Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 21

Первый снег застал Элен у окна. Она наконец-то стояла в собственных владениях. Слово «дом» пока страшно было произносить вслух — вдруг сглазишь. Тем не менее стены уже принадлежали ей, недостроенные, сырые, стянутые к зиме как попало. Над головой вместо будущего правильного верха нависала грубая односкатная времянка, второй этаж забили наглухо, а в воздухе висел едкий запах извести и сырого дерева. Особняк выглядел откровенно некрасиво, зато в нем пульсировала жизнь.

Белые хлопья тихо засыпали двор: свежий брус у сарая, сложенные вдоль стены доски, темную колею от утренней телеги с известью. Косой край временной крыши поначалу бесил своим уродством. Однако под эту защиту не летел снег, с чем спорить было трудно.

От холодного стекла под пальцами веяло странным спокойствием.

Прежний особняк, где каждая комната знала свое предназначение, а лакеи скользили по раз и навсегда заведенному порядку, остался в прошлом. Здесь все держалось на упрямстве, временных решениях и редком умении делать быстро, без оглядки на внешнее безобразие. После пожара жизнь пришлось собирать заново. Светские знакомые, пожалуй, даже разочаровались. Многим наверняка хотелось подольше видеть ее в роли несчастной женщины, с благодарностью принимающей чужой кров.

Элен лишила их этой радости.

Пепелище раскидали на удивление споро. Летом подрядчики торговались бы неделями, заламывая цену и жалуясь на дожди. Осенью же артели вкалывали на совесть. Первый этаж успели поднять до настоящих холодов. Оставшиеся проемы зашили досками, бросив сверху спасительную времянку, чтобы тепло не уходило в пустоту. Светские сплетники наверняка скривились бы от такого зрелища. Впрочем, пару комнат успели застеклить.

Обходя владения под начавшийся снегопад, Элен не выискивала промахи строителей — просто свыкалась с мыслью о возвращении хозяйского статуса. В передней тянуло холодком: придется заставить печь работать на полную, перепроверить заслонку и дымоход. Зато дальше, в малой гостиной, тепло стояло ровное. Григорий и тут оказался прав. Стоило чуть сместить кладку вопреки советам старых мастеров, организовав правильный ход воздуха на два помещения, и вечный зимний островок невыносимого жара среди ледяных стен исчез. Комната прогревалась медленно. Ей это определенно нравилось.

Логика ювелира сквозила здесь во всем. Практичный ум прятался в самом устройстве вещей: двери не бились друг об друга при открытии, хозяйственные коридоры петляли в стороне от барских покоев, избавляя от мельтешения прислуги. Кухонный чад попросту не имел шансов проникнуть в жилые залы. Даже перекрытие наверх удерживало тепло внизу, где им предстояло зимовать.

Посреди коридора она вдруг осознала, что этот сырой «сруб» уже сейчас превосходил удобством многие прилизанные особняки.

— Лиза, — бросила она через плечо. — К весне здесь понадобится еще один шкаф. Ставьте у стены.

— В этой комнате, сударыня?

— Дальше, в будущей приемной. Поставим у окна — потеряем свет.

Шедшая следом горничная торопливо черканула в тетради новомодной кулибинской ручкой. Девушка давно перестала удивляться хозяйской привычке видеть в стройке устройство будущей жизни. Меньше слов тратишь на очевидные вещи — реже устаешь.

Элен двинулась дальше.

В спальне, по праву занятой хозяйкой, печь удалась с первой попытки. От стены тянуло сыростью, а штукатурка у окна откровенно напрашивалась на переделку, однако воздух стоял терпимый, без удушливого жара, заставляющего распахивать створки посреди зимы. На столике покоились перчатки, нож для бумаг, лента, свеча, пара неразобранных свертков и бумажная роза.

Пальцы сомкнулись на тонком стебле. Именно эта слабость сердила ее.

Она вытащила людей из пепелища почти образцово. Удачно подобрала гостиницу, владельцы которой измеряли дружбу умением вовремя промолчать и оказать услугу. Перевела прислугу под новую крышу при первой же возможности — сначала самых необходимых, следом остальных. Все шло строго по плану.

Зато бумажная роза позволяла себе невероятные вольности, постоянно оказываясь в руках.

