Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 15

Утро в доме началось с тонкого и настойчивого писка. Еще спускаясь по лестнице, было понятно, что за ночь кошачье хозяйство окончательно окрепло, и теперь эта орава требует внимания.

Приоткрыв дверь к Прошке, я застал его бодрствующим. Растрепанный, худой, с красными глазами и сползшим на колени одеялом, он сидел в постели. Перед ним в выстланной шалью корзине возились сразу три котенка, и охранял он их с такой серьезностью, словно ему поручили управление целым казенным заведением.

Рядом, подогнув лапы под грудь, возвышался Доходяга — вел строгий надзор.

— Ну, как тут у нас? — спросил я с порога.

Прошка вскинул голову и отчитался:

— Первый поел. Второй спит. Третий опять орет.

Один из пушистых комков и впрямь заходился сердитым воплем. Мелкий, зато с характером. Другой молча возился в тряпках. Третий же дрых.

Заглянув в корзину, я убедился, что Прошка всё устроил как надо. Усатый зверинец выглядел вполне живым, с влажными носами и сытыми животами.

— Сам как? — спросил я.

— Лучше.

— Кашель?

— Немного.

— Голова кружится?

Он слегка поморщился.

— При резком подъеме.

— Значит, не двигайся резко.

Крыть ему было нечем. Мальчишка осторожно погладил самого горластого котенка пальцем по спине. Подобная картина откровенно радовала. Оставив его греть и сторожить пушистую бригаду, я пообещал зайти позже.

В столовую я спускался в приподнятом настроении. На столе дожидались чай, свежий хлеб, сыр и варенье, а у окна Варвара перебирала солидную стопку писем.

— Доброе утро, — улыбнулась она. — Слышала, у вас в доме открылся зверинец.

— Пока ограничились кошачьим отделением, — ответил я, отодвигая стул. — Заведует им Прошка под надзором Доходяги.

Варвара придвинула ко мне корреспонденцию.

— Тут вам и благодарности, и угрозы, и государственные нежности.

— В таком порядке?

— Практически.

Верхний конверт щеголял почерком Беверлея. Знакомый врачебный тон искусно маскировал восторг под старческое ворчание. Новый личник пришелся «в высшей степени кстати». Ее высочество, пребывая в полном восхищении, забросила переписку и беспрерывно крутилась перед зеркалом, всячески препятствуя правильному медицинскому наблюдению. Кожа оставалась спокойной, посадка идеальной. Следовательно, конструкция сработала на отлично, обрекая бедного доктора на общество чрезмерно жизнерадостной пациентки.

Я хмыкнул, перечитывая особенно сердитый пассаж про ее хорошее настроение.

— Что-то интересное? — поинтересовалась Варвара.

— Беверлей страдает. Значит, работа выполнена на совесть.

Она рассмеялась.

— Звучит удивительно убедительно.

— Чистая правда. Когда врач жалуется на избыток оптимизма у больного, значит все хорошо.

Отложив письмо, я мысленно переключился на производство. Удачный образец требовал немедленного перевода в нормальную работу. После завтрака следовало отправить чертежи в «Саламандру» — пусть собирают по макету. При этом походные, бумажные материалы необходимо заменить на плотные аналоги. Вещь должна служить долго. Естественно, я передал Варваре ряд поручений на эту тему.

— Вот за что я вас люблю, — заметила Варвара. — Вы еще письма не дочитали, а мануфактура в голове уже заработала.

— Иначе зачем вообще браться за дело?

Покачав головой и отпив чая, она сменила тон:

— Кстати, Алексей Кириллович велел передать: пришлет конвой, если вы снова пообещаете заехать и пропадете.

— Уже угрозы пошли, — хмыкнул я.

— Это просьба, — улыбнулась Варвара.

— Передайте ему, что я не виноват. Жизнь подкидывает задачи без очереди.

— Я так и сказала. Он резонно ответил, что это не освобождает вас от приличного поведения.

