Законы стаи

Глава 5

Она убирала со стола, прятала продукты, мыла посуду, тихонечко наговаривая:

— … и ведь нет бы мать послушаться! Я ли тебе не говорила — не женское это дело в море ходить. А ну, как не выловили бы тебя из воды?! И так нахлебалась, да столько в беспамятстве пролежала, а могло бы и еще хуже быть… — она как-то испуганно прямо мокрым пальцем начертила на собственных губах что-то похожее на решетку и укоризненно покачала головой. — Экий ужас к ночи подумался!

Я молча слушала ее воркотню, не представляя, нужно ли что-то отвечать, но, кажется, ей не требовались мои ответы. Похоже, она просто проговаривала вслух свои переживания и страхи.

Закончив наводить порядок, она вновь села за стол напротив, взяла мою руку в свои влажные ладони и, тихонько поглаживая, просительно заговорила:

— Мари, детка, поклянись Всесильным Арсом, что не пойдешь больше в море. Уж на кусок хлеба мы себе и здесь заработаем. Мне вон обещали с верхнего города еще с одной семьи стирку отдавать. Не гневи богов, детка, другой раз все может гораздо хуже кончиться!

Я машинально кивнула головой, совершенно не понимая, что отвечать. Женщина обрадовалась:

— Ну, вот и ладно, деточка, вот и добро! Ежели тебе получше — пойду я спать. Устала. А ты тоже не засиживайся, а ложись еще полежи. Быстрее в себя придешь, а то вон какая — молчаливая да бледненькая.

Уходя, она погладила меня по волосам и на секунду прижала к теплой, мягкой груди.

Оказалось, что в домишке были еще комнаты. Недалеко от камина располагалась дверь, которую раньше я не заметила — слишком темно там было. Огарок женщина оставила мне, но он почти догорел. Я беспомощно огляделась, пытаясь понять, где взять еще одну свечу, но так и не увидела. Огонек в плошке мигал, и я сочла за лучшее забраться на «свою» кровать — надо обдумать все, что я видела.

Лежа в темноте я размышляла. Похоже, что все эти россказни о попаданках имеют под собой какую-то основу. Может быть, книги, те самые, которые я почитывала дома, и писали такие вот попаданки? Они просто рассказывали о том, что с ними случилось, а чтобы в дурдом не сдали, помечали это как художественную литературу…

Если я действительно погибла в своем мире, то назад не вернусь. По логике, мне просто некуда возвращаться. Сейчас мое тело валяется где-нибудь в морге, а бедная моя девочка устраивает похороны. Слезы навернулись на глаза сами собой, пришло осознание, что дочь я больше не увижу…

Успокоившись, я стала размышлять, как выжить здесь. Эта женщина, судя по всему, мама. Мама именно того тела, в которое неведомые силы забросили мое сознание. Она настроена на любовь и жалость. И если я поведу себя достаточно умно, поможет мне адаптироваться в этом мире.

Все попаданки всегда ссылаются на потерю памяти. По-моему, гениальный ход. Но в любом случае спрашивать нужно аккуратно, больше молчать и слушать. Я не должна выглядеть в глазах женщины полной идиоткой или инопланетным пришельцем.

То, что можно будет узнать без ее помощи, я буду узнавать сама. Среди этих судорожных мыслей и планов ко мне незаметно пришел сон.

Утро началось не с кофе. Крики петухов с разных сторон, розоватый свет встающего солнца, пробившийся сквозь белые занавески, и шаркающие шаги моей «мамы».

Чувствовала я себя при пробуждении значительно лучше. За это время мир приобрел большую реальность, а я испытывала не только страх от ситуации, но и некое любопытство. Какой он, этот мир? Что меня ждет в нем?

— Мама… — слово выговорилось само собой, так, как-будто на этом языке я разговаривала всю жизнь.

Женщина резко повернулась от стола, за которым она что-то делала стоя, и прошла несколько шагов до моего лежбища.

— Проснулась, деточка? Вставать будешь или еще полежишь немного?

— Мама, у меня с головой что-то не то…

Женщина смотрела на меня испуганно и растерянно, пожевала мягкими губами, приложила теплую руку ко лбу.

— А жара вроде нет, — с сомнением проговорила она. — Ежели болит голова, так полежи еще, я и сама управлюсь.

— Нет, мама, не болит голова, просто помню не все. Даже не помню, как в воду упала. А болеть, ничего не болит, не волнуйся.

Женщина с каким-то облегчением махнула рукой и добродушно проворчала:

— Ну так и не пугай меня! А то как скажешь! А что забыла — так спроси, я подскажу.

— Я много забыла, даже твое имя.

Глядя на то, как совершенно машинальным жестом женщина кладет руку на сердце и начинает потирать, как на лице ее проявляются испуг и непонимание, я торопливо добавила:

— Помню, что ты моя мама, а как зовут тебя не помню и соседей забыла.

Женщина присела в ногах топчана, расстроено вздохнула, и вопросительно глядя на меня, сказала:

— Мари, может к лекарю сходим? У меня несколько медяшек припрятано на худой день.

Я резко затрясла головой. Еще не хватало мне потратить последние жалкие копейки на какого-то средневекового шарлатана. Про уровень древней медицины и взглядов на гигиену в интернете было столько статей, что даже мне, человеку от медицины далекому, нет-нет, да и попадались на глаза. Кроме того, я прекрасно знала, что никакой врач мне не поможет — невозможно вспомнить то, чего ты никогда не знал.

— Мама, зачем же лекарь? У меня ничего не болит, я вполне здорова. А то, что не все помню, ну так это и не страшно.

