оболенский ненавязчиво передал ему слово.

— Границы стираются ежедневно, — подтвердил он. — Голландия окончательно стерта, переваренная империей Бонапарта. Корсиканец поглощает любую территорию, неспособную оказать вооруженное сопротивление.

— После австрийского брака с Марией-Луизой он мнит себя законным родственником всех европейских монархов, — поддакнул Оболенский.

Светлейший пренебрежительно дернул щекой.

— Габсбургская кровь всего лишь обеспечила ему внешний вид для дипломатических раутов. Здравомыслящие политики прекрасно понимают: матримониальные узы перед его аппетитами.

— Наполеон явно лишен склонности к тихой семейной гавани, — усмехнулся я.

— Верно, — кивнул Зубов. — Это очевидно. Правда, озвучивать это в светских салонах остерегаются.

Оболенский согласно помахал головой.

— Северный фланг также преподносит сюрпризы, — продолжил князь. — Августовское утверждение Бернадотта в Швеции заставило многих переосмыслить свое положение. Французский маршал в статусе наследника престола меняет баланс сил. Для Российской империи подобное соседство чревато.

Сделав глоток из чашки, он устремил взгляд сквозь стену, словно разглядывая расчерченную карту континента.

— Южный театр военных действий также далек от умиротворения. Массена прессует Португалию, испанская кампания буксует, вытягивая ресурсы. Бесспорно, французская военная машина все еще сокрушительна. Тем не менее, эпоха стремительных, бескровных марш-бросков миновала. Теперь за каждую пядь земли они расплачиваются обильной кровью.

Я начал теряться в диалоге. Зубов оперировал терминами, которые мне были далеки. Я смутно припоминаю что сейчас происодило в Европе. Вот 1812, вплоть до 15 года, мне был известен, много читал. А все что было «до», еще и в Европе — только фрагментарно, да и то, помнится только что-то связанное с ювелирным делом.

— В политическом искусстве мы достигли небывалых высот, — добавил светлейший. — Жаль только, купеческое сословие терпит от этого убытки. Континентальная блокада душит любые прибыльные начинания. С каждым месяцем финансовая удавка затягивается все туже. Кабинетные реляции полнятся оптимизмом, однако реальные цифры таможенных сборов вопят о катастрофе.

— Шаткость франко-русского союза очевидна даже уличным торговцам, — вставил Оболенский.

Меня откровенно восхищала лаконичность этих формулировок. Внезапно мои сугубо местечковые проблемы приобрели совершенно иной масштаб. Отчетливый запах грядущей бойни просачивался сквозь аромат свежеобжаренных кофейных зерен.

Наша беседа стала слишком непредсказуемой. Оболенский суетливо защебетал о последних петербургских новостях. Постепенно разговор переместился в простую светскую беседу.

Уже через полчаса гости засобирались покинуть мое общество. В прихожей мадам Лавуазье продемонстрировала эталонный сервис. Верхняя одежда, трости и шляпы подавались гостям без малейшей суеты. Именно в подобной учтивости кроется маркер растущего статуса дома.

Зубов задержался на пороге.

— Ошибочно полагать, мастер, будто мой визит продиктован праздным любопытством. Важно реальное дело.

Встретив его взгляд, я уточнил:

— Вы разглядели здесь перспективы для такого дела?

— Я обнаружил здесь порядок, — задумчиво произнес князь. — Товар по нынешним временам эксклюзивный.

Оболенский вклинился в паузу:

— Золотые слова! Мои рекомендации всегда подчеркивали деловую хватку Григория Пантелеевича.

Проводив визитеров я выдержал положенную этикетом паузу на ступенях. Кучер щелкнул кнутом, карета мягко качнулась.

И я, уже собирался вернуться обратно в дом, и вдруг задержался на пороге.

Тело остановилось раньше мысли. Улица перед домом жила самой обычной жизнью, но при этом уже не выглядела обычной.

По другой стороне медленно шел прохожий в темном. Ничего особенного, шляпа, плащ, руки в карманах. Правда шел он слишком медленно для человека, которому действительно надо куда-то попасть. Просто оказался на том самом месте, где его взгляд, если чуть повернуть голову, ровно цеплял бы наши двери.

Я посмотрел чуть дальше.

У дальнего конца улицы стоял экипаж, самый обычный с виду. Возница сидел спокойно, лошади не дергались. Но было в этой картине что-то не то. Экипаж стоял не у дома и не у лавки, не подбирал никого, не высаживал. Просто ждал. Может, и правда ждал хозяина. А может, и нет.

Я перевел взгляд на прохожего — а тот уже пошел дальше.

Неделю назад я, возможно, и не задержался бы на таких мелочах. Мало ли кто стоит на улице, мало ли кто идет. Здесь на каждом углу кто-то кого-то ждет, высматривает, провожает, торгует, шпионит, ворует, скучает. Только после записки Екатерины все это выглядело чуток иначе.

Паранойя, Толя, па-ра-нойя!