Законы стаи

Глава 6

Я отчетливо помню, как умирал…

Сперва утихла боль и все звуки мира, который я покидал, как бы отдалились. Тишина обещала мне покой и долгий-долгий сон. Она наваливалась на меня и пеленала все плотнее и плотнее, не давая возможности шевелиться, думать, дышать…

Потом, сквозь эту ласковую тишину начали прорываться какие-то странные звуки и новая боль. Как сквозь вату я слышал голоса:

— Держи эту скотину, Кунт!

— Да ладно … Не ори. Ему и так досталось…

Меня дергали, тормошили и, кажется, куда-то пытались тащить. Глаз я открыть не мог, пошевелиться сам — тоже, и все сильнее наливалась болью голова. Я чувствовал себя обманутым и почти оскорбленным. Где, где обещанный мне покой?!

На мгновение я даже пришел в себя — меня уронили в какую-то вонючую лужу. Я застонал, но глаз так и не смог открыть. Липнущие к телу вещи вызывали странное раздражение и, возможно, я бы окончательно очнулся, но тут меня уронили второй раз. Последнее, что я слышал, перед тем как потерять сознание окончательно, было:

— Крепче держи, болван!

Сознание возвращалось медленно, какими-то странными рывками. Больше всего мешала головная боль. Она накатывала волнами, стучала в висках и, возможно, я бы заплакал от слабости и беспомощности, но и глаза и рот казались засыпанными песком.

Очередной проблеск сознания, кроме головной боли и дикой сухости во рту вызвал резкий приступ тошноты. Так и не сумев открыть глаза, я все же повернулся на бок, и тело скрутило судорогой рвоты…

Не знаю сколько времени прошло до момента, когда я окончательно очнулся, но ощущение мокрого дерева у губ и вливающийся в пересохший рот восхитительно прохладной и вкусной воды я запомнил навсегда.

Сквозь сомкнутые веки пробивался дневной свет, я лежал и глотал воду, которую кто-то вливал мне в рот большой деревянной ложкой. Почувствовал, как заслезились глаза, и окончательно придя в себя, попытался сесть.

Мир дрожал в глазах за пеленой грязной слизи, сливаясь в мутное пятно. Я ничего не мог разобрать, кроме того, что там, за влажной серостью, есть кто-то живой. Кто-то, кто охнул и приговаривая: «Сейчас, сейчас, Оскар, потерпи мгновение…» — отошел от меня ненадолго и тут же вернулся. Крепкая рука взяла меня за подбородок и по лицу заелозила горячая мокрая тряпка.

То, что я увидел, не было похоже на галлюцинацию — изображение стало четким и резким. И очень пугающим — и дом, в котором я очнулся, и невысокая полноватая женщина, с тревогой смотревшая на меня, были мне совершенно незнакомы.

Несколько мгновений я тупо пялился на нее, а она, очевидно как-то по своему истолковав мой взгляд, метнулась куда-то в сторону и почти сразу у меня в руках оказалась огромная, пол литровая глиняная кружка наполненная горячим и душистым рыбным бульоном. Я машинально сделал глоток, потом второй.

«Чистое блаженство! Господи, вкусно-то как!» — я жадно допивал крепкий навар, даже не имея возможности подумать. Это действие отняло у меня остатки сил и я, чувствуя на лице и теле испарину от горячего варева, со стоном откинулся на подушку.

Болела голова, но как-то странно болела — четко над левым ухом. Последние дни я почти не мог есть, но этот бульон выпил с огромным наслаждением. В моей деревне не было домов из камня. Я никогда в жизни не видел эту женщину раньше.

Нельзя сказать, что я был здоров. Скорее, состояние тела было как при сильном похмелье, но я совершенно не понимал куда делась болезнь. Ничего похожего на медленно жрущую тело боль и слабость не было. Зато ощущение, что вчера я подрался — было.

Слегка раздражала некоторая непонятность и неправильность окружающей меня обстановки, но от горячего питья меня так разморило, что думать и анализировать я не мог. А поскольку дневной свет все еще резал мне глаза, я прикрыл веки и даже не заметил, как снова уснул.

Окончательно пришел в себя я во второй половине дня. Окно, в которое так яростно били солнечные лучи, сейчас оказалось в тени. Глаза быстро привыкли к легкому сумраку комнаты, и я, рукой держась за побаливающий висок, на котором внезапно нащупал пальцами довольно приличных размеров засохшую рану, попытался понять — а где же я, собственно, нахожусь?

Сел на кровати и огляделся. Невольно поморщился. Голова болела и немного кружилась. Состояние — как при легком сотрясении. Впрочем, почти сразу мне стало наплевать и на странную обстановку и на больную голову. Ноги, которыми я упирался в холодный пол, не могли принадлежать мне. Просто не могли, и все!

За время болезни я довольно сильно похудел, а уж сколько потерял в весе пока жил в деревне, даже думать не буду. Но укладываясь по вечерам в кровать, я всегда отводил взгляд от тощих бело-голубых «палок», на которых не осталось ни жил, ни мяса.

Я даже бриться бросил месяца полтора назад — настолько было неприятно смотреть на свое лицо в зеркале. Стоявшие на полу ноги были обычными, нормальными мужскими ногами, жилистыми, крепкими, покрытыми небольшим количеством волосни, грязные и загорелые. А вот волосы на ногах были темными. Если учесть, что я природный блондин…

Я просто не понимал, что я сейчас должен думать. Все в том же состоянии полуступора я посмотрел на руки. Такие могли принадлежать молодому парню — гладкая загорелая кожа, крепкие кисти. Несколько раз сжал-разжал кулаки, тупо наблюдая, как от усилий немного вздуваются вены.