Место ей было в глубокой шкатулке с безделушками, на дне ящика или между книжных страниц. Тем не менее легкий бумажный цветок упорно возникал рядом: на столе, на подоконнике, возле свечи. Бриллианты и сапфиры Элен оценивала с холодным расчетом — камень всегда можно взвесить. В ювелирных подарках неизменно сквозит сделка, пусть и искусно замаскированная страстью. Бумага же требовала совершенно иных мерок. Внимание и тепло чужих рук невозможно было купить или обменять на привычный опыт. Хотя нет, есть у нее один подарок Саламандры, который значительно отличается от остальных драгоценностей.

Она подошла с розой к окну. Снег ложился плотным ковром, меняя двор на глазах. Доски, бочки и грязь исчезали под белым саваном. Наскоро сколоченный дом бросил статус временного укрытия.

Здесь было тесно. Ни одна комната еще не заслужила окончательного имени, наверху царила холодная пустота, по весне придется перестилать половицы и переделывать отделку. И все же это был ее дом. Свой.

Мысли о парадном фасаде отступили. Цвет стен в гостиной, рассадка гостей у камина, схема отсечения неугодных визитеров — все это никуда не делось, Элен оставалась собой. Но под этими расчетами впервые пульсировала простая потребность пустить корни.

Григорий уловил это с первого взгляда.

Именно это бесило невыносимо. Ювелир увидел в постройке пространство для дыхания, власти, тишины и уединения. Место в котором можно запереть дверь и навсегда забыть о роли просительницы. Его чертежи оказались идеально работающим механизмом.

Большой палец скользнул по бумажному лепестку.

Отстроить особняк оказалось проще, чем склеить собственную жизнь. С кирпичом и деревом все предельно ясно: плохо тянет печь — перекладываешь; цепляет пол осевшая дверь — зовешь плотника. Ленивых рабочих легко прижать к ногтю, а под уродливой времянкой вполне можно перезимовать. У постройки всегда есть причина, следствие и осязаемое решение.

Собственная душа такой логике не поддавалась.

Элен отступила от окна. Холод стекла пробивался даже сквозь тепло натопленной спальни. Невесомая бумажная роза тянула к земле.

Какая нелепость. Она выдержала пожар, сохранила сеть влияния. Удержала лицо, ни разу не позволив себе беспомощной слабости, которую мужчины с таким удовольствием прощают красивым женщинам. Из равновесия всю броню пробивал простой кусок бумаги, сложенный человеком, который, вероятно, и сам до конца не осознавал власть своего обычного внимания.

В дверной косяк деликатно постучали.

— Сударыня, прикажете накрыть чай здесь или в малой столовой?

От этого пустякового домашнего вопроса под ребрами вдруг сладко защемило.

Она обрела настоящую жизнь. Игры, бесконечное выжидание и красивые страдания на пепелище остались в прошлом.

— Сюда, — ровным тоном ответила она. — И вели проложить дверь в коридоре. Сквозняк гуляет.

— Уже исполнено, сударыня.

Усмешка тронула губы Элен. Лиза тоже осваивалась на новой территории.

Когда шаги горничной стихли, комнату вновь затопила тишина. За стеклом первый снегопад, огонь свечи бросал теплые отсветы на сырую штукатурку.

Она так сильно задумалась о Саламандре, что очнулась только тогда, когда чай давно остыл. Она и не заметила. Как Лиза его принесла.

За окном непрерывно валил снег, однако внутри держалось ровное, спокойное тепло. Григорий появился в ее судьбе не случайно.

Светские кумушки обожают сводить подобные знакомства к роковому взгляду или неловкой улыбке, вылепливая из этого мусора дешевые романы. Реальность была прозаичнее, ювелир возник в виде четко поставленной задачи, очередного поручения. Эдакое воплощение чужой воли, которым Элен добровольно позволила распоряжаться собой.

Бумажная роза легла на столешницу, но пальцы тут же сомкнулись на ней вновь. Хрупкая поделка словно сама прыгала в ладони при каждом тревожном размышлении.

Михаил Михайлович испытывал в Григории острую нужду. Эпитеты вроде «забавен» или «любопытен» оставим для салонных болтунов, оторванных от реальных рычагов власти. Государственный секретарь мыслил иными категориями. Империя редко рождает самородков, не вписывающихся в привычную табель о рангах, зато способных принести больше пользы, чем толпа благонамеренных исполнителей.

