Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 3

Я сделал шаг назад, уступая место камергеру, и только после этого позволил себе тот самый внутренний выдох, который снаружи не должен был заметить никто. Коробочка с демантоидом ушла из моей руки в чужие, положенные ей руки. На миг мне стало почти пусто на пальцах, если можно так выразиться. Неприятное чувство. Хороший камень не любишь выпускать без причины. С другой стороны, причина только что была более чем уважительная.

Зал вокруг меня еще держал на себе «послевкусие». Это всегда видно. Люди уже начинают двигаться, уже возвращают лицам приличное выражение, уже вспоминают, как положено держать веер, бокал, плечи и подбородок, а воздух пока стоит немного иной, чуть разреженный, будто после грозы. Музыканты на галерее сперва осторожно взяли одну ноту, потом вторую, и только после этого бал опять стал балом, а не местом предполагаемой публичной казни, которая внезапно обернулась моим триумфом.

Лакеи потекли с подносами. Послы снова собрались в удобные кучки. Дамы, забывшие про веера, вспомнили, что им надлежит быть воздушными. Мужчины заново натянули на лица нужные им выражения. Двор приходил в себя довольно быстро. В этом смысле он был похож на ртуть: ударил — рассыпалась, и вот уже опять собралась, будто ничего с ней не делали.

Я с Прошкой отошел к колонне. Центр зала теперь принадлежал не мне. И слава Богу. Слишком долго стоять на свету вредно даже победителю. Особенно победителю.

Екатерина же расцвела. Ее не увели в покои под предлогом усталости, не заслонили добрыми дамами, не растворили в шуршащем шелке свиты. После официальной части она осталась среди света и взглядов. Один этот факт окончательно закреплял то, что я сделал личником. Разовый эффект — еще не победа, ведь победа начинается там, где человек выдерживает все, что идет следом: близкий разговор, внимательный женский взгляд, шепот, сравнение, зависть, нарочитую любезность.

Я следил за ней не слишком пристально, настолько, насколько следует следить за вещью, которую только что пустил в свет. Плечи она держала гордо. Голову — высоко, без перебора. «Волжский лед», наверное так стоит назвать этот личник, все еще сидел как надо, ни блика не там, где надо, ни лишней тени у скулы.

Хорошо. Даже слишком хорошо.

Краем глаза заметил восхищенный взгляд Беверлея, тот стоял возле своих знакомцев, не сводя взгляда с княгини.

И тут мне бросилось в глаза то, что рядом не было Георга.

Муж в такую минуту обязан быть при жене — не по любви даже, а по функции. Стоять рядом, принимать часть взглядов на себя, своим присутствием скреплять картину, служить живой рамой, если угодно. Для этого супруги при дворе и существуют чаще всего. А он где-то потерялся. Не совсем пропал, конечно, ведь такие люди не исчезают бесследно с императорского бала. Наверняка маячил в одной из групп, держал лицо, говорил правильные слова правильным людям. Только возле Екатерины его не было. Наверное сам этот факт больше говорит об их браке, чем что бы то ни было.

Я отметил это почти равнодушно. Просто как еще одну линию трещины. Брак, в котором мужчина в такой момент оказывается вне поля зрения — либо пуст, либо давно живет по иным правилам, чем те, которые я могу понять.

Тем временем вечер входил в следующую фазу. Теперь должны были начаться малые радости двора: музыка ближе к ночи, переходы из залы в галереи, придворные разговоры в каком-то свободном порядке. Там Екатерину разглядят вблизи. Там дамы подойдут почти вплотную, ее будут читать как женщину среди женщин. Для первого явления я дал ей лед. Для этого нужна была бы совсем иная сила.

Иногда я ловлю себя на мысли, что все что случается в жизни — все к лучшему. Значит именно так и нужно было. Я едва не усмехнулся. У меня ведь есть второй личник. И хотя я делал его для того, чтобы закрепить новое слово при дворе, именно сейчас он нужнее, чем потом, про запас.

«Волжский лед» был нужен для большого зала, свечей, трона и послов. А вот для малого вечера уместнее «Виноградная лоза». Пусть будет такое название у этого личника. «Лоза» чуть женственнее и мягче. Пусть сначала боятся, а потом завидуют. Это даже лучше, чем просто бояться.

Я только успел додумать до конца, как Екатерина сама направилась ко мне. Шла она уже иначе, чем в минуту выхода. Все та же поступь, только внутри нее появилось что-то молодое, едва сдерживаемое, наверное, даже — веселое.

