Законы стаи

Глава 4

Еще не открывая глаз, полностью погруженная в утреннюю полудрему и не желая из нее выбираться, я все же глубоко втянула воздух подмерзшим носом. Запах тревожил своей незнакомостью, какой-то неправильностью…

Почему-то страшно было открывать глаза, но чем больше я лежала, приходя в себя, тем больше понимала: там, за моими плотно сомкнутыми веками, находится что-то жутковатое. Глаза я открывала медленно, инстинктивно чего-то боясь.

Первой мысли не было, как, впрочем, и последующих. Зато сильно сперло дыхание, и несколько минут я судорожно хваталась за горло, пытаясь хлебнуть ставшего вдруг тяжелым и плотным воздуха. Сидя на непонятном деревянном топчане, я в полной растерянности оглядывала довольно убогую комнатушку, не понимая где я, как меня сюда занесло, и даже не слишком соображая — кто такая, собственно, «я».

Осознание личности начало приходить постепенно.

Я — Сергиенко Марина Васильевна, мы отдыхаем с Кариной на берегу Ладожского озера… Карина поправила очки… Бегают и орут дети… Я иду по воде… И вдруг, как вспышка молнии — отчетливое воспоминание о том, как скрученное болью тело, извиваясь, уходит на глубину, а там, высоко-высоко, сквозь зеленоватую толщу воды виднеется огненный шар солнца…

Получается, я что — утонула?! Все еще задыхаясь незнакомым воздухом, чувствуя нелепость, неправильность, несогласованность собственного тела, личности, странной обстановки вокруг, я закрыла глаза и рухнула на топчан, пытаясь понять и осмыслить произошедшее.

Несколько минут я бездумно лежала бревном с закрытыми глазами, выравнивая дыхание и сердцебиение. Потом, стараясь не делать «мысленных скачков» резко, начала собирать в одну кучу все, что успела заметить и понять.

«У меня чужое тело… Я не в больнице… И это не квартира», — тут я начала сама задавать себе вопросы и сама же на них отвечать:

— Почему это не квартира?

— Грязные беленые стены и такие полы в квартирах не бывают, даже в бомжатниках.

— Тогда где я нахожусь?

— Не очень понятно, возможно — деревня, потому что попахивает навозом, хотя окно закрыто и даже завешено короткой шторкой.

— Точно не больница? Может быть, как раз сельская больничка и есть?

— Даже в самой глухой деревне не может быть медпункта, где полы будут земляными, а постель — вот такой.

— Может, Карина отвезла меня к какой-то местной знахарке?

— Ни одна знахарка в таком сарае жить не будет. Кроме того, знахарка не способна поменять мне тело… — тут мысли снова сбились в кучу, я почувствовала сильную усталость и довольно быстро погрузилась в сон.

Думаю, это была защитная реакция организма, мозга или души. Кто знает, что именно было первично для выживания, но больше всего этот сон напоминал хороший медицинский наркоз.

Когда я вновь «включилась» в жизнь, мне было уже немного проще принять то, что тело, в котором я очнулась, не мое. Это была самая безумная вещь, которую первый раз я даже побоялась обдумать: слишком это смахивало на сумасшествие. Но, вставая, я не могла не видеть новых чужих рук и ног, которые вдруг стали моими. Да и темные волосы совершенно точно принадлежали не мне.

Сейчас я лежала все еще с закрытыми глазами, принюхиваясь и прислушиваясь к новому миру. В комнате явно кто-то был. Я слышала шаги, кряхтение и вздохи, двигались какие-то вещи, что-то брякало. Потом человек подошел совсем близко к кровати, и мне на лоб легла тяжелая, влажноватая рука. Послышалось какое-то бормотание, что-то вроде:

— Хвала милостивой Ман (Маан, Моан или даже — Муан), — я толком так и не расслышала.

Голос вроде бы был женский. Рука еще чуть погладила меня по лицу, и человек отошел. Я не знала, как дальше лежать неподвижно — внутри все кипело от всплеска адреналина.

Нет, я не испытывала страха за жизнь, однако, прекрасно понимала, что заняла в этом мире чье-то место. Мне казалось, что как только я открою глаза, все сразу поймут — я пришлая чужачка, захватчица.

Кроме того, женщина говорила не на русском. Довольно мягкий язык, но точно не славянский. И хотя я прекрасно ее поняла, все равно не соображала, как я смогу разговаривать на языке, которого не знаю?!

Это порождало состояние паники. Но лежать неподвижно и делать вид, что сплю дальше было просто невозможно: тело требовало движения, туалета, еды, а мозг требовал хоть какой-то ясности. Я открыла глаза и села.

За это время в комнате ничего не изменилось, кроме того, что стало значительно темнее. На столе, часть которого была заставлена глиняными посудинами, в небольшой плошке с длинной ручкой горел огарок свечи. Сероватые беленые стены и углы комнаты тонули во мраке, а огонек клал жирные желтые мазки света на старое дерево стола, миску с каким-то варевом и саму женщину — пожилую, невысокую, грузную.

Она застыла с ложкой в руке и как-то неуверенно повернула ко мне лицо, оказавшееся в тени.

— Мари?! Мари, девочка моя, ты очнулась?!

Бросив ложку в миску так, что разлетелись брызги, она вскочила с табурета, схватила за ручку плошку с мерцающим огоньком и, неуклюже подволакивая ногу, двинулась ко мне. Я сидела на кровати, поджав под себя ноги и молчала, совершенно не понимая, что и как я должна ответить.

