Знание-сила, 2005 № 01 (931)

О чем говорят маски

Комнату, где Гагик Микаэлович Назлоян принимает посетителей, кабинетом врача не назовешь. Мольберт. На нем — скульптурный портрет из пластилина. На стенах — зеркала. Рабочие столы для лепки. Повсюду пластилиновые лица: женские и мужские, детские и взрослые. Все они одинаково строгие, некоторые тревожны и печальны.

Словом, это мастерская художника.

Хозяин на врача тоже не похож. То ли потому, что белого халата не носит, то ли потому, что таблеток пациентам не выписывает. На самом деле, Гагик Микаэлович — кандидат психологических наук, психиатр, создатель и научный руководитель Московского института маскотерапии, а по совместительству — скульптор. Его лекарство — пластилин.

— Ко мне в институт приходило много журналистов, — говорит Назлоян. — И все почему-то рассказывают о маскотерапии как о только что состоявшемся открытии. А метод разработан 25 лет назад. Он давно признан и в России, и за рубежом. За это время мы приняли около 150 тысяч пациентов. Люди не просто выздоравливали — становились полноценными членами общества.

Особая наша гордость — 12 человек из статистической 1руппы по параноидной шизофрении. Они достигли выдающихся результатов. После лечения один сделал открытие в области математики. Другой стал поэтом и писателем. Третий — художником. Есть уникальный случай: до болезни у женщины не было никаких артистических данных. А во время лечения вдруг появился голос, да такой, что теперь она поет в берлинской опере. Заметьте, эти люди обратились ко мне в зрелом возрасте. Индивидуальный подход творит чуд еса!

От себя уточним: Назлоян — психиатр, он имеет дело с психическими нарушениями. Сколько несчастных сегодня принимают сильнодействующие препараты, пытаясь избавиться от своих недугов, сказать трудно. Врачи не скрывают: эффективных способов борьбы с душевными недугами нет. Но Гагик Микаэлович возражает:

— Как же нет, когда мои пациенты после курса маскотерапии лекарств больше не принимают и к врачам не обращаются?

— Говорят, в магии есть практика, когда маг колдует с помощью «вольта»: куклы, символизирующей заказчика. Обряд творится над куклой, а человек выздоравливает и исполняется его желание. Вы не ощущаете себя волшебником?

— У меня чудес нет, кроме волшебной силы искусства. Ваш пример лишний раз подтверждает, что ничего нового я не изобрел. Маскотерапия могла бы работать уже в Древнем Вавилоне или Древнем Египте. Там были и душевнобольные, и медицина, и портретное искусства Просто я первый попробовал лечить таким способом. Когда Эдисон придумал первое звукозаписывающее устройство — фонограф, оказалось, что этот прибор могли сделать еще во времена Сократа. Никаких современных научных открытий для него не требовалось. К сожалению, греки не додумались.

— Неужели человек выздоравливает от того, что вы лепите его портрет?

— Это не так просто, как кажется. Любая психотерапия построена на клинической — лечебной — беседе. Методов туг множество, но у каждого —дуальная структура взаимодействия «врач — больной». Отношения — как между следователем и подозреваемым. Специалисты давно поняли: между двумя такими собеседниками полноценный, равноправный диалог невозможен. Смысл общения быстро теряется. Смотрите: вот я выяснил, что человек болен шизофренией. И что дальше? О чем с ним говорить? Спрашивать, слышит ли он голоса? Я знаю, что слышит. Выяснять, мужские они или женские? Тоже ни к чему. И то, и другое — плохо. А ведь общение — единственное оружие психиатра. Тупик!

Другое дело, когда в диалоге участвует третий. Мои техники — маскотералия. автопортрет, бодиарттерапия — меняют структуру лечения. Портрет своим присутствием разрушает иерархию двоичности. И это не просто «третий», а развивающийся во времени скульптурный образ больного. Он помогает врачу самому стать двойником пациента.

Маскотерапия могла бы работать уже в Древнем Вавилоне или Древнем Египте. Там были и душевнобольные, и медицина, и портретное искусство. Просто я первый попробовал лечить таким способом.