— Вы видели их лица? — спросила она, остановившись близко. Голос ее был тих, чтобы не давать пищу ушам вокруг, и в то же время так живо, что я невольно посмотрел на нее внимательнее. — Нет, вы должны были видеть. Особенно французов.

— Я смотрел не на французов, — ответил я. — Я смотрел на височную ветвь и на скулу.

Она коротко рассмеялась. В ее смехе впервые за весь вечер послышалась молодая, почти девичья радость.

— После бала, — сказала она, наклонившись чуть ближе, — матушка затеяла еще малый вечер в боковой галерее. Музыка, разговоры, ужин в узком кругу. Там они подойдут ближе. Все эти мои ровесницы. Им захочется разглядеть меня не через весь зал.

— Тем лучше, — сказал я.

— Вам и это на руку?

— Екатерина Павловна, мне все на руку, пока на меня не смотрит двор.

Она снова улыбнулась, более открыто.

Я добавил:

— Их надо удивить еще раз.

Она вскинула на меня глаза. На этот раз молча. До нее дошло быстрее, чем до меня успело договорить собственное намерение.

— Второй? — спросила она почти шепотом. — Тот что рисовали самым первым? Вы и его успели сделать.

— Бедный ювелир старался успеть к балу, — с легкой улыбкой ответил я.

Екатерина открыла рот, но чуть нервничая, заявила:

— Мастер, вы жестоки. Я собиралась сюда с мрачным ощущением… Собиралась как на казнь. А вы… Вы даже не предупредили, что ваш «личник» готов.

Мне стало неловко, а ведь действительно, мог бы и предупредить. Но тут уж ничего не поделаешь, я настолько увлекся личником, что было не до остального мира.

Я чуть склонил голову.

— Ювелиры — народ увлекающийся, им не понять мыслей монарших особ, тем более столь непредсказуемых.

Екатерина весело фыркнула. Она начала посматривать на смущающегося Прошку, видимо в поисках второго личника.

На миг лицо ее стало совсем юным. Я увидел в ней девчонку.

— Да, — задумчиво заявила она, еще больше смущая моего ученика свои взглядом. — Да. Это будет прекрасно.

Мне кажется, что именно тут я понял, что я вернул этой женщине азарт.

Движение в дальнем конце зала заставило меня обратить на это внимание. Люди медленно и почтительно расступались.

К нам шла Мария Федоровна с наследниками.

Екатерина почувствовала ее приближение раньше, чем я успел что-либо сказать. Живая радость ушла глубже, под гладкий холод «Волжского льда». Именно так и должна была работать хорошая натура, перестраиваться.

Императрица подошла вместе с великими князьями. Николай держался уже почти как взрослый — прямо, собранно, с усилием над собой, какое рождает либо государя, либо большую неприятность для всех вокруг. Михаил же был живее и честнее лицом, хотя и старался не отставать от старшего брата в приличиях.

Я поклонился первым. Екатерина присела в реверансе. Мария Федоровна остановилась перед дочерью и некоторое время просто смотрела на нее.

— Ты была сегодня прекрасна, Катишь, — сказала она наконец.

Сказано было негромко, без расчета на зал. И потому эта фраза была искренней, чем та, что сказана у трона.

Екатерина ответила спокойно.

— Я рада, если доставила вашему величеству удовольствие.

Уголок рта у Марии Федоровны дрогнул.

— Ты доставила мне много волнений. Впрочем, в тебе это семейное.

В их диалоге читалась речь людей, слишком давно знающих силу друг друга.

Потом Императрица перевела взгляд на меня, благо, без прежней ласковой ядовитости и без вражды. В тоне голоса появился сдержанный интерес.

— А вы, мастер, — произнесла она, — заставили сегодня удивиться слишком многих разом.

— Для ремесленника это лестно, ваше величество, — ответил я. — Хотя полезнее было бы удивлять их пореже.

— Не уверена, что у вас получится.

Вот это мне понравилось. Не читалось желание прижать меня каблуком. Там звучало признание редкости материала, с которым приходится иметь дело.

Затем она слегка повернула голову к великим князьям.

— Надеюсь, вы не забудете и о своих занятиях, мастер. Наследники давно вас не видели. Не следует оставлять их без пользы, к которой они, кажется, успели привыкнуть.

О как. Очень интересно. Потому что она напомнила, что я нужен возле великих князей. Никогда не перестану удивляться логике женщин.

Николай поднял глаза на мать, потом на меня. Михаил и скрывать не стал, что доволен.

Я склонил голову.

— Для меня честь служить их императорским высочествам. Я с радостью вернусь к урокам в первый же день, который будет угоден вашему величеству.

