Зона умолчания

Евгения Некрасова

Возвращение актуальности

Когда начинаешь писать о Евгении Некрасовой, довольно быстро понимаешь — о ней написано очень много. Критические статьи, обзоры, отзывы в блогах, многочисленные интервью, прекрасная статья в Википедии (что встречается нечасто), более того — о ней написаны первые исследования, и довольно достойные, хотя перед нами не Пелевин и не Сорокин. Скажу сразу, мое любимое — это большой текст Юлии Подлубновой).

Во многом поэтому мне хочется максимально наполнить эту статью личным взглядом, написать ее не энциклопедично, но эссеистически — легкой рукой. К тому же мы с Женей очень давно знакомы лично, и я наблюдал за тем, как она заняла свое место в современной русскоязычной литературе.

Да уж, тем проще — и тем сложней.

Начнем.

Некрасова мастерски дает интервью: ее формулировки, ее позиция — предельно четкие в каждом тексте. Вне зависимости от издания, каждый раз чувствуешь, будто читаешь The New York Times, London Review of Books или Guardian. Например, о положении женщин и мужском взгляде:

Раньше практически все искусство — не только литература — было создано мужчинами и для мужчин. Мужская оптика предлагалась нам как наиболее объективная, как взгляд Бога. Именно поэтому женские образы, несмотря на свою условную психологичность, были написаны через мэйл-гейз, и женщинам отводились в основном три-четыре роли: коварная соблазнительница, женщина-умница, верная жена, служительница мужчине или жертва, которую нужно романтически спасать.

Сейчас, если говорить о большой авторской литературе, написанной женщинами, реализация героинь происходит не через мужчину и даже не через материнство, а через обнаружение своей идентичности, реализацию себя в профессии, активизм, изменение среды вокруг себя. Те темы, которые, как казалось, могут затрагивать только мужчины, стали важными для всех независимо от гендера и возраста.

(Из интервью Полине Фоминцевой для фонда «Нужна помощь» [внесен в реестр иноагентов].)

Или о последствиях колониализма:

Меня интересует постколониальность и деколониальность и с точки зрения невероятной многонациональности нашей страны, и с точки зрения того, как произошло это странное колонизаторское движение, как маленький процент людей фактически захватил и подчинил себе огромное большинство и сделал его безграмотными рабами без образования, без медицинской помощи на много сотен лет.

Все наши великие классики, некоторых из которых я очень сильно люблю, так или иначе писали о крепостном праве, об этой невероятной несправедливости. Но их взгляд всегда был, во-первых, чрезвычайно мужским — какими бы гениями они ни были, во-вторых, абсолютно колониальным, потому что все они были хозяевами или бывшими хозяевами этих людей. Даже разночинцы были представителями совершенно другой культуры, из совершенно другого мира.

(Из интервью журналу GL.)

Эти слова отражают напряженное течение мысли — Некрасова действительно думает об актуальных проблемах, читает о них, оттачивает формулировки в диалогах и лекциях. Это не «правильные слова», которые нужно сказать в правильном месте, это искренняя попытка найти себя внутри момента, понять свою позицию в «сейчас». Произведения Некрасовой, ее высказывания, ее деятельность в целом прямо политичны, в том смысле, что имеют своей целью повлиять на общественные отношения, а еще — моральны, в том смысле, что выражают представления автора о добре и зле.

Некрасова родилась в Астраханской области, но росла в Подмосковье. Она ходила в школу № 5 в городе Климовске, где учился журналист Дмитрий Холодов. Он был военным корреспондентом, занимался расследованиями коррупционных скандалов вокруг министерства обороны и силовых структур. Его убили в 1994 году, когда ему было всего 27 лет: в его руках взорвался кейс, в котором, как он предполагал, должны были находиться документы для очередного расследования. Несмотря на долгие годы судов, убийство осталось нераскрытым и виновные не понесли наказания. В интервью Некрасова вспоминает, как сотрудники газеты «Московский комсомолец», где работал Холодов, приезжали и рассказывали детям о нем и о журналистской работе и даже организовали ремонт вестибюля школы. И несмотря на то, что в детстве она долго не до конца понимала, что именно тогда произошло, она говорит: «Я росла с осознанием, что журналисты — это великие люди, герои, суперопасная и героическая профессия».

Однако сама Некрасова не стала журналисткой-расследовательницей, более того, и не думала о творческой профессии. В своих выступлениях она часто говорит о том, как ее и ее поколение травмировали девяностые годы — прежде всего бедностью:

Я думаю, что стремление много работать и зарабатывать, характерное для моего поколения — это прекрасно, в этом нет абсолютно ничего плохого, и мне это очень нравится. Хотелось вырваться из этого обыденного мира и зажить наконец такой условно буржуазной жизнью, которую мы видели в телевизоре, когда смотрели его в детстве.

