Ювелиръ. 1810. Екатерина

Глава 8

Оставшись один перед закрытой дверью, я несколько секунд просто переводил дух. Стоять перед дверью после дворца, бала, камня, Барклая и всей этой сумасшедшей карусели оказалось на удивление полезно. Отрезвляет, знаете ли.

Отступать не в моих правилах. Костяшки пальцев несильно ударили в дерево — ровно настолько, чтобы обозначить мое присутствие.

Тишина.

Выждав мгновенье, я повторил стук, чуть громче. Ломовой напор тут явно не годился. Лезть напролом к рассерженной женщине не стоит. Уж мой опыт говорил о том, что тут нужно упорством, а не напором.

В полушаге стоял слуга с физиономией профессионального манекена. И на кой он тут сдался? В приличных домах такие экземпляры заменяют мебель, разве что снабжены глазами. Видят всё, соображают быстрее нужного, искусно имитируя при этом немоту.

Впрочем, слова тут излишни. Отношение к визитеру, долбящемуся ночью к хозяйке, читалось на его лице бегущей строкой. Деревянная неподвижность скул и напряженные уголки губ выдавали крайнюю степень неодобрения. Еще немного, и моя персона перейдет для него в категорию стихийных бедствий.

Третий стук заставил лакея едва заметно выпрямиться. В воздухе отчетливо запахло раздражением. Хорошая прислуга злится исключительно на нарушение правил: устоявшийся порядок дома дал трещину из-за чужого ослиного упрямства.

Что ж, сегодня у меня не было иного выбору, пусть терпят.

Пальцы отбили четвертую дробь.

— Сударь, — выдавил он вполголоса. — Мадам, вероятно, уже почивают.

— Сомнительно, — хмыкнул я.

В ответ — театрально прикрытые веки. С такой нежной выразительностью меня только что мысленно занесли в реестр неизбежных катастроф.

Пятый стук.

Ситуация отдавала откровенным абсурдом. Радоваться под дверью дамы, доведенной твоими стараниями до бешенства, способен разве что контуженый. Однако меня накрыла смешливость, рождающаяся из полного сюрреализма происходящего. Весь вечер я побеждал оппонентов, обходя высший свет на поворотах, а теперь выклянчивал право на аудиенцию в дорогом особняке посреди ночи.

Изнанка придворного блеска во всей красе.

Очередной удар в дверь. Ничего, упрямства у меня много, на троих хватит.

За деревянной преградой наконец-то зашуршало. Едва уловимый шорох быстро перерос в уверенные женские шаги. Стоявший рядом лакей тоже уловил шум, хотя его физиономия сохранила мраморность.

Отлично. Хозяйка идет.

Пришлось приосаниться. Большой палец машинально погладил голову саламандры, пока вторая рука смахнула невидимую пылинку с рукава. Классическая человеческая моторика перед прыжком в неизвестность.

Дверь распахнулась рывком, пропуская все стадии кокетливого приоткрывания. Подобная резкость безошибочно выдавала градус кипения.

На пороге возникла Элен.

Вся светская мишура испарилась. Красивое лицо дышало морозом. В ней поразительно органично уживались противоположности: обида соседствовала с королевским достоинством. Этот коктейль сейчас был готов рвануть.

Отвесив короткий поклон, я выдал дежурное:

— Сударыня.

В ответ — тишина. Слишком много чести для простого приветствия.

Ее короткий взгляд расставил все точки над «i». Накопленная злость требовала выхода, видимо. Сделав шаг в сторону, она освободила вход в комнату.

Молчаливое приглашение внутрь я посчитал дурным предзнаменованием.

Лакей сделал едва уловимый жест рукой. Наши мысли явно шли параллельным курсом: либо инцидент сейчас исчерпает себя, либо бессонная ночь обеспечена всему персоналу. Проскользнув мимо слуги, я оказался в комнате. Дверь за спиной встала на место, отрезая пути к отступлению.

Будуар обволакивал мягким светом. Внешний шум остался снаружи.

Элен плавно переместилась к окну. Ровная походка без излишнего драматизма. Встав вполоборота, она уперлась взглядом в стекло, коснувшись пальцами тяжелой портьеры. Подсвеченный свечами профиль казался высеченным из камня. Никаких предложений присесть или вопросов о цели визита. Вот так, ни единого слова.

Да уж, Толя… Попал, так попал.