Женщина поднесла свечу к моему лицу, заодно ярко осветив свое.

Лет пятьдесят, если не больше, обвисшие складками брыли, двойной подбородок, густые черно-седые брови. И только глаза, тонущие за набрякшими веками, смотрели ясно, даже чуть поблескивая. Женщина моргнула, и водяные линзы слез скатились по щекам двумя ровными каплями.

— Девочка моя, святая Маас услышала мои молитвы! — толстуха всхлипнула, глядя на меня, и скривила в улыбке тонкогубый рот, вытирая пухлой рукой слезы на щеках. — Хочешь пить? Дать тебе молочка? Я сегодня как чуяла, у тетки Фет прикупила немножко.

Я заелозила на кровати, пытаясь встать — очень хотелось в туалет, и я совершенно не понимала, как ей ответить. Судя по всему, эта женщина — мать той девушки, в теле которой я очутилась. У меня просто не хватало духа заговорить с ней.

Толстуха подхватила меня за руку, закинув ее себе на шею и ловко подсунув плечо мне подмышку. Обняла свободной рукой за талию и, придерживая, помогла встать с кровати, приговаривая:

— До ветру хочешь, деточка? Сейчас я тебе помогу.

Меня немного покачивало от слабости, но руки толстухи были крепкими и теплыми, она куда-то все время двигала меня и, распахнув входную дверь, вывела в темноту.

В лицо пахнуло прохладным, йодистым запахом моря…

Тетка удивительно ориентировалась почти в полной темноте и достаточно уверенно тащила меня куда-то. Наконец ветерком разогнало тучки, розовый лунный свет стал ярче, и я стала смутно различать не только запах, но и отдаленный шум моря где-то за спиной.

Слабо трепыхнувшись, вывернулась из рук женщины и обернулась. Мы находились на возвышении, а где-то там, внизу, не так и далеко плескало волнами море. Берег мне был не виден — его скрывали стоящие на уступ ниже меня домишки, но кусок воды с яркой лунной дорожкой, дробящейся от ветра на блики и вновь сливающейся в одну тропинку, мне был хорошо заметен.

От дома мы отошли совсем недалеко. Женщина раздвинула какие-то тряпки, и я увидела нормальную вонючую выгребную яму. Только вместо привычной деревенской будочки, стены состояли из чего-то непонятного, вроде клочкастой ткани. Впрочем, рассматривать мне было некогда…

— Все?

Я молча кивнула головой, все еще страшась заговорить, хотя понимала ее прекрасно. Женщина вновь попыталась подхватить меня, но я отодвинулась. Настаивать она не стала. Повернулась и пошла к дому, приговаривая:

— Как третьего дня тебя принесли, так ты в себя и не приходила. Я в храм два медяка снесла и свечку купила — все молилась милосердной Маас, чтоб она нас с тобой, сирот, пожалела. Она и пожалела, заступница наша!

В доме, укрытая от уличного ветра, я почувствовала, что озябла. Женщина заметила мое движение и охнув, куда-то метнулась:

— Сейчас, сейчас Мари, подожди, радость моя.

Она вернулась почти мгновенно, сняв в углу комнаты висящую на стене тряпку, и накинула ее на меня. Меня резануло чужими яркими запахами, нереальностью ситуации и одновременно резкой материальностью этого мира.

Шерстяная шаль кололась, немного пахла рыбой, дымком, и, как ни странно, чем-то родным и привычным, надежным и успокаивающим. Женщина между тем подталкивала меня к широкой скамейке у стола:

— Садись, Мари, садись. Сейчас похлебки тебе налью — два дня ты, бедняжка, не ела.

Женщина зашла в угол, который я еще толком и не видела — он находился в изголовье моего топчана. Там, в довольно большом камине, покрывалась холодным серым пеплом небольшая, тускло отсвечивающая горка угля. Над этой горкой, прямо в жерле камина стояла непонятная металлическая конструкция с закрепленным на ней большим котелком.

Женщина что-то зачерпнула со дна и поставила передо мной на стол божественно пахнущую миску. То ли из-за огонька свечи, то ли по другой причине, но жирный рыбный бульон в миске отливал густым, коньячным, янтарем.

Мне так хотелось есть, что я не стала ждать ложку, а подхватив миску с двух сторон, начала жадно, обжигая губы, пить горячую густую жижу. Бульон произвел просто волшебное действие — я мгновенно согрелась, даже бросило в пот. В нем чувствовался легкий привкус каких-то пряных трав и аромат дымка. Сытость волной разливалась по телу.

Женщина так и не доела свою порцию. Сидела напротив, подперев щеку ладонью, и с умилением смотрела на меня.

— Рыбку съешь, золотая моя. Старый Пантос специально для тебя принес.

В миске лежали два крупных куска рыбы и я, не слишком церемонясь, съела ее прямо руками, сыто отдуваясь и облизывая пальцы. Отодвинула от себя миску и совершенно машинально сказала:

— Спасибо!

Сказала и испугалась, И собственному незнакомому голосу, и странно прозвучавшему слову.

Из стоящего у двери бочонка женщина зачерпнула в миску немного воды, долила горячей, взяв ее из еще одного котелка в камине. Я смотрела, как она ловко, хоть и чуть прихрамывая, передвигается по комнате, все время поглядывая на меня, как будто боясь, что мне снова станет плохо.