— Какой он у вас строгий.

— Да, за ним такое водится.

Я примирительно развел руками.

— Хорошо. Сдаюсь. Заеду.

— Вот и прекрасно. Иначе он уже начал поговаривать, будто вы зазнались.

— Я не зазнался. Я занят.

— Мужчины всегда так говорят, избегая визитов к обеду.

Спорить с Варварой в подобных вопросах — занятие непродуктивное.

Вскрыв следующее послание, от Кулибина, я окончательно расслабился. Старик уверенно шел на поправку, привычно ругал врачей и грозился к концу месяца удивить. Вдаваться в детали он благоразумно не стал — в этом заключался весь Иван Петрович. От таких новостей даже утренний чай показался вкуснее.

— Кулибин? — сразу угадала Варвара.

— Он самый. Жив, зол и явно что-то затеял.

Последний конверт с имперскими печатями вскрывать совершенно не хотелось. Удобные известия с подобных адресов приходят крайне редко.

Пробежав глазами строчки, я перечитал их еще раз. Императрица Мария Федоровна извещала о своем сегодняшнем визите на урок вместе с великими князьями.

Я положил письмо на стол.

— Плохо? — напряглась Варвара.

— Почетно. А это всегда означает максимальную степень неудобства.

Ее озабоченность имела под собой все основания. Пускать двор в лабораторию — затея изначально гиблая. Рабочее нутро мастера предназначено исключительно для дела, исключая любые светские экскурсии или демонстрацию чудес. Требовался иной подход.

Стрельбище.

Мой полигон отлично поглощал шальные пули и давно перестал быть тайной. Ключевое преимущество скрывалось в другом: сама локация блестяще провоцировала ошибку восприятия. Увидев стрельбище, мальчишки настроятся на громкие залпы и мужские забавы. Тем сильнее сработает урок, посвященный совершенно иным вещам.

Поднявшись из-за стола, я заговорил уже с полной уверенностью:

— Императрица едет, чтобы я дал урок князьям. Я решил, что занятие пройдет у полигона.

— На стрельбище? — переспросила Варвара.

— Да. Пусть заранее вкусят ложной радости. Велим вынести туда столы, стулья, заготовки и ящики с инструментами. Визуально всё должно напоминать подготовку к шумному развлечению. Заодно проверим, кто умеет слушать, а кто явился исключительно ради зрелищ.

Варвара посмотрела на меня тем особенным взглядом, которым заранее жалела людей, попавших под каток моих воспитательных мер.

— Мне уже не по себе за великих князей, — вздохнула она.

— Трудности закаляют, — ответил я ухмыляясь.

Спустя четверть часа во дворе зашумело. Дворовые волокли к полигону верстаки и инвентарь, сооружая на открытом месте странную полевую мастерскую.

Императрица приехала в полдень. Воздух уже успел прогреться, и светлая трава на склонах полигона склонилась под лучами солнца. Подобная погода таит особую коварность: окружающая безмятежность расслабляет, усыпляет бдительность, подталкивая людей к опрометчивым поступкам.

Поглаживая большим пальцем саламандру на набалдашнике, я стоял у длинных столов. Площадку перед стрельбищем обустроили точно по моему указанию. Холсты натянуты ровно, шкатулки с заготовками раскрыты. Пилки, надфили, щипцы, крошечные молоточки и разметочные иглы лежали в строгом порядке, рука мастера должна находить инструмент вслепую. Торчащие поодаль мишени служили идеальной приманкой, блестяще выполняя свою функцию. Их немой призыв гарантировал мальчишкам предвкушение шумной забавы, подготавливая почву для моего урока сосредоточенности.

Сверкнув под солнцем упряжью и спицами колес, кареты свернули к полигону. Едва покинув экипажи, Николай и Михаил синхронно повернули головы к дальнему концу стрельбища. Вполне ожидаемая реакция. В их возрасте я бы смотрел туда же.