Кричащая женщина оставляет пространство для маневра — в ее монолог можно вклиниться с извинением, шуткой или встречным аргументом. Молчащая дама в разы опаснее. В таких случаях тебе предоставляется эксклюзивное право самостоятельно вычислить глубину своего падения. Проблема в том, что мужской мозг в подобных критических условиях обычно загружает нужные данные с опозданием.

Пришлось буквально врасти в пол, включился базовый инстинкт самосохранения, спасающий от непоправимых ошибок. Любое резкое движение, интонация, попытка съехать на светскую болтовню или начать лепить неуклюжие комплименты — и детонатор сработает.

В небольшом пространстве будуара повисло напряжение. Желтые язычки свечей выхватывали из полумрака брошенные на столик перчатки, раскрытый томик, забытый на спинке кресла шарф. Отголоски бальной суеты безнадежно вязли в толстых стенах. Мое внезапное ночное вторжение в этот обособленный женский микрокосм смотрелось откровенно невыгодно.

Даже подарка какого-нибудь не прихватил. Припомню я это все Толстому.

Весь этот сумасшедший день мой инвентарь был полон козырей. Великая княжна получила личник. Императрица — уникальный камень. Даже Барклаю досталась ценнейшая информация. На порог же этого дома я притащил только самого себя. Отсутствие материального аргумента, способного говорить вместо владельца, для профессионального ювелира граничит с профнепригодностью.

Глядя на Элен, оставалось лишь признать бессилие.

Поиски хотя бы одной спасительной фразы заняли пару секунд и с треском провалились. Думаю, что сердится она на то, что я давно тут не был — это логично. Оправдываться дикой занятостью? Заявить о постоянных мыслях о ней стоя посреди будуара с пустыми руками? Или начать вываливать подробности бала, интриг вокруг Екатерины и кулуарных разговоров с министрами? В подобных отчетах неизбежно сквозит скрытое самолюбование, даже если мысленно клянешься себе в простой констатации фактов. Меньше всего Элен сейчас нуждалась в сводках о моей бурной жизни где-то там, за пределами этого дома.

Она по-прежнему хранила безмолвие у окна.

Тишина выбивала почву из-под ног. В этой паузе право первого хода передано мне. В подобные секунды мужской мозг фиксирует очевидное — вся твоя хваленая изворотливость летит в Тартарары, когда на руках нет никаких козырей.

Взгляд скользнул по комнате. Хаотичная россыпь на туалетном столике привлекла внимание: пара шпилек, булавки, узкая лента, портновские ножницы, сложенный вдвое лист плотной бумаги, обрезок кружева, катушка. Обычный дамский беспорядок.

Меня посетила интересная мысль.

Приблизившись к я внимательно разглядывал материалы. Бумага оказалась отличной выделки — плотная, с мягким сгибом. Из такой выходит прекрасный бутон, стоит только убрать спешку и избежать дешевой красивости. Лента отлично ляжет в основу, придавая конструкции законченный, взрослый вид. Булавка обеспечит фиксацию формы, шпилька задаст жесткий центральный стержень, а нитка при необходимости стянет конструкцию намертво.

Разгладив лист на столешнице, пальцы взялись за работу.

Единственный доступный мне сейчас язык состоял из сгибов и надрезов. Свернув бумагу плотной полосой, я прошелся по ней лезвиями ножниц — почти бесшумно, срезая углы и намечая будущие лепестки. Раскрывая заготовку край за краем, большие пальцы мягко выгибали каждый элемент наружу, вдыхая в плоский силуэт объем и жизнь. Легкий нажим ногтем по кромке закрутил волокна. Следом заготовка сложилась в обратную сторону: сердцевина ушла в плотную скрутку, внешний контур получил свободу. Лента охватила основание тугим кольцом у самой чашечки. Никаких бантов, только строгий перехват. Булавка сшила слои воедино, а загнанная внутрь шпилька превратилась в надежный каркас.

Я настолько увлекся, что не смотрел на окружающее пространство. А ведь я еще помню как это все делается. Последний раз я делал такое для маленькой дочурки. Страшно вспомнить как давно это все было.

Я усмехнулся. Мир мог трещать по швам, женщины — оскорбленно хлопать дверьми, императрицы — плести интриги, а министры — устраивать проверки на прочность. Руки все равно маниакально искали порядок и логику: где согнуть, где дать натяжение, где отпустить допуски.