Ювелир, к чьему мнению прислушиваются в высших сферах. Мещанин, свободно шагающий рядом с родовитой знатью. Разум, способный одновременно удерживать в голове законы красоты, механизмов и устройство дома. Мастер, вхожий к великим князьям.

Сперанский слишком хорошо понимал истинную цену таким людям, поэтому вариант оставить самородка без присмотра даже не рассматривался. Руководил им расчет: восторги на хлеб не намажешь, империю на них не возведешь.

Стремительно набирающий вес талант обязан находиться в поле зрения. Грубый надзор только спугнет дичь, а сажать на цепь — глупость. Требовалась естественная среда обитания. Мягкое соседство, позволяющее чувствовать подопечного, вовремя направляя, сглаживая углы или подталкивая в нужную сторону. В идеале он должен искренне верить в абсолютную свободу собственных решений.

На эту роль подходила Элен. Иллюзий на сей счет она не питала с самого начала. Разыгрывать оскорбленную невинность глупо — аристократическое воспитание вытравливает подобную наивность еще в колыбели. Правило высшего света усваивалось быстро, способность приносить пользу гарантирует, что тебя непременно задействуют в чьей-то игре.

Тот памятный разговор в кабинете врезался в память, хотя точные формулировки давно стерлись. Сперанский вообще избегал громких, пригодных для цитирования фраз. Зато он умел привести собеседника к нужному выводу, заставляя того поверить в собственное авторство решения. В этом крылась изрядная доля его политического веса.

Перед мысленным взором вновь возник залитый ровным светом стол, кипы бумаг на сукне и манера хозяина смотреть чуть в сторону, вынуждающая ловить каждое слово. Речь шла о государственной пользе, о редком интеллектуальном даре и скрытой угрозе, исходящей от сильных, но необработанных фигур, не осознающих своей истинной цены. Требовалось приставить умного спутника. Чуть позже прозвучала мысль о том, что привязанность, если ею не злоупотреблять, работает надежнее приказов.

Разумеется, грязные предложения вслух не озвучивались. Блестящий ум и брезгливость к площадным выражениям не позволяли Михаилу Михайловичу прямо приказать ей уложить мастера в постель. Вместо этого в ход пошли рассуждения о доверии, человеческой привязке, женском такте и умении находиться рядом с мужчиной. Ошибиться в истинном смысле послания было невозможно.

Элен всё поняла верно, и ответила согласием. Ведь именно Сперанский дал ей возможность вновь почувствовать себя аристократкой.

Всплесков восторга или ущемленной гордости не последовало, ведь задача выглядела вполне выполнимой, выгодно отличаясь от многих других, куда более мерзких поручений, неизбежных для ее положения. Требовалось всего лишь сблизиться с неординарным господином. Постичь его логику. Находиться достаточно близко, чтобы предугадывать поступки. При необходимости — направлять или удерживать. А когда личная воля ювелира неизбежно столкнется с интересами империи, мягко подтолкнуть его к «правильному» выбору.

На бумаге план выглядел превосходно. Относись она к нему исключительно как к работе, доклад об успехе давно лежал бы в канцелярии.

Богатый опыт позволял играючи справляться с самовлюбленными павлинами, мнящими себя спасителями мира. Она умела подстраиваться под умных, тщеславных, опасных, слабых, скучающих или жадных. Управление мужскими слабостями в ее среде считалось таким же навыком, как умение читать по-французски или рассаживать гостей за ужином.

Поначалу общение с Григорием укладывалось в план. Он вел себя неровно, упрямился, демонстрировал забавную небрежность там, где опытные царедворцы давно отточили позы. Эта непохожесть подогревала азарт. Взлетев наверх, ювелир наотрез отказывался лебезить перед нужными людьми, не гнулся под чужим влиянием и совершенно не пытался казаться лучше. Зачастую его прямота откровенно вредила делу. Тем не менее рядом с ним бурлила настоящая жизнь. Острый ум ломал светскую тоску, где финал любой беседы известен до ее начала.

Именно эта живость ее и сгубила. Подключилась память, бережно хранящая случайные детали. Затем укоренилась привычка выискивать в череде часов те краткие минуты, когда он сбрасывал маску и говорил только для нее. Чуть позже пришло болезненное раздражение из-за его наплевательского отношения к собственному здоровью. В конце концов сформировалась тихая, пугающая зависимость, лишенная удобства.