Любопытно обстояли дела с Ламсдорфом.

К этому времени мы с Матвеем Ивановичем притерлись друг к другу настолько, насколько вообще способны сосуществовать два человека, признающие обоюдную полезность, однако считающие взгляды оппонента в корне ошибочными. Его манера была мне прекрасно знакома: внешняя безукоризненность, педантичность и недоверие ко всему, выходящему за рамки привычной воспитательной доктрины. Обычно на моих гатчинских уроках он просто терпел происходящее. Правда сегодня, выбравшись из кареты и окинув взглядом холмы с мишенями, Матвей Иванович вдруг посмотрел на все это с неподдельным интересом.

Подобная перемена настораживала.

Скучающий Ламсдорф предсказуем — он стоически ждет финала. Заинтересованный наставник питает определенные надежды, крушение которых неминуемо делает его желчнее. Очевидно, пейзаж полигона пообещал ему понятное, истинно мужское развлечение. Предстоящее разочарование обещало стать весьма болезненным. Не везет мне с ним. Что ни сделаю — все ему не так.

Впрочем, меня мало заботило его душевное равновесие. Я выстраивал эту декорацию ради других зрителей.

Мария Федоровна покинула карету легко и без суеты. Ее лицо выражало глубокое внимание.

Я отвесил поклон. Великие князья поздоровались живо, пренебрегая строгим дворцовым протоколом. Летний воздух и простор полигона уже настроили их на праздничный лад. Николай держался собраннее, старательно пряча нетерпение. Михаилу контроль давался хуже — он то и дело косился на мишени с видом человека, теряющего драгоценное время.

— Вы перенесли занятие из помещения на стрельбище, — произнесла императрица, внимательно осматривая площадку. — Весьма неожиданно.

— Здесь значительно просторнее, ваше величество, — отозвался я. — К тому же, сама обстановка полигона диктует определенные ожидания. А это создает превосходный контраст для нашего сегодняшнего дела.

Уголок ее рта едва заметно дрогнул. Неужели раскусила уловку?

Ламсдорф тоже заподозрил подвох, судя по его нахмурившемуся лицу.

Князья приблизились к столам. Николай покрутил в руках маленькие щипцы, Михаил заглянул в шкатулку с металлом, бросил очередной тоскливый взгляд на мишени и окончательно сдался:

— Сегодня предстоят стрельбы?

Я пожал плечами:

— Все зависит от успехов на уроке.

Ответ прозвучал достаточно честно, сохраняя интригу. Михаил упрямо сжал губы, Николай одарил меня цепким взглядом.

Открыв первую шкатулку, я извлек заготовку.

— Сегодняшняя задача — создание накладки для шкатулочного замка, — объявил я. — Этому крошечному куску металла предстоит сесть на место. Никаких зазоров, никаких перекосов и малейшего насилия над материалом. Сугубо точная работа.

Оба брата продемонстрировали одинаковую степень разочарования. Николай попытался замаскировать досаду, Михаил же выдал эмоции целиком.

За моей спиной едва заметно шевельнулся Ламсдорф. Кажется, наставник счел возмутительным перенос занятия на природу ради банальной ремесленной возни. Проблема заключалась в его снисходительном отношении к ювелирному делу как к занятию абсолютно второстепенному. Подобный скрытый скепсис вредит процессу.

Я положил на стол узкую латунную полоску с намеченной риской, поместив рядом деревянную пластину с готовым пазом.

— Алгоритм действий прост, — продолжил я инструктаж. — Берете полоску. Избегаете лишних касаний, фиксируете взгляд на риске. Ведете пилку строго по линии, сохраняя ровный нажим и темп. Заусенец снимается надфилем, — я указал на названный инструмент. — Затем следует подгонка края. Изгиб дается после этого этапа. Финальный шаг — посадка детали в паз. Нарушение последовательности приведет к неминуемой порче металла.