— Хорошо, — сказала Мария Федоровна. — Я не люблю, когда полезные люди пропадают надолго.

Фраза была мягкой, почти светской, и все же я отлично расслышал главное — полезные. То есть, не забавные, не терпимые. Полезные. Ох, Толя, только что она вновь подняла тебя высоко. И вот даже не знаешь, где лучше.

Я как раз подумал, что сегодняшний вечер начинает приносить плоды быстрее, чем я рассчитывал, когда Екатерина, воспользовавшись краткой паузой, обернулась ко мне:

— Вы хотели что-то предложить, прежде чем ее величество подошла.

Мария Федоровна сразу перевела взгляд с дочери на меня.

— Вот как? — спросила она.

Я мысленно вздохнул. Неугомонная Катишь. Решила перед матерью похвастаться?

— Для большого зала, ваше величество, нужен был один образ, — сказал я. — Для малого вечера, где свет ближе, а взгляды злее, — иной. Если ее императорское высочество изволит, я предложил бы переменить личник.

На секунду в лице Марии Федоровны промелькнуло нечто почти неожиданное — любопытство. Оно было слишком мимолетным, чтобы кто-то другой заметил. Она посмотрела на лицо Екатерины, потом на меня. Кажется, мысль ее зацепила. Могу предположить, что она даже на миг подумала остаться и посмотреть, как я это сделаю. Именно это было бы уже настоящим комплиментом мастеру, и именно потому она не позволила себе такой роскоши.

— И какой же вы предлагаете образ? — спросила она.

— Теплее по свету, мягче по строю, — ответил я. — Для закрепления победы. Те, кто был поражен в зале, в галерее подойдут ближе. Там надо не пугать, а очаровывать.

Екатерина улыбнулась уже не таясь. Мария Федоровна посмотрела на дочь долгим внимательным взглядом. На этот раз как женщина, отлично понимающая цену впечатления.

— Это может быть занятно, — сказала она и тут же, словно спохватившись, чуть охладила голос. — Что ж, не стану лишать Катишь еще одной маленькой победы. Ступайте. Мы увидим результат в зале.

Вот так. Самого главного скрыть ей не удалось: идея ей понравилась.

Мы отошли в соседнюю малую гостиную, отделенную от шума зала портьерами и светом двух канделябров. Прошка уже стоял там с кофром. Ученик был собран, мрачноват и внимателен. Хороший помощник: в важную минуту не задает вопросов, а оказывается на месте раньше, чем его окликнут.

— На стол, — сказал я.

Екатерина подошла к зеркалу. Теперь в ней жило редкое состояние, когда человек чувствует, что он выстоял, более того, имеет право еще и поиграть своей победой. В таких вещах главное — не переборщить. Второй образ должен был переменить рисунок вечера, не повторить первый.

Я снял «Волжский лед» осторожно, по точкам. Белое золото, платина, холодный шип у брови — все это вернулось в бархатное гнездо с покоем оружия, уже сделавшего свое дело. Затем я вынул «Виноградную лозу».

После ледяной жесткости второй личник кажется тише, почти мягче, чем он есть на самом деле. Это ложное впечатление. Есть победы, которые входят в сердце глубже именно потому, что не режут — обвивают.

Я посадил «Лозу» на лицо Екатерины и начал подводить узлы. Матовое золото сразу дало иной свет. Серебряные капли собрали живую искру. Листья вдоль рубца легли так, что сам рубец остался в рисунке. Я отошел на шаг и посмотрел.

Передо мной стояла уже не та женщина, что минуту назад шла через зал как холодная угроза. Теперь же передо мной торжествующая красота.

Екатерина повернулась к зеркалу и тихо рассмеялась.

— Нет, это уже слишком.

— В самый раз, — ответил я.

За портьерой все еще звучала музыка. В створке мелькнули лица великих князей: Михаил тянулся посмотреть открыто, Николай еле сдерживался повторить движения за братом.

Екатерина направилась к двери, потом обернулась и прошептала:

— Я этого никогда не забуду, Григорий.

После этого она вышла и повторила свой успех. Она направилась в соседнюю залу, где собирались дамы и кавалеры. А по пути на нее глядели не отрывая взгляда.

Я вышел из комнаты. Вдовствующая императрица смотрела вслед дочери, перевела взгляд на меня, хмыкнула своим мыслям и направилась за дочерью.

Я остался стоять у колонны. Тяжелый вечер, однако.

Прошка подошел сбоку и встал так, чтобы никто лишний не подслушал. Уже одно это было нехорошим знаком. После такого вечера мальчишка должен был светиться от гордости, а у него лицо стояло хмурое, будто он не чудо видел, а пожар в собственном доме.