Поглаживая бумажный лепесток, Элен ощущала физическую тяжесть этой невесомой безделушки — терпеть ее присутствие становилось почти невыносимо.

Мотивы дарения бриллианта или изумруда легко поддаются пониманию. Баснословно дорогие подарки аккуратно раскладываются по мысленным полкам: здесь щедрость, там благодарность, тут желание пустить пыль в глаза или потешить мастерское тщеславие. Властные мужчины часто покупают красотой то, что не способны удержать силой характера. В высшем свете язык драгоценностей читается без словаря дарителями, получателями и завистниками.

С бумажным цветком подобный фокус не проходил.

Отсутствие стоимости лишало доводов логики. Бумага не имела ни веса для возведения стены, ни удобного придворного подтекста. Пугающе простая вещь. В этой простоте таилось нечто, не поддающееся приказу или актерской игре: неподдельное внимание. Тепло рук, тихая, сдержанная нежность, которую Григорий всегда вкладывал в ремесло охотнее, чем в слова.

Говорить он, откровенно говоря, не умел — рубил с плеча, прятался за колючими шутками в моменты, требующие гладкой светской любезности. Иногда эта корявость даже умиляла. Зато созданные им вещи излучали абсолютную правду.

Сохрани она холодную голову, дистанция была бы разорвана еще раньше. Сведения о его планах, выборе и слабостях вполне можно добывать окольными путями: через письма, общих знакомых, купленных слуг или грамотно выстроенные паузы. Способов держать его на привязи, не подпуская к сердцу, существует великое множество.

Увы, время было упущено. На каком-то этапе служебное наблюдение перерослось в привязанность. А искренние чувства безжалостно ломают руки тому, кто пытается ими манипулировать.

Момент перехода границы стерся из памяти. Невозможно назвать конкретный день или фразу, после которой все произошло. Просто однажды государственная ценность Саламандры отошла в сторону. Остро необходимым стал сам Григорий — усталый, порой смешной, катастрофически неуклюжий в сердечных делах, но пугающе честный в ремесле — безжалостно сжигающий себя на работе и почему-то разглядевший в ней гораздо больше, чем полагалось.

В эту секунду весь хитроумный план Сперанского рухнул.

Завязнувшего в интрижке мужчину еще можно спасти, светские дамы столетиями оборачивают мужские слабости в свою пользу. Однако если контроль теряет женщина, приставленная держать нить, ситуация становится иной. Ориентиры сбиваются, и уже никто, включая ее саму, не поручится за то, на чьей стороне она играет.

Элен прижала ладонь к недосохшей штукатурке. Стена отозвалась прохладой. Весной сырость уйдет, начнется настоящая отделка, завезут мебель, зажгут люстры — и «сруб» превратится в салон.

С собственной душой провернуть подобный ремонт невозможно.

Отсутствие витиеватости в этой мысли делало ее особенно болезненной.

Восстановить усадьбу из пепла оказалось в разы проще, чем взглянуть в лицо собственной правде. Каменщики, подрядчики, поиск денег — детские забавы по сравнению с фактом, от которого она пряталась все эти месяцы.

Она влюбилась в него.

Безо всякого романтического надрыва, свойственного восторженным девицам, без наслаждения собственной болью, картинных поз и громких признаний.

И в этом крылась главная угроза.

Ювелир, при всех его странностях, оставался монолитом. Его шаги можно просчитывать, пытаться направлять или бояться — но он никогда не изменял своей природе. Элен же окончательно запуталась. Граница между человеком Сперанского и влюбленной женщиной, готовой пустить под откос собственную жизнь ради спокойствия избранника, стерлась.

Она долго рассматривала бумажный цветок в неровном свете свечи. Забавная в своей хрупкости поделка была важней драгоценностей.

Стук костяшек по косяку прервал размышления. Лиза скользнула в комнату, неся поднос с поразительной грацией: опытная горничная прекрасно понимала ценность тишины.

За окном сыпал снежок. Белые хлопья просто укрывали двор. Натопленная комната дышала ровным жаром от печи. Исходящий от приоконной стены легкий запах сыроватой кладки удивительным образом дарил покой.

— Письма, сударыня.

Два запечатанных конверта легли на столик рядом с нетронутым чаем.