Демонстрация заняла минимум времени. Без лишней суеты и пространных комментариев я закрепил деталь, провел пилкой точно по разметке, убрал лишнее надфилем, подогнал край, задал щипцами нужный угол и опустил накладку в деревянный паз. Металл вошел плотно, не потребовав ни малейшего усилия.

— Ничего сверхсложного, — подытожил я. — Приступайте.

Мария Федоровна подошла ближе, к верстаку. Прекрасный знак: необходимость доказывать ценность ювелирной точности отпадала сама собой.

Николай взял латунь первым. В его движениях читалась собранность, способная породить как блестящего ученика, так и невыносимого деспота. Михаил действовал порывистее, с плохо скрываемым раздражением.

Поначалу Николай вел инструмент безукоризненно, почти с чрезмерным усердием. Затем, подгоняемый амбициозным стремлением выдать идеальный результат мгновенно, он едва заметно ускорил темп. Губительная спешка сделала свое дело: рука соскользнула с риски, уводя рез на ту ничтожную долю миллиметра, которая уничтожит правильную посадку.

Михаил пошел иным путем. Линию он удержал, зато переоценил собственную память. Проскочив начальные этапы, мальчишка схватился за щипцы, проигнорировав подгонку края. Для двенадцати лет подобная самоуверенность вполне типична. Для целей моего урока — идеальна.

В этот момент Ламсдорф совершил педагогическую диверсию. Сохраняя молчание, он ответил на ищущий взгляд Михаила выразительной миной человека, вынужденного терпеть досадную задержку перед настоящим делом. Мальчику этого безмолвного разрешения хватило сполна: раз авторитетный взрослый считает задачу пустяковой, напрягаться совершенно ни к чему.

Спустя несколько минут все встало на свои места.

— Достаточно, — скомандовал я.

Николай отложил инструмент первым, явно осознавая собственную ошибку. Михаил хмуро разглядывал погнутую латунь: он еще не уловил суть провала, но интуитивно понимал, что в паз эта кривая железка не войдет.

Я подошел к старшему брату.

— Демонстрируйте.

Он молча протянул испорченную полоску.

— Причина?

После короткой заминки Николай признался:

— Поспешил.

— Верно. Уход с риски минимален, но для провала этого достаточно.

Переместившись к Михаилу, я кивнул на его верстак:

— Ваш результат?

Мальчишка упрямо дернул плечом.

— Я следовал вашим указаниям.

— Ошибка. Вы положились на обрывки памяти и отключили внимание. Край остался неподогнанным. При сгибе он неминуемо уперся в металл, деформировав всю конструкцию.

Щеки Михаила залила краска злого румянца уязвленной детской гордости.

Ламсдорф подался вперед. Его самодовольное и высокомерное выражение лица говорило все без слов. Очевидно, он хотел публично обесценить ювелирное ремесло, защищая право великих князей ошибаться в таких мелочах.

— Матвей Иванович, — опередил я его, резко обернувшись. — Причина их неудачи кроется исключительно в неумении слушать и контролировать собственную спешку.

Наставник выдержал мой взгляд:

— Великие князья, несомненно, извлекут определенную пользу из занятий, тренирующих усидчивость. Однако смею напомнить, что декорации стрельбища предполагают…

— Декорации стрельбища служат проверкой, — отрезал я. — Она выявляет тех, кто жаждет пустых развлечений, отсеивает людей, способных к планомерному труду. Если человек не способен подчинить руку разуму при создании простейшей детали, масштабный государственный механизм он сломает в два счета.

Последняя фраза была слишком смелой. Эх, Толя, надо быть сдержаннее.

Мария Федоровна нахмурилась.

Пауза Ламсдорфа затянулась, оправдывая мои лучшие ожидания. Сохраняя молчание, человек всегда оставляет себе шанс сойти за умного. Излишне поспешная защита воспитанников выставила бы наставника в неприглядном свете.

— Внимание, разумеется, надлежит развивать, — произнес он. — Я лишь полагал, что специфика стрельбища предполагает урок иного свойства.