— Но зачем вам-то становиться двойником шизофреника ?.

— Для меня искусство — инструмент полного контакта с пациентом. Любой художник во время работы забывает обо всем. Он до самозабвения любит даже высохшее яблоко, которое изображает. А я люблю пациента и как врач, и как художник — свою модель. Классики тоже подчеркивают, что психиатр может рассчитывать на успех лечения, лишь если он до глубины души задет болезнью пациента. Напуган и потрясен ею.

Во время сеанса я чувствую больного как бы изнутри, вижу все нюансы его патологии. Мне уже незачем задавать вопросы и получать на них ответы. Я просто леплю; он просто позирует; между делом мы болтаем о пустяках, на которые, я знаю, в силу болезни его близкие давным-давно не обращают внимания. Задача — говорить со здоровой частью психики человека. Так происходит наращивание здорового начала.

А связь врача с пациентом действительно сильна. Если работу над незаконченным портретом по какой-то причине прервать — у врача наступает кризис. Перед глазами непрерывно стоят детали больного лица. Помню, со мной такое впервые случилось, когда пациентке запретил позировать муж. Дело происходило в маленьком поселке, и мужу было неприятно слышать от соседей, что жена зачастила в психбольницу. Лечение пришлось остановить. Я впал в депрессию. Закончил портрет по памяти. Состояние больной не улучшилось, и у меня кризис не прошел. Тогда я переделал ее портрет в автопортрет. И это решило мои проблемы.

Точно таким же самолечением с давних времен занимаются все художники. К автопортрету мастера, как правило, прибегают в тяжелые периоды жизни, во время творческих кризисов, душевных страданий, физических болезней. В таких работах всегда хорошо видны внутренние переживания ангора.

— Опять непонятно. Как может влиять на вас прерывание лечения чужой болезни?

— Попробуйте-ка помешать художнику закончить начатую картину. Он ведь все равно будет писать: картина его мучает, образ не выходит из головы. Это тоже своего рода безумие. Проходит оно, лишь когда работа заканчивается. Такое бывает не только со мной, но и со всеми моими учениками. Единственное средство — автопортрет. Так можно выходить из любого кризиса и депрессии.

— Значит, пациент выздоравливает потому, что между ним и вами встает нечто третье?

— Троичная структура дает возможность лечить аутизм — патологическое одиночество. Про аутизм психиатры знают давно, но видят в нем симптом шизофрении. Некоторые даже вкладывают в аутизм оригинальное содержание. Дескать, больные грезят, живут в своем мире, им вроде бы даже по-своему хорошо. Да, и грезят, и видят свой мир, и не замечают реальности. Но патологическое одиночество — болезнь. Она порождает другие расстройства, и с ней надо бороться.

— Портретным искусством?

— Сначала давайте разберемся, что такое аутизм? Я предположил: в его основе — искажение, обеднение или утрата зеркального образа собственного «я». Говоря проще: человек одинок, потому что у него неправильное представление о своей внешности. Наши исследования показали, что такие нарушения есть у всех душевнобольных. Скажем, толстяк мнит себя худым, кому-то полностью изменили лицо в ЦРУ, другой не видит собственного уха в зеркале, третий утверждает, будто у него запали глаза. Бывает, больной вообще не узнает себя в зеркале. Значит — у человека нарушен диалог с самим собой. А поэтому — и с окружающими. У здорового человека внутренний диалог не прекращается ни на минуту.

Вы думаете, я сейчас разговариваю только с вами? А это не так. «Эх, Гагик, — постоянно говорю я себе. — Туг ты сформулировал неточно. Надо бы поправиться». И поправляюсь, уточняю. Я не могу даже прикурить сигарету, пока не получу согласие от Гагика Назлояна. Этого Гагика Назлояна я знаю с детства. В моем сознании он рос и развивался вместе со мной. Поэтому я мгновенно узнаю себя и в зеркале, и на старых фотографиях. Точно так же ведет себя любой здоровый человек.