Долгие годы службы научили Лизу бесценному навыку — сохранять абсолютно непроницаемое лицо. Преданная прислуга предпочитает беречь хозяйский покой, отбрасывая неуместную разговорчивость. Горничной довелось наблюдать Элен в самые скверные времена: надышавшуюся гарью после пожара, запертую в удушливом приличии временных гостиничных номеров, стоящую по щиколотку в осенней грязи посреди пепелища, в окружении счетов, досок и ругани подрядчиков. Ей были знакомы и хозяйская злость, и смертельная усталость и отчаянная собранность, которую посторонние наивно принимают за силу.

— Верхнее от батюшки, — коротко пояснила она. — Второе доставили почти следом, с приказом отдать лично в руки.

Оставив бумажный цветок возле блюдца, Элен сломала первую печать.

Ровный почерк. Любое отцовское послание, даже посвященное пустякам, читалось как высочайший манифест об устройстве мироздания. Элен впитала этот тон с молоком матери. Властности и привычки отдавать приказы там традиционно водилось больше, чем искреннего тепла или попыток понять собеседника. Бессердечным родителя назвать язык бы не повернулся, но его душа всю жизнь предпочитала ходить строевым шагом.

Вступление отдавало дань вежливости. Шло ворчание на суетливый ритм столицы и безрассудство строителей, понадеявшихся на отсрочку зимы. Пассаж о новом особняке представлял собой фирменный коктейль из родительской заботы и пугающей осведомленности: батюшка превосходно знал о завершении работ на первом этаже и переезде челяди из гостиницы. Губы Элен тронула ироничная усмешка. Ее решение перебраться сюда, он встретил в штыки. Вот только она давно уже не та девочка, которая в крови и порванном платье молила о прощении и помощи.

Дальше гладкий повествовательный тон утяжелился, подводя к главной сути послания. Ее искал Григорий Пантелеевич.

Глаза невольно споткнулисяь на этих словах. Саламандра, гласили строки, интересовался текущим местопребыванием Элен. Благоволит ли сударыня уведомить о переезде лично, либо предпочтет сохранить эту связь через родительский дом? Написано без душевной суеты или потаенной гордости за мужское внимание к дочери, просто организационная проблема.

Под листом обнаружился вложенный листок.

Воздух застрял в горле. Внешне все выглядело безупречно, даже колени не подогнулись, да пальцы не вцепились в столешницу. Дыхание просто остановилось на лишний удар сердца, а подушечки пальцев ощутили фактуру бумаги. Тактичная Лиза предусмотрительно перевела взгляд на заснеженный двор.

Сложенный вдвое листок таил до боли знакомый почерк. Каждая буква кричала о характере автора, вызывая болезненный спазм где-то под ребрами. Извинения за дерзость, витиеватые расшаркивания и утомительные подступы к сути, обычно усыпляющие даму задолго до развязки, ювелир проигнорировал.

Послание отличалось лаконичностью. Просьба о встрече в любой удобный час. Упоминание о некой вещи, требующей исключительно личной передачи. Приписка о возможности отправить ответ с посыльным.

Точка.

Ювелир проявил инициативу. Расспрашивал о ней. Соблюл все правила приличия, отправив весточку через отцовский дом с невероятной аккуратностью.

Бумага вернулась на столешницу, но руки вновь потянулись к тексту. Третья строка. Четвертая. Все с начала. Отсутствие давления обезоруживало. Простая просьба о визите звучала громче и честнее изощренной словесной эквилибристики.

— Обновить чай? — подала голос горничная.

Реальность с трудом пробилась сквозь пелену мыслей. Присутствие Лизы в комнате на мгновение совершенно стерлось из памяти.

— Что?

— Заварить свежий, сударыня?

— Да. Непременно.

Девушка переставила остывшую чашку на поднос и деликатно поинтересовалась:

— Потребуется бумага для ответа?

Вопрос прозвучал своевременно.

— Пожалуй, — кивнула Элен. — Приготовь письменный прибор.

Дверь за спиной прислуги мягко закрылась. Снегопад продолжал свой гипнотический танец. Стук со двора выдал чью-то возню с дровами или непокорной ставней. Коридоры наполнялись осторожными шорохами — особняк свыкался с присутствием полноправной владелицы, переходя на жизнь вполголоса. Сжимая в одной ладони записку, а в другой — бумажный цветок, Элен с удивлением обнаружила внутри себя звенящий покой. Тревога наконец-то разжала когти.