Завершив стяжку основания и выправив один торчащий лепесток, грозивший сломать симметрию вещи, я наконец поднял голову.

Элен смотрела прямо на меня. Взгляд опустился на мои ладони.

Перелом в атмосфере произошел именно сейчас. Возведенная ею глухая стена дала трещину. Вероятно, изначально мои манипуляции у стола расценивались как жалкая попытка потянуть время перед трудным разговором. Осознание того, что я занят не ею, зацепило ее.

— Ну разумеется, — произнесла она. Тон оставался идеально ровным, зато темп речи заметно ускорился. Безошибочный маркер: точка кипения пройдена.

— О чем вы?

— Именно об этом. Иначе у вас просто не выходит.

Оставив ножницы на столе, я развернулся:

— Чего именно не выходит?

— Быть обычным человеком, — она сузила глаза. — Говорить прямо. Приходить вовремя. Перестать исчезать неделями, чтобы потом появится среди ночи. Вам необходимо выстроить между собой и миром баррикаду из вещей. Камень, металл, очередная гениальная придумка. Да вот хотя бы сейчас.

Подойдя ближе, Элен выдала настоящую живую эмоцию, долго копившуюся под коркой светского приличия.

— Со всеми одна и та же история, — чеканила она. — Для каждого приготовлено нечто. Великим княжнам, двору, министрам. Вашим заводам, станкам, проектам, этой бесконечной веренице людей, которых вы спасаете, достаются ваш ум, силы и время. А на этот порог вываливается то, что случайно прибило ветром. Выжатые остатки дня. Жалкие ошметки вас самого.

Возразить было абсолютно нечего. Картинка складывалась именно так.

Сравнивая этот разнос с недавней беседой у военного министра, я вынужден был признать: у Барклая ставки были смехотворными. Там требовались мои знания, чертежи и гений. Здесь же выставили счет на самого меня. Запросили самую дефицитную, разорванную на тысячи мелких кусков валюту — обыкновенное человеческое время.

— Я узнаю о вашей жизни от третьих лиц, — Элен сбавила громкость. — Вы вечно где-то там. Кого-то поражаете, спасаете империю, занимаетесь архиважными вещами. Умудрились чуть ли не в тюрьму сесть. В итоге на всех хватает вас, а мне отводится жалкий зазор между задачами.

Ее взгляд впился в мое лицо.

— Мне нужно ваше время, — уронила она.

Вот так-то, Толя. Именно этот ресурс я совершенно не умел дозировать. Камни, каторжный труд, смертельный риск — пожалуйста, забирайте оптом. Зато времени хронически не хватало.

Мой взгляд снова упал на бумажный цветок. Тут уж невозможно было откупиться изобретательностью, задавить оппонента масштабом решаемых задач или прикрыться государственной пользой. Передо мной стояла женщина, сытая по горло статусом «отложенного дела».

Быстрых технических решений для таких системных сбоев не существует.

Аккуратно выровняв ленту у основания бутона и добившись идеальной посадки, я встал, сделал несколько шагов к Элен и молча протянул поделку Элен.

Бумажный цветок перекочевал в ее сторону не сразу. Она изучала сначала мою ладонь, затем саму конструкцию. Лишь после этого ее глаза встретились с моими. Взгляд ощутимо изменился, потеплел.

— Это, стало быть, и есть ваш ответ?

— Исключительно то, что успел собрать здесь, — отозвался я. — В вашем присутствии и лично для вас.

Два пальца приняли розу с грацией. Элен слегка повернула поделку, оценивая ее. Плотная бумага издала едва слышный шорох. Отблеск свечи скользнул по выгнутому краю лепестка, сразу лишая предмет статуса глупого пустяка. В ее руках оказалась маленькая вещь, впитавшая в себя пару минут сфокусированной работы, без малейшего участия денег или заготовленных заранее хитростей.

Элен издала тихий смешок, покосившись на меня.

— Вы совершенно невыносимы.

Ее взгляд снова опустился к цветку. Большой палец мягко прошелся по ленте у чашечки, разглаживая ткань. Верный признак: человек никогда не станет инстинктивно обихаживать предмет, готовый к возврату.

— Время, — повторила она. — Единственная вещь, что мне нужна от вас.

Ввязываться в спор сейчас я не собирался, да и не стоит спорить с женщиной в такой момент.

— Бутон просто формулирует мои мысли гораздо точнее, чем сейчас способен сделать мой собственный язык.

Элен подняла глаза.

