Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 16

В лабораторию я спустился глубоко за полночь. Наверху дом давно притих, а в подземелье меня накрыла рабочая атмосфера. Доберусь сегодня до пневматики? Или опять прервут? Полночь же, надеюсь, никто не потревожит.

Я включил лампы и растопил камин. Достал все документы по снайперскому оружию. На столе появились старые эскизы, расчеты, поперечные сечения, пара забракованных схем клапана, набросок насоса… Итак, сейчас у меня итоговая задача: свести все воедино в готовый проект. Рядом белел лист с короткой ремаркой на полях: «8 атм. — маловато будет».

Я опустился на стул.

Верхний лист перекочевал поближе к свету. Насос, массивный цилиндр, система рычагов, а под ними — три варианта стыковки с ресивером. Ниже тянулись столбцы цифр, перечеркнутые и переписанные заново. Заученная наизусть работа внезапно предстала совершенно в ином свете. Они напоминали следы отчаянных попыток вышибить плечом дверь, петли которой изначально были прикручены с другой стороны.

Ручка вывела на свободном клочке бумаги: Давление.

Перо дважды с нажимом прошлась под буквами.

Вся суть крылась именно здесь. Долгие месяцы я старательно пытался обдумывать саму идею пневматики. Иногда приходилось одергивать себя. Дай только волю, и воображение сразу подкинет лубочную картинку: бесшумный ствол, не дающий осечек и копоти. Стрелок-невидимка устраивается в высокой траве, офицеры противника валятся на землю один за другим, так и не осознав причину собственной смерти. Вероятно ли?

Саламандра на трости насмешливо поглядывала на меня.

— Вот именно, — проворчал я в пустоту лаборатории. — Сказка.

На таких сказках люди охотнее всего и сворачивают себе шеи, упиваясь собственными фантазиями. Покопавшись в памяти, можно найти готовое решение из 21 века, провоцируя на немедленное действие. Между «знаю как» и «сделаю в 1810» разверзнется бездна. Отвратительное качество местного металла и примитивные станки. И еще тысячи технологических нюансов.

Перевернув лист, я набросал поверх чистой стороны короткую фразу:

Что из этого я потяну прямо сейчас?

Задачка требовала вдумчивого подхода. Соорудить вундерваффе на дымном порохе? В реальности попытка выточить всё это разобьется о местную действительность. Даже производство приличного пороха потребует создания целого химического института, малейшая грязь или неточность в пропорциях отправят экспериментатора на тот свет. Впрочем, химия — вершина айсберга. Настоящий кошмар начинается в токарной мастерской.

Качественная ствольная сталь. Ровная сверловка. Идеальные нарезы. Жесткая повторяемость размеров. Пуля, входящая со строго заданным натягом. Механизм замка, выдающий стабильный удар без поправок на погоду. А в довесок — нагар, бесконечная чистка, осечки из-за отсыревшей полки и сдуваемые ветром заряды. Теоретически я мог бы всем этим заняться, правда, не мыслил в этом ничего. Пневматика и проще и сложнее одновременно. А главное, она отвечает поставленным мной целям. А с огнестрельным оружием я мог бы забыть все свои проекты. Один только бездымный порох — это риски отправиться в мир иной. Да и невозможно было бы все это совмещать с ювелирным делом. Там задачи стояли бы в разы масштабнее.

Уголки губ сами поползли вверх.

За это я и люблю историю — она бьет по рукам самонадеянных выскочек. До идеи Жирардони тоже додумались не сегодня утром. Австрияки вовсю используют в кампаниях свои знаменитые духовые ружья, и это не ярмарочные пугачи. Многозарядность, съемные баллоны, реальная боевая эффективность. Выходит, ставка на сжатый воздух имеет под собой твердую почву. Отличный фундамент, позволяющий не изобретать велосипед заново.

Чистый лист пошел в дело: ручка размашисто накидала очередной контур оружия с пристыкованным резервуаром. Пальцы просто помогали мозгу структурировать задачу. Важно определить цену вопроса и конкретную тактическую нишу.

Столкнуть пневматику лбом с классическим мушкетом или штуцером может только глупец. У гладкоствола куча неоспоримых козырей: копеечная стоимость, защита от дурака-рекрута, убойность массированного залпа. Нарезной ствол берет точностью и дальностью. Те же британцы не просто так таскают свои винтовки Бейкера — вещь для этой эпохи выдающаяся. Конечно, заряжать её замучаешься, облако дыма выдает позицию стрелка, порох периодически отсыревает. Однако всё это компенсируется тяжелым свинцом, надежностью конструкции и отлаженной тактикой применения.

