Знание-сила, 2005 № 01 (931)

Зачем нам нужна ксенофобия

Эмиль Пайн. Между империей и нацией:

модернистский проект и его традиционалистская альтернатива в национальной политике России. — М: Новое издательство, 2004, 248 с

Эта книга появилась в продаже как по заказу — накануне теракта в Беслане. Теракта, в очередной раз напомнившего, что с национальной политикой в стране, мягко говоря, непорядок. И даже нельзя сказать, что в каком-то отдельном пункте. Непорядок по всем статьям. Отсюда и хаотичная смена глав местных администраций, и путаница в терминологии (то «контртеррористическая операция», то «война»), и откровенные намеки на «руку Вашингтона»: мол, знаем, откуда ветер дует, догадываемся, кому выгодны межнациональные конфликты в России и кризис ее государственности.

Так недолго договориться и до национальной идеи, о которой столько лет тоскуют российские политологи. Собственно, президент уже предложил эту идею: государство, его целостность и процветание. Всякий, кто не согласен с позицией и действиями России как государства, будет, следовательно, объявлен ее врагом и по мере сил уничтожен.

Согласно этнополитической концепции Пайна, директора Центра по изучению ксенофобии Института социологии РАН. бывшего советника Ельцина, бывшего руководителя группы по завершению боевых действий и урегулированию ситуации в Чечне и бывшего члена комиссии Совета Безопасности по Северному Кавказу, — это шаг к осуществлению традиционалистского имперского проекта.

Едва ли конкретизацию национальной политики, случившуюся после сентябрьских терактов, стоит воспринимать как неожиданную. Такая ли уж эго неожиданность, если вдуматься? Ведь именно за идею сильной России и надежду вернуть былое величие голосовала страна в 2000 году, выбирая себе президента. Не за либеральные свободы и рынок. Не за мир на Кавказе и гражданское общество.

Тогда Путин лишь умело перехватил великодержавные лозунги у ЛДПР и КПРФ, отняв у них голоса. Потом взращивал на них рейтинг и авторитет. Теперь он сделал их своим кредо и национальной идеей. И что характерно, не встретил противодействия со стороны общества. Скорее, наоборот.

Пайну, занимающемуся этнополитикой с 1993 года и активно участвовавшему в ее разработке на государственном уровне, лучше других видна подоплека и предыстория случившейся перемены. Одна из причин — неправильное позиционирование национальных вопросов: «Долгие годы предметом того, чем занималось Министерство по делам национальностей, были программы развития отдельных народов. Никто не занимался обществом в целом».

В основе же имперской политики, к которой мы сегодня пришли, лежит, по мнению Пайна, кризис самоидентификации. К этому кризису привел распад СССР. «Общество, — рассуждает Пайн, — определялось в гражданском смысле, главная тема была — зачем искать врагов, если враг в нас? Такого мнения придерживалось 60 процентов опрошенных социологическими службами».

Это был, можно сказать, плодотворный кризис, ведущий в перспективе к созданию гражданского общества и подъему страны. Но история решила иначе. Гражданское самосознание, столь сильное в период разрушения коммунистического государства, восстановления исторической справедливости и строительства планов на будущее, с 1995-1996 годов сменилось этническим самосознанием. Страна, не сумев справиться с внутренними проблемами, пошла наиболее легким путем — вынесла недовольство наружу. Сказались нетерпение, общий невроз. Страна со слабыми нервами, не дотерпев до конца инкубационного периода демократии, впала в истерику, стала искать виноватых.

Первыми заистерили политики и депутаты, самое слабонервное звено российского общества. Избирателей вирус национализма и ксенофобии в массовом порядке поразил лишь к концу 90-х. Об этом можно судить по ситуации с той же Чечней. Достаточно сравнить пацифистские настроения 95-го и милитаристские 2001-го. «Прекратить истерику!» — сказал президент в манере Глеба Жеглова, и ксенофобия из истеричной стала организованной, узаконенной официально.

Национальная политика тесно смыкается с внешней. Чечней дело не ограничилось. В общественное мнение были вброшены новые актуальные темы: Курилы (которые ни в коем случае нельзя отдавать), Крым (русский город Севастополь и судьба черноморского флота), Тузла (узкая полоска земли, из-за которой не жалко и снизить цены на газ), русскоязычные школы в Латвии, явно имперская идея союза России и Белоруссии...

Список можно продолжить. Дополнить его, например, истерией по поводу сербской войны и молчаливым злорадством по поводу нью-йоркских терактов. Эти темы, сначала подспудно, а потом вполне откровенно раздуваемые проправительственными СМИ, все чаще заслоняют собой отсутствие реальных успехов в экономике, провалы в социальной сфере и скатывание к однопартийной системе. Вот за этим и нужна ксенофобия: чтобы переключить внимание с внутренних проблем на внешних врагов. Туг интересы власти и общества прекрасным образом совпадают.

Разумеется, у ксенофобии есть и естественные причины. Тяга общества к самоопределению на этнической основе — закономерное следствие распада многонационального государства. На эту тенденцию накладываются демографические проблемы. Но еще вопрос, является ли катастрофическая убыль населения результатом миграции или социальных кризисов. В оценке ситуации, говорит Пайн, логичнее руководствоваться статистикой, а не оценками СМИ или опросами социологических служб РОМИР и ВЦИОМ. Эти службы имеют дело с мнениями, а не с фактами.

К числу главных мифов этнополитики относится миф о растущей миграции и страхи того, что этническое большинство утрачивает свой статус. В реальности же миграционный наплыв за последние годы упал в три раза. Причем миграция последних лет, если верить данным Пайна, русская на 80 процентов. Ее иноэтнический характер — не более чем миф. Если бы азербайджанцев в России было столько, сколько пишут в газетах, в Азербайджане не стало бы взрослого населения.

Справедливости ради стоит согласиться с тем, что едут в Россию в основном не ученые и компьютерные гении. Среди мигрантов преобладают торговцы, строители, люди с низкой квалификацией. Есть и криминальные элементы. Правоохранительным органам очень удобно списывать на них криминогенную обстановку в стране.

Но если зарплата профессора — 3-4 тысячи рублей, вряд ли на таможне выстроится очередь из профессоров. Едут те, кого мы заслуживаем.

Может ли власть закрыть сегодня страну для мигрантов, если страна в них нуждается? К сожалению, может, но это больно ударит по экономике. Ужесточение законодательства лишь увеличит количество взяток, но не понизит уровень нелегальной миграции.

Какие меры нужно принять, чтобы хоть немного стабилизировать ситуацию? Для начата выработать вменяемую политику в национальной сфере. Ведь, по большому счету, ее не существует. Когда ведущим политическим силам страны и ее верховным чиновникам было выгодно делать себе рейтинг на разговорах о толерантности, они говорили о толерантности. Когда выгоднее стало озвучивать идеологию националистически настроенных люмпенов, они стали ее озвучивать. Все это похоже на флюгер, колеблющийся по ветру.

Управляемая демократия, на которую действующая администрация делает ставку, — оксюморон, не осуществимая на практике схема. Ведь если общество превращается в казарму, пусть и благоустроенную, в ней неизбежно возникнут неуставные отношения. А формой неуставных отношений в межэтнической сфере является ксенофобия. Исторический опыт показывает, что с увеличением прослойки милитократии ксенофобия возрастает. Если знаковые персоны говорят, как отпетые расисты, чего ожидать от общества?