Покрутил головой, оглядывая комнату и подсознательно ожидая, что в воздухе возникнут надписи. Ну, как это всегда бывает в книгах, когда герой попадает внутрь компьютерной игры. Если это виртуальный мир и я вступил в игру, то совсем скоро я узнаю условия и смогу набирать очки силы, храбрости, меткости, ну и так далее.

Очевидно, состояние ступора мешало мне здраво мыслить, потому что я все сидел и ждал надписей, а они так и не появились.

Зато появилась крепкая пожилая женщина в очень странной одежде. Бесформенное платье-хламида из какой-то грубой ткани, похожей на мешковину или рогожку, большой белый передник и потрескавшиеся от старости туфли, больше смахивающие на калоши. Щедро сдобренные сединой волосы убраны в какую-то странную нашлепку на голове. Это была та самая женщина, которая протирала мне лицо тряпкой и поила бульоном.

— Очнулся, сынок?

Я попытался кивнуть в ответ, и голова взорвалась резкой болью. Машинально поднял руку и вновь нащупал над левым ухом огромную шишку и рассеченную кожу. Женщина, с мягким сочувствием глядя на меня, спросила:

— Болит? Может все же лекаря позовем?

Я молчал, совершенно не понимая, что ей ответить, кто она такая и как я здесь оказался. А главное, я не понимал, откуда у меня чужое тело. Может быть, поэтому предложение женщины меня испугало — придет еще один человек, этот самый лекарь и начнет задавать вопросы. А что я ему смогу сказать?

Однако трясти головой я больше не рискнул и пока судорожно соображал, что и как сказать, мое тело, почти самостоятельно, ответило женщине:

— Да ну его к Трогу, твоего лекаря.

Женщина вздохнула, непонятно лишь — с облегчением или с огорчением. Положив на стол какой-то сверток, принесенный с собой, она чуть укоризненно заговорила:

— Сынок, ты бы не пил столько. Ведь каждую седмицу приносят чуть живого. Другой раз и покалечить могут.

— Отстань, мать.

Я снова вернулся в кровать, развернувшись к ней спиной, с ужасом проигрывая в голове этот диалог. Когда я сказал «Отстань, мать», я обращался именно к своей маме. Точнее, не к своей, а к маме того, кто жил до меня в этом теле.

Ситуация была совершенно непонятная, от выброса адреналина у меня глухо бухало в груди сердце, и мне казалось, что это слышно на всю комнату. Что со мной случилось? Это реинкарнация? Это ад или рай? Или, может, это просто сбой в матрице? Кроме того, что за странный язык, на котором мы с ней говорили?

Ответов не было. За спиной тихонько шуршала женщина, которую я автоматически назвал матерью. Она совершенно искренне считала меня своим сыном, а я даже не запомнил имени, которым она меня назвала, и не слишком понимал, как мне действовать дальше.

Все же тело, которое мне досталось, было на редкость здоровым — сердцебиение утихало. Просто так лежать и гонять бестолковые вопросы в голове становилось скучно. Кроме того, организм потребовал посещения туалета. Судя по обстановке в комнате, ватерклозет здесь не предусмотрен.

Решив, что без сбора информации я все равно ничего не узнаю, я уселся на кровати и как-то интуитивно почувствовал — не надо задумываться над языковыми проблемами, надо просто говорить.

— Мама, я бы хотел на улицу выйти.

Женщина, что-то делавшая у стола, резко повернулась и почти испуганно глядя на меня, взялась рукой за собственное горло. Потом, почему-то шепотом спросила:

— Тебе совсем плохо, сынок?

Я совершенно не понял, с чего она сделала такой вывод, но замялся, понимая, что нечто в моих словах ее насторожило. Я и не знал, что ответить, поэтому просто встал и попытался пройти к дверям. Через два шага у меня так сильно закружилась голова, что я схватился рукой за стол, чтобы не упасть. Женщина подсунулась мне подмышку, принимая на себя часть моего веса и приговаривая:

— Осторожней, сынок, не торопись. Сейчас, потихонечку, полегонечку…

Она вывела меня за порог, и на мгновение я захлебнулся солнечным светом и отчетливо-морским вкусом воздуха. Аккуратно поддерживая и направляя меня, женщина свернула за угол и в десяти шагах, дальше по тропинке, я увидел вожделенную будочку дачного туалета.

— Дальше я сам.

Она не спорила, но когда я вышел, стояла на том же месте, терпеливо дожидаясь. Здесь, на свежем воздухе, я почувствовал и кислый запах пота от собственного давно немытого тела, и вонючие нотки ночной рвоты, и весомый перегарный выхлоп.

Кроме того, в туалете я обнаружил, что на мне кроме рубахи длиной до середины бедра больше нет ни одной нитки. Ни брюк, ни шортов, ни, даже, обычных трусов. Подходить к женщине совсем близко я постеснялся. Мне показалось, что ее стошнит от моей вони. Нельзя сказать, чтобы я чувствовал себя совсем здоровым, но я не падал, голова кружилась вполне умеренно и я рискнул:

— Мама, я бы помыться хотел.

Женщина среагировала так же странно, охнула и посмотрела на меня почти с испугом, потом торопливо закивала головой.

— Сынок, ты вот здесь сядь, я тебе сейчас все соберу.