Наш разговор прервал стук в дверь, которая вслед за этим сразу же распахнулась. Вошла женщина примерно одних лет с моей «матерью» и с порога зачастила:

— Ну вот, она уже и очнулась! А ты, Нерга, все причитала — лекаря, да лекаря! А оно, видишь как, все и обошлось! А я еще с вечера подумала, что как подою, надо к вам забежать и глянуть. Нако-ся вот… — она подошла к столу и выложила на него из карманов сероватого фартука несколько штук яиц. — Спроворь девке яишню, оно и сытно, и полакомится.

— Дай Всесильный тебе удачи, Верса. А Мари-то моя…

Ведомая скорее инстинктам, чем умом, я схватила руку «мамы» и крепко сжала, не давая ей договорить: «… память потеряла…» Я даже удивилась, как быстро я среагировала, но если рассуждать здраво, сообразила я все правильно. Мне здесь жить, и сплетни среди соседей о том, что у меня не все в порядке с головой, мне совершенно не нужны.

Нерга, моя мать, с удивлением глянула нам меня, возможно не понимая моего намека, и я торопливо, не давая ей продолжить, заговорила:

— Ой, тетушка Верса, награди вас Всевышний! Как вы так и угадали-то? Как раз сейчас маме и говорила, что хорошо бы яишенку с утра, больно уж хочется.

— А я помню, помню, что ты яишенку-то всегда уважала, — разулыбалась тетка. — Ну, побежала я, дел еще невпроворот, — она так же шустро выскочила за дверь.

— Мама, не нужно никому говорить, что у меня с памятью худо. Пойдут сплетни, разговоры — ничего хорошего.

— Деточка, какая же ты умница! А я что-то и не подумала… Верса-то славная, не жадная — всегда поделится, а вот язык-то у нее… — она с улыбкой покачала головой. Посмотрела на стол, где белели яйца и спросила: — Пожарить тебе?

Я кивнула головой, и, неуклюже переваливаясь, «мама» отправилась «жарить яишенку», а я, скинув ноги с топчана, села, машинально оглядывая пол и ища обувь. Судя по всему, искала я зря. Посмотрела на босые ноги хлопочущей у камина «мамы», вздохнула и встала. Похоже, обувь здесь считают роскошью, а глядя на застиранную хламиду, в которую «мама» была одета, я поняла, что и с нормальной одеждой здесь тоже не очень.

От меня попахивало весьма ощутимо. Волосы казались грубыми и жесткими, хотя, скорее всего, от природы такими не были. Думаю, это следствие купания в соленой воде.

Я немного поколебалась — стоит ли спросить, где умыться, но потом все же решила, что можно и еще потерпеть, а вот за завтраком уже надо начинать аккуратно задавать вопросы и выспрашивать — что, где и как.

Яичницу ели прямо со сковородки. В ней присутствовали кольца жареного лука и крошечные кусочки сала. Есть с чужой женщиной было немного брезгливо, но я задавила в себе это чувство, понимая, что она подает еду так, как делала всю жизнь, и если я начну капризничать — это будет выглядеть странно. А в ближайшее время в моем поведении и так будет огромное количество странностей. Потому не стоит начинать раньше времени.

— Мама, мне бы помыться надо — я подергала жесткие склеенные волосы. — Да и платье поменять стоит.

Платья эти представляли из себя сшитые по прямой рубахи-миди, с прямыми рукавами из какой-то грубоватой ткани, изначально, похоже, крашеной в разные цвета. Со временем краска изрядно полиняла и оттенок улавливался с трудом, но и у меня, и у «мамы», и у забежавшей на минуту соседки одежки были совершенно одинаковые. Единственное отличие — «маму» и говорливую тетушку опоясывали широкие передники с большими карманами. «Мама» торопливо закивала:

— Надо, детка, надо! Переодеть-то мы тебя переодели, а с волос соль так и не смыли. Ну, ничего, ничего, вечерком воду нагреем, помоешься.

Я внутренне поморщилась — ждать до вечера мне не хотелось, но пока возражать не осмелилась. Был гораздо более важный вопрос, который нужно было решить прямо сейчас.

— Мама, а на что мы живем?

Учитывая убогость обстановки, я понимала, что семья принадлежит к одному из самых низких сословий. А общество здесь, скорее всего, четко делится на классы и, если думать на перспективу, то хорошо бы понять — есть ли возможность подняться выше.

Я была изрядно ошарашена всеми этими событиями, но то, что годилось для других попаданок — чем плохо для меня? Зачем изобретать велосипед, если уже давно существуют довольно четкие инструкции?

Мама удивленно подняла на меня взгляд и даже отложила в сторону деревянную ложку, которой доскребывала сковородку.

— Прачки мы. Конечно, пока отец жив был и в стаю входил, получше мы жили. Ну, да что уж теперь вспоминать, хорошо хоть в стаю прачек взяли, все ж — не совсем беззащитные.

— Я тоже прачка?

Мама как-то замялась и с некоторым сожалением сказала:

— Не наследственные мы с тобой. Тогда, помнишь, я даже козу продала — на взнос наскребала. Чтобы и тебя в стаю взяли — это нам еще копить и копить.

Я молча переваривала информацию. Похоже, стаями здесь называют гильдии. Но если такая разница в названии, то, наверное, есть разница и в устройстве? Чем стая отличается от гильдии?

— Но ведь я могу помогать тебе стирать?

— Конечно! Ты всегда мне и помогала. Это вот последнее время что-то дурить стала, — недовольно добавила она.

— Мам, а как я дурить стала? Я вот это очень плохо помню.

— Ну как же, как же! Ты же у Вассанов три дня с утра до ночи на огороде пласталась, чтобы лодку на день получить. Не помнишь, как я тебя отговаривала?

Я отрицательно помотала головой и со вздохом призналась:

— Не помню.