Значит, главное — помочь больному завязать диалог с самим собой. Тогда общение с внешним миром наладится автоматически, и аутизм пройдет. А сделать это можно через реконструкцию утраченного образа себя. Для ранения такой задачи есть миллионы путей. Я предпочел портрет. Причем в реалистической манере. Но авангардизм тоже подойдет.

— Получается, вылечить шизофреника способен любой человек? Ведь слепить портрет в рамках наивного искусства под силу всем?

— Однажды ко мне пришел известный скульптор. Он хотел посмотреть, как лепит психиатр. Понаблюдал за процессом, решил помочь и сделал портрет пациентки за считанные минуты. Получилось, на мой взгляд, изумительно. Но у больной улучшения не наступило. И хотя работа скульптора была, бесспорно, хороша, через какое-то время я все же решил ее чуточку подправить. Буквально один волосок Пока подправлял этот волосок, заметил, что неплохо бы доработать еще одну деталь, еще одну, и еще, и еще... Словом, мы с больной доводили портрет еще год. И девушка выздоровела.

Если бы тот художник был врачом и провел не менее 150 сеансов, то наверняка вылечил бы ее. Дело здесь не в том, что скульптор справился с работой слишком быстро. Просто портрет должен продвигаться по мере улучшения состояния пациента. А это надо чувствовать. И подчиняться изменениям времени.

Когда начинается лечение, мы с больным меряем время не часами, а сеансами. Скажем, на первом сеансе слепили яйцо, обозначили контуры лица и взялись прорабатывать детали. Пациент смотрит, сравнивает. Но важно не то, что я делаю руками, а диалог, который возникает между нами в присутствии портрета. Я работаю, пока не почувствую, что исчерпал себя. Останавливаюсь. На мольберте — маска. Когда закончится второй сеанс, будет вторая, новая маска. Масок столько же, сколько сеансов. Их концовки улавливаются интуитивно. Количества сеансов не знает никто.

И так — пока работа не зайдет в тупик. Когда я понимаю, что в следующий раз нс смогу добавить в портрете ничего нового, наступают каникулы: месяца на два, а то и больше. За время каникул с больным происходит интересная метаморфоза. Его внутреннее пространство, которое раньше занимала болезнь, наполняется чем-то новым. Кажется — мистика, но после перерыва пациент приходит другим. Чтобы избавить человека от параноидной шизофрении, как правило, требуется два-три этапа. В редких случаях—больше.

— А сколько длится один сеанс?

— Как-то раз у меня лечился больной из Полтавы. Его портрет был почти завершен, и мы устроили каникулы. Через некоторое время решили продолжить. Когда пациент вошел в мастерскую, я был уверен, что на завершение понадобится буквально пять минут. Но работали мы без перерыва 60 часов! Это пока остается самым длинным сеансом. А самый короткий —17 секунд. Очень напряженный получился сеанс: сели, полепили, поговорили весьма резко, разошлись. Кажется, что можно сделать за 17 секунд? Уверяю, на портрете было достигнуто качество, которого в другой раз я едва добился за 60 часов. А у пациента после этих секунд начались улучшения.

Тут дело не только во вдохновении, но еще и в клинических наблюдениях. Я заметил следующее: когда больной знает, что время его общения с врачом ограничено, он путается в мыслях, суетится, на вопросы отвечает невпопад. Но если врач готов общаться, сколько потребуется, пациент раскрепощается. Ни суеты в поведении, ни путницы в мыслях. Говорит коротко и точно. И оказывается: чтобы выяснить у врача все, что хотелось, нужно совсем немного времени.

— Бы рассуждаете о лечении, как о творчестве. А в чем все-таки суть лечения? Что происходит с пациентом во время работы над его изображением?

— Пациент начинает идентифицировать себя с пластилином с первых минут нашего общения. Часто случается так: приходит взрослый человек и спрашивает по-детски: «Ну, где я?» Заметьте, не «где мой портрет», а «где я». А портрет-то пока существует в виде яйца. Это архетип, понятный каждому человеку независимо от возраста и образования: ведь все живое рождается из яйца. И с него начинается любой мой портрет. Одновременно яйцо — самая обособленная форма жизни —условное изображение аутизма.