— Атмосфера здесь слишком располагает к праздному удовольствию, — парировал я. — Тем полезнее занять руки мелкими вещами.

Вытянувшись в струнку, Николай сверлил взглядом испорченную деталь. Михаил затравленно переводил глаза с меня на верстак и обратно на Ламсдорфа.

Положив между ними свежую латунную заготовку, я продолжил инструктаж.

— Следите за моими руками. Корень проблемы кроется в торопливости, материал здесь совершенно ни при чем.

Зафиксировав деталь, я плавно, без малейшего нажима повел пилку по разметке.

— На этом этапе вы понадеялись на грубую силу. Ожидания не оправдались. Инструмент требует ровного скольжения. Малейшее избыточное давление уводит лезвие в сторону, подобно дернутой невпопад лошади.

Михаил невольно подался вперед. Аналогия сработала как надо.

Доведя линию, я отложил пилку и вооружился надфилем.

— Переходим к краю. Задача заключается в точнейшей подгонке ради идеальной посадки. Попытка согнуть неподготовленную деталь приведет к деформации. Металл всегда мстит за насилие, причем делает это тихо. Молчаливые ошибки обходятся мастеру дороже всего.

Продемонстрировав правильную технику снятия заусенцев, я позволил пальцам вслепую, на одних ощущениях, проверить гладкость среза. И только после этого в дело пошли щипцы.

— Время для изгиба наступает только сейчас. Материал подчиняется плавному убеждению.

Михаил почти беззвучно, по-мальчишески фыркнул. Я даже не удостоил его поворотом головы.

— Кажется забавным?

— Нет.

— Весьма разумно. Ранний захват сместит угол. Избыточное усилие оставит вмятину.

Опустив готовую накладку в паз, я отодвинул образец на край стола.

— Повторяем. Начинает Николай.

Старший брат принял заготовку без следа недавней суетливой обиды, однако теперь его движения сковывала чрезмерная осторожность. Единожды ожегшись, юноша впал в другую крайность, начав откровенно бояться собственной руки. Требовалось немедленно снять оцепенение, вернув мышцам уверенную плавность.

— Оставьте трепет, — посоветовал я. — Перед вами обычная латунь.

Коротко выдохнув, он повел лезвием. Результат улучшился. Хотя и далекий от идеала, он все же демонстрировал прогресс: внимание юноши фокусировалось на риске, а не на скорости процесса.

Рядом откровенно ерзал Михаил. Юношеский азарт требовал немедленного реванша, желания доказать собственную состоятельность. Стоит одному брату сделать успешный шаг, как второму кажется жизненно важным выдать симметричный ответ.

Николай тем временем отложил пилку и взялся за надфиль.

— Соблюдайте меру, — предупредил я. — Срезанный металл нарастить невозможно.

Юноша продемонстрировал понимание на практике, идеально замедлив движение.

Михаил, проигнорировав очередность, схватил заготовку и с головой ушел в работу. Подобную дерзость вполне компенсировало искреннее рвение.

Я улыбнулся. Переместившись к младшему брату, я скомандовал:

— Демонстрируйте хват.

Растерявшись на секунду, он протянул инструмент.

— Проблема кроется в хвате, отсюда и замятый край. Наблюдайте.

Взяв запасные щипцы, я наглядно показал на пустой полоске зоны распределения усилий, особо выделив места, где металл требует свободы.

— Перед вами стоит ювелирная задача изгиба полулинии. Применять здесь хватку для сваливания гусара из седла совершенно излишне.

Мальчишка против воли растянул губы в улыбке. Кажется, я нашел к нему ключик, нужны понятные ему аллегории.

— Приступайте.

Повторная попытка вышла удачнее.

Теплый воздух полнился стрекотанием насекомых с дальнего склона, белые мишени заливало солнцем, а сухую траву шевелил ветерок. В самом центре этой пасторали двое великих князей, изначально настроенных на веселую потеху, корпели над латунью, постигая науку укрощения собственного нрава.