— Что? — спросил я тихо.

Он крепче прижал к груди кофр и ответил почти шепотом:

— Про камень говорят.

— Кто?

— Да уж нашлись. Вон те… и те еще. — Он не ткнул пальцем, молодец, только глазами показал на кучку у стены. — Болтают, что он фальшивый.

Я не удивился, даже обрадовался. Ведь это как раз тот случай, когда зависть ведет себя предсказуемо. Если человек видит вещь лучше той, на какую сам способен, у него всегда два выхода: признать чужое мастерство или объявить изделие обманом. Для самолюбия второй путь, конечно, слаще.

— И что именно болтают? — спросил я.

Прошка помедлил, точно ему самому противно было повторять.

— Что настоящий зеленый камень так играть не может. Что это либо стекло хитрое, либо подложка какая-нибудь. Один сказал — посеребрили, другой — крашеный кристалл. А еще…

— Ну?

Он поднял на меня глаза.

— А еще что теперь баронства вам не видать. Что государь такого обмана не простит.

Вот это уже было любопытнее. До титула еще добраться надо, а я не имею привычки делить шкуру медведя, который пока бегает по лесу. Интереснее было другое: шепоток успел связать камень и с ремеслом, и с будущей милостью. Значит, били не наугад. Били туда, где слух мог отравить в долгосрочной перспективе.

Я перевел взгляд на зал.

Картина стала яснее. Группы по три-четыре человека, слишком тесные для случайной беседы. Паузы, после которых глаза непременно соскальзывают в мою сторону. Двое ювелиров, уже успевших выстроить на лицах то выражение, с каким люди обсуждают нечто недостойное, хотя сами удавились бы за возможность сделать то же самое. Француз рядом с ними слушал лениво, с сытой полуулыбкой. Что интересно, Дюваля я не видел.

С другой стороны, все шло как и должно было. Я бы даже сказал — в пределах нормы.

— Не хорони меня раньше времени, — сказал я Прошке.

Он сердито дернул щекой.

— Я не хороню. Я просто… — Он замолчал, потом договорил: — Жалко будет, если из-за этих гадов все испортится.

Вот и самое верное. Ему не титул жалко, а дом, мастерскую. Нашу подземную нору, в которой рождаются такие вещи. Мать на кухне. Доходягу на лавке.

Я уже хотел сказать ему что-нибудь успокаивающее, когда заметил, что от одной из тех самых групп отделился человек.

Шел он не быстро и не лениво, спокойной походкой, с какой-то военной прямолинейностью. Лицо открытое, умное. Я его не знал. Во всяком случае, не припомню. Что неудивительно: в этих залах половина людей давно мне знакома по фамилиям, запискам, чужим разговорам и собственным планам, а в лицо я их вижу впервые.

Он подошел, поклонился с достоинством и сказал:

— Иван Матвеевич Муравьёв-Апостол. Позволите выразить вам мое почтение, мастер. Вы нынче доставили двору редкое удовольствие.

Голос у него был приятный и без патоки. Такой голос располагает раньше, чем успеваешь подумать, стоит ли располагаться. Двойная фамилия вызвала у меня смутное воспоминание, оно было на слуху, но шум и беседа отвлекли меня.

Я ответил поклоном.

— Вы великодушны, Иван Матвеевич.

И только после этого посмотрел на того, кто стоял рядом с ним.

Юноша. Даже еще не мужчина — именно юноша. Тонкий, взгляд прямой и внимательный. И какая-то удивительная чистота в чертах.

— Сын мой, Сергей, — сказал Иван Матвеевич.

Сергей?

Сергей Иванович Муравьёв-Апостол.

Вот так, Толя. Я вспомнил.

Я не подал виду. Снаружи я остался все тем же мастером после удачного вечера. А внутри вышло хуже.

Потому что я узнал его не в лицо — откуда бы? — а по имени и фамилии. В моей памяти имя и фамилия стояли под совсем иным светом, тусклым. Под виселицей, под мокрой веревкой.

Перед моими глазами была жуткая, кривая, стыдная сцена, когда петля не выдерживает как надо и человека приходится вешать второй раз, и он — если верить историческим слухам — успевает бросить в лицо всей стране страшную, простую правду: «Бедная Россия! И повесить-то порядочно у нас не умеют».

Именно по этой фразе я и запомнил его из учебника истории. Или это был Рылеев?

От автора: Не забывайте кормить музу Гросова, нажимая на такой значок: ❤