Что я могу противопоставить этим аргументам?

Ответ чернел на изрисованных листах.

Преимущество кроется в бесшумности. Противник должен сперва споткнуться о труп командира, и лишь затем осознать сам факт обстрела. Подобная скрытность позволит снайперу работать из укрытий, откуда обычный штуцерник после первого же бабаха убегал бы заячьими зигзагами под градом ответных пуль. Пневматика тоже может быть громкой, но не настолько.

Столбик слов быстро лег на бумагу: «Спецотряды егерей. Снайперский террор командования. Перехват курьеров. Снятие дозоров. Отстрел артиллерийских офицеров».

Звучит цинично, да и без рыцарского флёра. Впрочем, реальная бойня всегда по уши в крови и дерьме, это только на штабных картах она выглядит благородной партией. Пытаться втюхать армии очередной усовершенствованный мушкет — дурная затея. В войсках его продолжат забивать стандартным порохом, чистить уставным шомполом и выдавать свою позицию сизым облаком. Смогу ли я нахимичить аналог бездымного пороха? Допустим. Следом придется создавать под него принципиально новую металлургию и конструировать другие стволы. Ошибка в расчетах давления обойдется стрелку в оторванные пальцы, выжженные глаза или снесенную половину черепа. Такой технологический скачок я в одиночку не вытяну.

Зато механика сжатого воздуха мне абсолютно понятна. Газ можно запрессовать в баллон, надежно запереть клапаном и дозировать порциями. Безусловно, штука крайне капризная, обожающая стравливаться через микроскопические щели и наказывать за малейшие огрехи в притирке деталей. В обмен на эти хлопоты стрелок получает чистый ствол, избавление от возни с пороховницами и отсутствие вспышек у самого лица. Вдобавок пневматике глубоко плевать на проливной дождь, туман или мороз.

Щеки свело от широкой, глупой ухмылки. Наверное это забавно: ювелир сидит в подвале и радуется невидимому газу, словно ребенок леденцу.

— Притормози, — процедил я сквозь зубы. — Не все так гладко.

Никакого волшебства не предвидится. Взвод с духовиками не заменит линейный батальон и не остановит кавалерийскую лаву. По пробивной силе сжатый воздух вчистую сливает добротной свинцовой пуле, выплюнутой щедрой порцией пороха. Прошивать насквозь дюймовые доски, крестьянские телеги или земляные брустверы по-прежнему будет огнестрел, и забывать об этом смертельно опасно. Эйфория на войне быстро оплачивается собственной кровью.

Тем не менее, для ювелирной, узкоспециализированной работы идеальнее инструмента просто не существовало. Все же пневматика — грандиозный шаг вперед.

Новый лист занял место по центру столешницы.

Обожаю тот миг, когда мысль перестаёт клубиться туманом и начинает настойчиво требовать бумагу. До этого она изводит тебя, щекочет нервы, кусает за ухо, лишает сна. Затем внезапно спускается на землю и чеканит человеческим голосом: бери ручку, устраивайся за столом и прекращай валять дурака.

На листе появилась верхняя строчка: «80 атмосфер». Чуть ниже — жирный вопросительный знак. Довольно долго я сверлил эту цифру взглядом, точно незваного гостя на пороге: пускать в дом еще рано, игнорировать присутствие уже поздно.

Восемь атмосфер мы уже покорили. Следовательно, разговор переходил из разряда чудес в плоскость банальных математических величин.

Начинать следовало с базовых, почти детских истин.

Я посмотрел на другой эскиз с уменьшенным насосом и увеличенными стенками — можно и так, а можно и по-другому.

Я быстро накидал два цилиндра — внушительный и поменьше — стянув их направляющей стрелкой, никаких изысков. Первая ступень. Вторая ступень. Ход поршня длинный, работа предстоит каторжная, впрочем, итоговый результат поймет даже человек, смыслящий в физике на уровне пробки. На первом этапе забираем порцию воздуха, на втором — безжалостно ее прессуем. Лопатой колодец одним махом не выкопаешь, принцип тут абсолютно идентичный.

Сбоку легла пометка:

Двухступенчатый компрессор.

Стационарная база.

Привод от машины.

Критически важный пункт. Идея соорудить портативную качалку для каждого бойца отправилась на свалку. Солдату и без того хватает тяжестей в походе. Вдобавок любая система высокого давления на дух не переносит полевую грязь, суету и дурную физическую силу. Компрессор обязан жить в тепле и уюте базового лагеря. Поблизости от инструментов, запасных манжет, смазки, верстака с тисками и человека, четко понимающего разницу между травящим штуцером и заклинившим клапаном.