Абсолютного умиротворения в ее мире не существовало по определению. Тем не менее, текущее состояние вплотную приближалось к счастью.

Мозг зацепился за упомянутую «вещь». Под этим словом мог скрываться новый часовой механизм, ограненный камень или очередное гениальное изобретение, слишком ценное для передачи через курьеров. Фантазия была остановлена железным усилием воли, однако вдоль позвоночника уже пробежала горячая волна. Беспокоить ее из-за безделицы Григорий бы точно не стал.

За окном продолжал кружить снег. Новый особняк источал уютное тепло. Окружающий мир замер в удивительно хрупком равновесии: первый снегопад, дебютный обжитой вечер под собственной крышей, долгожданная весточка от мастера и пара минут почти мирного покоя. Жизненный опыт категорически запрещал Элен верить в долговечность подобных пауз. Тем не менее, перед вскрытием казенного конверта отчаянно хотелось продлить иллюзию безопасности хотя бы на один вдох.

Она выдохнула и подняла второе послание. От Сперанского.

Михаил Михайлович сохранил свой уважительный тон. Посторонний читатель легко принял бы эти строки за размышления сдержанного интеллектуала. Элен знала правила игры лучше, ведь чем суше стелил Сперанский, тем меньше свободы выбора оставалось в его капкане.

Обстоятельства требовали ее деятельного участия. Бесцветность формулировки подчеркивала остроту ситуации. Период пассивного наблюдения, сбора оттенков настроений и передачи слухов безвозвратно миновал. Государственная машина переходила на стадию, которую канцелярские крысы называют «естественным развитием дела», пряча за скучными словами смертельную угрозу.

Взгляд добежал до подписи и медленно пополз обратно, вчитываясь в каждую букву.

Сперанский избегал требований, похожих на откровенную подлость, в чем и заключалось его виртуозное искусство. Он не приказывал заманивать ювелира в подвалы Тайной канцелярии и не требовал прямого предательства. Подобные топорные методы пылились в арсенале дураков.

Требовалось извлечь максимум из грядущего свидания. Аккуратно подвести Григория к единственному решению, важному для текущих интересов империи.

Сам факт такого отношения к таланту давно перестал вызывать удивление. За последние месяцы фигура Григория приобрела слишком серьезный вес, окончательно покинув безопасную зону, где гениальность считается забавной причудой для развлечения знати. Его влияние расширилось колоссально: великие князья, императрица, тверской двор. Мастер превратился в ценнейший интеллектуальный ресурс, способный заглядывать за горизонт привычных вещей. Империя всегда реагирует на подобных людей одинаково, приближает, связывает обязательствами, обволакивает вниманием и заставляет считать золотую клетку величайшей честью. Зачастую этот процесс маскируют под государственную службу.

Ужасала принципиально иная деталь.

Сперанский запрашивал активное участие через самую уязвимую точку.

Послание Григория легло вплотную к директиве из канцелярии. Два листа, два совершенно разных голоса, две правды, физически отторгающие друг друга на полированном дереве стола.

С одной стороны — искренняя просьба о встрече и желание передать нечто важное лично в руки. С другой — приказ использовать эту самую встречу, дабы столкнуть мужчину на путь, не предполагающий возврата.

В груди медленно разлился ледяной холод.

Любовь против долга. На чашах весов оказались две колоссальные силы, требующие фанатичной преданности и взаимоисключающие друг друга.

Долг в понимании аристократии — жесткая готовность ко всему ради великой цели. Эту догму вколачивали в нее с раннего детства.

Пальцы сложили казенную бумагу, затем записку Григория.

Бумажная роза легла ровно между двумя письмами.

Стоя над столом с опущенными руками, Элен впервые в жизни отказалась от лихорадочного поиска запасных выходов. Любая суета в такие минуты является частью страха. Взгляд скользил по конвертам, бумажному цветку и отражению огня в оконном стекле. Отчаяние отсутствовало, наступило то пугающее состояние, когда внутренний стержень уже разлетелся на куски, а физическое тело еще держит прямую осанку.

Вопрос о спасении окончательно утратил смысл. Оставалось выбрать, кому именно она воткнет нож в спину.

Следующий том цикла здесь: https://author.today/reader/575277/5463498