Мария Федоровна бережно подняла мой эталонный образец. Она повертела деталь на свету, осязая гладкость среза с пониманием истинного знатока. Отсутствие необходимости напускать на себя таинственный ореол великого мастера существенно облегчало задачу. Императрица прекрасно разбиралась в этом ремесле.

Николай первым завершил обработку второй полоски. Далеко от идеала — воспитать виртуоза за полчаса невозможно, — однако честно, гладко и без повторения фатальной ошибки. Посадив накладку в паз, он принялся критически изучать результат собственных трудов. Именно эта деталь больше всего порадовала меня.

— Достойный результат, — резюмировал я. — Весьма похоже на настоящую работу.

После этой похвалы юноша позволил себе выдохнуть.

Михаилу процесс давался тяжелее. Очередная мелкая оплошность вызвала вспышку раздражения, однако на сей раз мальчишка вовремя взял себя в руки и хладнокровно приступил к правке дефекта.

Потребность в длинных наставлениях отпала. Основной посыл дошел до адресатов, остальное завершит мышечная память. Чрезмерное давление на этом этапе грозило превратить полезное испытание в бессмысленную каторгу.

— На сегодня достаточно, — скомандовал я, останавливая процесс.

Оба брата оторвались от верстаков. Уставшие, перепачканные металлической пылью, они разительно отличались от тех беззаботных юношей, которыми они были в начале урока.

Переведя взгляд с Николая на Михаила, я поинтересовался:

— Изложите главную мысль сегодняшнего занятия.

Младший брат выпалил ответ с торопливостью, которая и подвела его при работе с металлом:

— Запрещается спешить.

— Есть такое, — кивнул я. — Дополнения?

Мальчишка нахмурился, подбирая слова:

— Требуется следить за риской. Выполнять действия последовательно.

— Принимается. Ваша версия? — обратился я к старшему.

Николай не торопился. Усвоил урок?

— Допущенная в самом начале малая небрежность, — медленно произнес он, — искривляет весь последующий процесс. Исправление такого требует колоссальных усилий.

Старший брат явно копнул глубже. До истинной житейской мудрости обоим предстояло взрослеть еще долгие годы, однако направление мысли было выбрано абсолютно верно.

— Достойный вывод, — подытожил я. — Запомните ключевую деталь: само по себе ювелирное искусство вам совершенно ни к чему.

Оба вскинули головы. Лицо Михаила исказило почти детское возмущение — вполне закономерная реакция после получасового потения над верстаком ради обесценивания результата.

— Превращаться в ремесленников вам не грозит, — продолжил я. — Всю оставшуюся жизнь вы проведете вдали от напильников и шкатулочных замков. Статус великих князей готовит вам совершенно иные дела. Наш сегодняшний урок касался мышления.

Теперь Николай ловил каждое слово.

— Масштабная катастрофа практически всегда вырастает из крошечной оплошности, — чеканил я. — Из губительного «и так сойдет». Из лихорадочной спешки. Из самоуверенного нежелания дослушать. Из барского пренебрежения к деталям. Расплата за подобное всегда сложна.

Михаил хмуро разглядывал носки сапог. Николай сформулировал окончательную мысль:

— Ценность представляет сам подход к работе, независимо от материала.

— Именно, — подтвердил я. — Неспособность контролировать руки и разум в сложных ситуациях, может быть губительной для самой Империи.

Мария Федоровна тихо произнесла:

— Эти слова надлежит высечь в памяти.

Ламсдорф окаменел, лишившись последней надежды свести инцидент к милой педагогической забаве. Императрица поняла подоплеку.

Завершение лекции прервало шевеление у края площадки. Поначалу силуэт казался заскучавшим дворовым, ожидающим финала занятий. Секундой позже из-за пригорка показалась корзина, увенчанная вихрастой макушкой.