Воображение тут же нарисовало машину Кулибина где-нибудь на постоялом дворе или лесной опушке, надежно укрытую чем-то водоотталкивающим. Может изобрести брезент? Теоретически возможно. Я записал мысль на отдельном листе.

Итак, машина с насосом в полеске, рядом громоздится инструментальный ящик, в соломе покоятся запасные баллоны, двое крепких парней равномерно налегают на рукояти насоса. Картина выходила напрочь лишенной пафоса. Подобная обыденность меня полностью устраивала. Чем меньше геройства заложено в чертежи, тем выше шансы изделия пережить встречу с реальностью.

Следом шли соединения.

Кожа отпадала сразу: с водой она еще справляется, однако воздух под высоким давлением рано или поздно найдет слабое место. Газ вообще тварь на редкость ехидная. Он просочится туда, куда вода даже не взглянет. Микроскопическая раковина, крохотная заусеница на резьбе, халтурная притирка конуса — распишитесь и слушайте издевательское шипение, оплаченное чужим потом на рычагах насоса и вашим личным временем. Требовался исключительно жесткий металл, безупречные конусные посадки и сменные прокладки.

Я записал: медь, свинец, притирка.

Мягкая прокладка изумительно компенсирует капризы старого, усталого металла. Вдавилась, села по месту, обжалась — держит намертво. Ювелиру возиться с таким материалом откровенно приятно, это моя родная стихия. Там, где обычный кузнец махнет рукой, я вооружусь лупой и потрачу пару часов на доводку поверхностей. Раньше подобная педантичность казалась мне старческой причудой. Но это профессиональная деформация, которая грозила стать ключом к успеху.

Очередь дошла до баллона.

Здесь ручка заскользила заметно медленнее. Материал очевиден. Кованая сталь. Индивидуальная выделка. Толстые стенки при скромном внутреннем объеме.

Саламандра на трости одобрительно блеснула на свету. Я прикрыл глаза, мысленно взвешивая предмет в руке. Тяжелый, идеально гладкий, с глубокой нарезкой у горловины. Один вкручен в винтовку. Парочка покоится в ранце стрелка. Основной боекомплект дожидается у компрессора.

На бумагу легли новые строчки: Один резервуар в оружии. Два запасных при себе. Склад на базе.

Вместе с этими стальными цилиндрами на свет рождалась концепция целого спецотряда. Вырисовывалась крошечная мобильная группа, привязанная к технической базе, подобно артиллерийской прислуге возле орудия. Правда, пушка накрывает площади, этим же ребятам предстоит работать точечно. Глубинная разведка, трофейные мундиры, французский говор, подзорные трубы, глазомерная оценка дистанции, выстрел, мгновенный отход, смена лежки, возвращение к насосу. Война, очищенная от барабанной дроби и сверкающих эполет. Война в самом ее циничном проявлении, когда один профессионал выслеживает другого по характерному жесту, профилю или особой посадке в седле.

Я задумчиво потер висок. Идея обрастала мясом, весьма дурно пахнущим мясом. Следовательно, вектор выбран абсолютно верно. А сколько вопросов будет к машине и возможности скрыться? Машина-то не бесшумная. Ладно, об этом потом. Сейчас надо довести до ума пневматику.

Оставался ствол. Классический огнестрел вновь возник перед мысленным взором в качестве немого укора. Добротный ствол — половина успеха любой кампании. Качественная трубка для дымного пороха подразумевает фантастическую выносливость, зеркальную чистоту обработки и способность выдерживать сотни выстрелов в адском температурном режиме, зарастая агрессивной копотью. Пневматическая схема выглядела понятнее. Рабочее давление иное, термические нагрузки отсутствуют. Режим эксплуатации кардинально отличается. Безусловно, кучность по-прежнему стоит во главе угла, канал ствола обязан сверкать полировкой, а нарезы просятся сами собой, хотя и не факт что нужны — это уже на образцах проверим, как и пули. Зато весь этот комплекс задач лежал в пределах моей личной компетенции.

Допустим, я выжму заветные восемьдесят атмосфер, резервуар выдержит, ствол получится идеальным, а пуля полетит строго по заданному вектору. Воздушная винтовка всё равно не станет царицей полей. Грубая пороховая дубина сохранит свое господство там, где требуется сокрушительный удар и стопроцентное пробитие. Крошить телеги, сносить оконные ставни, дробить кости навылет продолжит классический огнестрел. Пневматике предстоит стать скальпелем, тонким шилом.

Эту концепцию требовалось принять всем сердцем, иначе однажды я сорвусь и потребую от системы невозможного.