Потом больной наблюдает, как у безликого яйца проявляются брови, нос, подбородок, губы, глаза. В процессе работы многие часто бегают к зеркалу и сверяются с тем, что получается у меня. Садятся на мое место и порой часами рассматривают портрет. Человек потихонечку начинает себя узнавать. Если хотите, рождается заново. Одни пытаются помогать, вторые спорят, уверяют, что я все делаю неправильно... Но главное - никто не остается равнодушным. В конце наступает катарсис. Болезнь покидает пациента. Обычно это сопровождается очень эмоциональными сценами, иногда криками, чаше слезами.

До последнего момента лепки скульптура — величайшая ценность и для врача, и для больного. Некоторые могут даже побить того, кто случайно заденет их изображение. Но это — только до завершения работы.

Кстати, обычно мы заканчиваем в присутствии посетителей. Не могу объяснить, но давно заметил: когда очередной портрет завершается, в мастерской всегда много народа. Так вот, обычно художник предлагает к обсуждению только готовую вещь. У меня обсуждение происходит в процессе работы. Как только дело сделано — и я, и пациент, и присутствующие теряем к скульптуре интерес. Полное равнодушие.

— Выздоровевший не желает видеть себя больным?

— Во всяком случае, пациенты никогда не забирают свои изображения на память. Только раз мама одной девочки это сделала, даже отлила пластилиновый портрет в бронзе. Но через патгода принесла его мне: девочка выроста, повзрослела, похорошела. И только портрет напоминал о ее страшном прошлом. Мои работы, как сейчас принято говорить, энергоемкие — «впитывают энергию» болезни. И создаются они не для широкого показа, не для украшения интерьера и не для ритуальных действ, а исключительно для излечения. Поэтому необходимость в них отпадает, как только человек выздоравливает. Это — искусство для одного. Хотя, по-моему, маскотерапия — больше, чем искусство.

— Возможности маскотерапии ограничиваются только лечением шизофрении?

— Конечно, нет! Я ведь уже сказал: автопортрет — веками испытанное средство от депрессии. Мои ученики с помощью маскотерапии успешно борются с психосоматическими заболеваниями. Я и сам не раз замечал положительные изменения телесных патологий у своих пациентов, но специально этого не отслеживал. Я — только психиатр и не доверяю чудо-целителям. которые лечат все и сразу.

Сократ говорил: «Познай себя». Но как? Способов — бесчисленное множество. Портрет и автопортрет — самый честный, простой и надежный из всех. Человек смотрится в зеркало и познает, что у него глаз такой, рот такой, ноздря такая. А через внешность откроется и внутренняя сущность.

Лепить сложнее, чем построить космический корабль, но этому можно научиться. Между прочим, едва ли не любой подросток имеет о себе неправильное представление. У многих от этого возникают жуткие комплексы, которые преследуют их до конца дней. Так давайте заменим дурацкие уроки рисования уроками автопортрета! Человек будет быстрее взрослеть, быстрее осознавать себя, быстрее преодолевать проблемы подросткового периода.

В какой-то момент Гагика Микаэловича пригласили в другую комнату, и я остался наедине с его портретами. Тут произошло нечто неприятное. То ли бесстрастная строгость натурщиков, то ли матовая пластилиновая серость ни с того ни с сего испортила мое настроение. А может, так подействовало осознание, что это все — лица душевнобольных. Словом, когда психиатр-скульптор вернулся, я немедленно пожаловался ему на внезапную подавленность. В ответ Гагик Микаэлович понимающе кивнул:

— Я тоже стараюсь не оставаться в мастерской на ночь. Но иногда приходится. И на следующее утро, как правило, встаю совершенно разбитым. Зато все, кого вы здесь ведите, уже здоровы. Их болезни существуют только в портретах.

Александр. Горянин