Прошка?

Залпов нет, грохот отсутствует, высокие гости кучкуются у верстаков — самое время подобраться поближе ради удовлетворения собственного любопытства. Мальчишка действовал весьма осмотрительно, закрепившись на безопасном фланге у холма, строго в пределах дозволенной зоны. Жгучий интерес победил предписанный постельный режим. Ох и всыплет ему Анисья. А ей за это еще и премию выпишу.

Поймав на себе мой взгляд, Прошка врос в землю, судорожно показывая содержимое корзины. Это он показывает, что выгуливает их? Вот же паршивец!

Михаил обернулся первым. Напускная взрослость испарилась в доли секунды. Вид корзины с пушистым содержимым обладал магической властью над двенадцатилетним разумом, стирая из памяти все проблемы мироздания.

— Там котята? — выдохнул он.

Проследив за его взглядом, Николай не смог проконтролировать свой порыв. Лицо старшего брата дрогнуло.

Понимая, что так просто от Прошки уже не отвертеться, я махнул лазутчику:

— Подойди.

Пацан приблизился неуверенным шагом. Тем временем из-под шали уже высунулась одна любопытная морда, рядом завозилась вторая. Третий обитатель корзины демонстрировал чудеса благоразумия, продолжая беспробудно дрыхнуть.

— Дозволите взглянуть? — голос Михаила сорвался на просительный шепот.

— Изучайте, — разрешил я вздыхая.

Корзина опустилась на край верстака. Младший брат немедленно потянулся к серому комку, старший выбрал темного. Разница темпераментов и тут проявилась. Михаил сгреб животное с пылкой, безоглядной жадностью, а Николай подхватил свой экземпляр нарочито медленно, тщательно контролируя каждое движение пальцев.

— Серая масть горластая, — со знанием дела прокомментировал Прошка. — Глаза дерет раньше всех. Темный смирный.

— Ваши собственные? — поинтересовался Николай, глядя на дворового мальчишку.

Покосившись на меня для страховки, пацан осмелел:

— Подкидыши. Наш кот, Доходяга, расстарался. Забросил первого, потом остальных дотащил.

— Умное животное, — восхитился Михаил.

— Выдающийся стратег, — уточнил я. — Провел разведку боем. Оценив пансион с обогревом и бесплатным питанием, хвостатый интендант благополучно притащил к нам остальных.

Лицо Марии Федоровны излучало умиление. Неужели и ее сердце покорили эти доходягины отпрыски?

— Дозволите забрать этого? — с мольбой выдохнул Михаил, прижимая серого к груди. Опомнившись и вспомнив о дворцовом этикете, он стрельнул глазами на мать.

Николай подошел к вопросу взвешеннее:

— При наличии высочайшего позволения, я готов принять опеку над темным.

Мой взгляд скрестился с глазами императрицы. Живое существо обязывает владельца к ежедневной рутине кормления и заботы. Перепоручение питомца лакеям означало бы провал моей сегодняшней педагогики.

Мария Федоровна тоже уловила напрашивающиеся мысли.

— Придется лично ухаживать за зверьками, — строго произнесла она.

Михаил вспыхнул от избытка чувств:

— Клянусь ухаживать лично!

Николай воздержался от громких клятв:

— Буду содержать бережно.

— Решено, — постановила Мария Федоровна. — Забирайте и принимайте на себя бремя полной ответственности.

В результате дипломатических переговоров серый ушел к Михаилу, темный достался Николаю. Третий котенок закрепился за Прошкой.

Юноши прижимали к себе пушистые комки совершенно иначе, нежели латунные заготовки. В их движениях была плавная, осмысленная бережность — именно тот уровень концентрации, ради которого и затевалась вся игра с надфилями.

Спустя полчаса экипажи покинули поместье, увозя новоиспеченных владельцев живности. Оставшийся со своим единственным сокровищем Прошка сиял так, словно успешно ратифицировал международный мирный договор.