Я с нажимом вывел: Цель — конкретный человек, подлежащий тихой ликвидации.

Накатившее спокойствие удивило меня самого. Все элементы обрели строгие пропорции. Выбор сжатого воздуха диктовался спецификой задачи, где пороховой выхлоп ставит крест на операции в момент нажатия спускового крючка. Система Жирардони давно подтвердила жизнеспособность подобного оружия. Моя миссия заключалась в другом: доказать, что в умелых руках, опираясь на таланты Кулибина и десяток хладнокровных стрелков, этот инструмент способен парализовать управление целой армией противника.

Я долго созерцал исчерканные листы, пока не уперся лбом в очередную фундаментальную проблему.

Предположим, резервуар забит под завязку требуемыми атмосферами. Первый свинцовый подарок уходит в цель по одной баллистической кривой, второй — по измененной, третий — падает под ноги. С каждым новым выстрелом давление неизбежно поползет вниз.

Выход я уже придумал ранее. Редуктор.

Территория, оставляющая далеко позади ствольные стали и баллистику. Именно здесь слепой, запертый в стальной колбе воздух обязан укротить свою ярость, выдавая строго дозированный импульс при каждом выстреле. Грубая мощь должна трансформироваться в точность. В этом крошечном узле исход решает мастерство филигранной доводки поверхностей.

Склонившись над девственно-чистым участком бумаги, я созерцал пустоту, ожидающую первого штриха. Круг замкнулся. Технологии грядущих веков уперлись в классическую ювелирную работу.

Утверждение этого термина на бумаге словно приглушило звуки в лаборатории. Для здешней эпохи, да и для самой бумаги, термин выглядел чужим.

Огромный резервуар копит энергию, насос ее туда загоняет, ствол направляет пулю. Великолепно на чертеже. В реальности же вся эта красота летит к чертям собачьим при нестабильном давлении. Первый выстрел бьет резко, второй уже ленится, третий живет собственной жизнью, четвертый превращается в гадание на кофейной гуще. Стрелок начинает зависеть от капризов стравленного воздуха, полагаясь исключительно на слепую удачу.

Подобный балаган совершенно недопустим.

Я принялся набрасывать схему, руководствуясь сугубо ювелирным подходом к созданию новой оправы. Прижим, рабочий ход, посадочное седло. Усилие требовалось рассчитать с маниакальной точностью, исключая малейшие допуски на «авось». Бушующее в баллоне давление на выходе обязано раз за разом превращаться в ручную силу. Боец должен верить этому механизму безоговорочно, точно так же, как я доверяю надежности крапанов, зажимая в них бриллиант.

Ручка со стуком легла на стол. Слава создателю, лезть в дебри классического оружейного дела не придется. Металлургия, стандартизация замков, химия порохов — эта бурная река безжалостно перемолола бы одинокого упрямца с подвальной мастерской.

Создание редуктора, напротив, возвращало меня в зону абсолютного комфорта. Микроскопические ходы, зеркальные поверхности, интуитивное понимание усилия на кончиках пальцев. Умение заставить механизм работать на тех мизерных зазорах, которые грубый глаз попросту проигнорирует. Никакого насилия над собственной натурой — квинтэссенция моего многолетнего опыта.

Я отложил лист со схемой редуктора с разных сторон.

Важность винтовки неоспорима — пули, насосы и железо никуда не исчезнут. Однако первоначальный замысел перерос чертежную доску.

Итак, допустим я смог сделать снайперскую винтовку. Теперь вопрос в людях.

Первыми появляются двое: наблюдатель и стрелок. На плечах первого лежат маршруты, приметы, местный говор, пароли, график движения обозов вкупе с излюбленными местами перекуров вражеских артиллеристов. Напарник тем временем сливается с рельефом, терпеливо выжидая появления конкретной мишени. Отработав, двойка растворяется в лесу. Вскоре их сменяют другие — упакованные в трофейные мундиры, сыплющие парижским арго, наделенные непробиваемой наглостью, присущей абсолютно уверенным в своем маршруте профессионалам.

В этой авантюре меня привлекала возможность управлять хаосом войны.

Классическая бойня отличается прямолинейностью: ровные шеренги, барабанный бой, грохот калибров, сизый дым и бесконечные обозы. Масштаб виден за версту, сохраняя иллюзию честного столкновения. Теневая сторона конфликта выглядит иначе. Здесь тысячные маршевые колонны пасуют перед единственным диверсантом, оказавшимся в нужной точке пространства в идеальное время. Одинокий курьер. Скучающий у батареи офицер. Высматривающий позиции наблюдатель. Штабная крыса, завязывающая на себя критически важные нити командования. Достаточно перерезать всего одну струну, чтобы механизм начал клинить.