— И как это понимать?

— Очевидная вина. Вдобавок — раз уж ума не хватило заявиться вовремя, мне категорически претила мысль стоять перед вами с пустыми руками.

Короткий, тяжелый вздох вырвался у нее почти через силу.

— Вот за эту черту я ненавижу вас сильнее всего.

Я вопрошающе приподнял бровь.

— Ваша способность включать обезоруживающую честность в моменты, когда вас хочется придушить. Это лишает всякой возможности злиться до конца.

— Крайне полезная для выживания штука.

— Отвратительная штука.

Удержаться от короткой усмешки не вышло. Заметив это, Элен качнула головой, признавая локальное тактическое поражение, однако до полной капитуляции было еще далеко.

— Умерьте радость, — осадила она. — Никакого прощения пока нет.

— Требовать подобного чуда было бы наглостью даже для меня.

Отойдя к креслу, хозяйка комнаты опустилась в него. Бумажная роза была бережно прижата к груди. Я занял место напротив.

— Объясните что это.

— Простите?

— Розы. Мне интересен сам процесс: почему из одинаковых обрезков у вас выходит законченная форма, а у остальных будет мятый мусор.

Подхватив бутон медленно покрутила его.

— Главный секрет, — пояснил я. — В том, что не надо делать садовый оригинал. Требуется задать правильный контур. Уплотняем центральный стержень, даем слабину на внешних лепестках. Остальную работу берет на себя человеческий глаз, достраивая картинку.

Ее пальцы нежно прикасались к поделке. Опустив ее, Элен посмотрела на меня.

— Знаете, что самое обидное?

Я медленно покачал головой. Откуда мне знать что происходит в головах таких красивых женщин?

— Я невероятно рада вашему присутствию. Вопреки всему произошедшему.

Грудная клетка медленно опустилась, стравливая напряжение. Ощущение напоминало чувство человека, только что отошедшего от края пропасти и нащупавшего подошвами твердый грунт.

— Взаимно, — кивнул я. — Даже с учетом близкого знакомства с вашей дверью.

Уголки ее губ едва заметно дрогнули. Но через мгновение легкий смешок сорвался с губ. Моя ладонь накрыла ее пальцы. Легкая, почти невесомая бумажная конструкция оказалась зажатой между нами.

Она положила поделку на стол и встала, потянув меня за собой. Мы стояли возле постели.

— Выглядите вы отвратительно уставшим, — констатировала она.

— Чистая правда.

— Однако явились.

— Факт.

— С опозданием.

— С ним самым.

— Учтите, вы не прощены.

Уголки моих губ поползли вверх.

— Заключение мирного договора с вами обходится слишком дорого.

— А вы рассчитывали на иное?

— Моя главная беда в том, что я в принципе редко просчитываю последствия подобных вещей.

Она издала тихий, совершенно искренний смешок. Ее голова спокойно опустилась мне на плечо. Я не помню уже сколько времени мы так стояли.

Я приподнял ее подбородок. Мои губы коснулись ее губ. Встречное движение оказалось искренним. Организм получил именно ту дозу тепла, в которой отчаянно нуждался, упорно игнорируя этот факт ранее.

Мужская психика часто базируется на ложных предпосылках. Кажется, будто стержнем служит интеллект, профессионализм, расчет и способность вытаскивать безнадежные проекты. Обычный поцелуй мгновенно сбрасывает эти настройки до базовых. Вся хваленая несгибаемость оказывается толстой броней, под которой прячется потребность в банальной человеческой близости.

Широкая ладонь опустилась на ее спину, вызывая ответное, чуть более сильное объятие. Идеальный баланс сложился сам собой, минуя пафосные клятвы и театральные заверения. Возникла хрупкая гармония, ценность которой определяется исключительно ее скоротечностью.

Эта ночь стала самой яркой частицей моей жизни за последние полгода.

Незадолго до рассвета, когда мы уснули, в дубовую створку ударили.

Мы синхронно обернулись к двери. Элен недовольно свела брови. Я даже не успел представить картину с пьяным демаршем Толстого или какой-либо выходкой гусара, как створка с грохотом отлетела к стене.

В будуар ворвалась горничная Лиза. Растрепанные волосы, судорожно вздымающаяся грудь и расширенные зрачки выплескивали в нашу сторону паническую ауру.

Забыв о реверансах и правилах, она выдохнула единственное слово, сорвавшееся на визг:

— Пожар!