Взгляд снова прикипел к чертежам.

Люди — самый важный ресурс. Кто в Отечественную войну мог бы выполнить мою задачу? Толстого и его команду пока не трогаем. Я нахмурился, а потом хмыкнул.

Фигнер.

Этот офицер чувствовал нерв боевых действий инстинктивно. Добыча языков, маскировка, наглость, граничащая с безумием. Способность проникать во вражеский лагерь. Фигнер придет к действенной тактике. Его маниакальное желание убить Наполеона, к которому питал он фанатическую ненависть, будет отличным топливом для этого отряда.

Следом на ум пришел Чернышев. Принципиально иная порода, виртуоз салонных интриг, способный из обрывков фраз сплести разведывательную сеть. Оголенный нерв империи. Если Фигнеру спецотряд подарит длинную смертоносную руку, то Чернышев получит всевидящие глаза. Синтез существующих ресурсов с недостающими технологиями переводил проект из категории стариковских игрушек в разряд серьезных геополитических аргументов. Нет, все же Чернышев птица иного полета, ему мой отряд без надобности.

Численность группы следовало жестко ограничить дюжиной бойцов. Превышение лимита неизбежно превратит диверсантов в неповоротливую, шумную толпу. Потребуются сработанные пары стрелков и корректировщиков.

Базу Кулибина предстояло сделать техническим фундаментом. Исключительно суровая армейская необходимость: компрессор, баллоны, ремкомплекты и россыпь запасных деталей, решающих исход операции. Подвижный арсенал. Надежное тыловое сердце, обеспечивающее бесперебойную работу передовых групп.

Устало потерев переносицу, я вздохнул, законы физики и баллистики пижонства не прощают. Пневматика… Ее предел — редкий, точечный шанс дотянуться до целей, недоступных для грохочущего огнестрела.

Впрочем, в текущих реалиях подобная возможность может стать соломинкой, которая перевернет сражения.

Придвинувшись вплотную к столешнице, я отбросил сомнения в жизнеспособности идеи. Концепция дышала. Накатившее следом спокойствие было сродни смирению. Голова наконец-то перестала генерировать сказки о волшебном оружии, высветив впереди узкий, скользкий, чудовищно дорогой маршрут. Абсолютно реальный путь. Да, я не смогу сделать серийный образец, это будет ювелирная работа, и дорогая как крыло Боинга. Зато выполняющая мой замысел. Думаю, юсуповский «отряд» сможет выполнить свои задачи, а, следовательно, откроется простор для моего снайперского отряда.

Бумаги легли в аккуратную стопку, верхним остался свежий набросок схемы.

Идиллию нарушил настойчивый скребок за дверью.

— Да ладно, — хмыкнул я в пустоту. — Только не говори, что ты еще одного притащил.

В щель ввалился Доходяга. Благо без очередных «подкидышей». Он обошел мои сапоги, брезгливо принюхался к запахам масел, после чего воззрился на меня с выражением абсолютного превосходства. Зверюга снисходительно прощала двуногому его неспособность внятно отчитаться о проделанной работе.

— Твоя правда, приятель, — кивнул я коту. — Пахать придется как проклятому.

Усатый моргнул, всем своим видом показывая банальность этого вывода.

Я встал, спрятал папку с чертежами, выключил свет. Под свет свечи мы вышли из лаборатории. Доходяга взял на себя роль конвоира, вышагивая впереди уверенным ночным аллюром. После подвального склепа особняк встречал уютом: половицы мягко отзывались на шаги, где-то вдалеке заливисто храпел лакей.

Возле спальни кот обернулся, проконтролировал точность моего маршрута и первым скользнул в приоткрытую дверь. К Прошке я не заходил, боясь разбудить. Пусть спит после вчерашней раздачи котят. От матери он уже отхватил за то, что нарушил постельный режим, поэтому мне его даже чуток жалко.

Стянув жилет, я тяжело опустился на кровать. Ироничный выдался вечер. Грандиозные размышления о войне нервов, диверсантах и судьбах империй в итоге схлопнулись до габаритов единственной детали. Впрочем, таков фундаментальный закон мироздания: глобальные свершения всегда базируются на сущих мелочах.

Доходяга оккупировал изножье кровати, свернувшись увесистым меховым булыжником. Хотелось принять душ, но усталость взяла свое. Я разделся, и лег в постель.

— Надо баньку построить — шепнул я в пустоту.

Кот дернул ухом, санкционируя предложенный план, и я наконец-то провалился в сон.