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Именно поэтому в «жирные нулевые», почти сразу после школы, Некрасова пошла работать в рекламное агентство — много работать и много зарабатывать. По ее утверждению, она жила в мире пелевинского романа «Generation П» — одного из символов литературы той эпохи, однако позже ей «захотелось некоторой осмысленности».

Судьбе этого поколения в эту эпоху Некрасова посвятила рассказ «Супергерой», который вышел в журнале «Урал» в 2014 году. В нем она очевидно еще только нащупывает свой стиль — он уже заметен по «сенсорной» стороне рассказа, тому, как она описывает ощущения и эмоции героев: «Мухин сразу после сеанса спасал ситуацию нежным и виноватым жужжанием в телефонную трубу», или «он ежедневно облачался в тоскливый офисный костюм, пахнущий дешевым кофе и корпоративным тоталитаризмом», или «она закатывала Мухина с ног до головы в колючие скандалы». Но для нас сейчас куда важней общая характеристика культурного состава главного героя Мухина:

Школьные годы его прошли под лоскутным одеялом 90-х. Мухин и его сверстники стали первым официальным поколением не-рабов, бессознательно иммигрировавшим из СССР в Россию. Они же сделались первыми крепостными американской культуры. Зря их обозвали поколением пепси. Был прав Пелевин: темную шипучку выбрали родившиеся в 60-е годы ровесники мухинских родителей. А дети просто подобрали просроченную мечту своих отцов. Опоздали на тонкие кормильцевские строки, намотанные на гитарные струны, не выучились еще читать, когда вся страна объедалась запрещенной ранее литературой. В период мухинского взросления до России долетали только самые легкие западные товары, но зато в грандиозном объеме. Отпрыски выбирали по себе: кто перфекционистскую Барби, кто неодолимых Сталлоне и Шварценеггера, кто бездумный и кровавый Doom.

Мухин же заболел супергероями. Он мог с лету детально зарисовать костюм Бэтмена, перечислить любимые Черепашками Нидзя сорта пиццы, назвать всех врагов анимационного Человека-паука. Стены мухинской бетонной норы, смотрящей косым окном на помойку, были усыпаны портретами костюмированных персонажей, будто богами языческий храм. Еще лет в восемь Мухин решил, что станет супергероем, то есть посвятит свою жизнь спасению людей. На нулях миллениума подкатило семнадцатилетие, и мальчик задумался о выборе профессии.

(Литературный журнал «Урал». № 4. 2014 год.)

Это очень яркая характеристика — и довольно жесткая. Некрасова не называет его «героем нашего времени» или «типичным представителем поколения», она говорит о том, что тот хотел стать супергероем, помогать и перевернуть мир — но, увы, не стал, а стал кем-то другим, неприятным страховщиком и жутковатым мужем ближе к финалу. В том рассказе Некрасова показала, как легко может быть совершена моральная подмена и как быстро она ведет к тупику, из которого нет выхода, кроме побега, — хотя мы и не знаем дальнейшей судьбы Мухина.

По всей видимости, когда Некрасова говорила о том, что ей захотелось осмысленности, — она говорила именно об этом тупике. Много работать и зарабатывать — это прекрасно, но надо помнить ради чего. Судя по всему, именно уход с рекламной работы и стал моментом, когда стала зарождаться Некрасова-писательница.

Мы знаем, что она начала с поиска — и этот поиск оказался долгим путешествием длиной в несколько лет заграничной жизни. Некрасова ездила по Европе, подолгу жила в Англии. В ее публичных выступлениях она почти не говорит о том, как это путешествие проходило, но заметны две вещи: во-первых, она много читала на английском языке, пытаясь понять, как устроена европейская культура, и сравнивая ее с положением дел в российской; и второе — в этот момент она пришла к тому, что хочет писать прозу. Первые известные нам рассказы датированы 2011 годом, незадолго до ее возвращения в Россию.

Эти две вещи связаны. Взгляд со стороны позволил Некрасовой увидеть пробелы в литературе и литературном процессе. Острое ощущение недостаточности, нехватки — один из основных мотивов писательницы, одно из начал ее кипучей работы. Она хочет восполнить эту недостаточность, увидеть мир цельным и разнообразным:

Тони Моррисон поняла, что в 60-х годах прошлого века не хватало книги про взросление чернокожих девочек. И она написала «The Bluest Еуе». И я поэтому же написала «Калечину», что не хватало какой-то такой книги.

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Или:

Не хватает почти всего. Но сейчас стало гораздо лучше, поскольку школе два года и уже на наших глазах что-то меняется. Но не только из-за «Школы». Просто сменяются поколения. Но пока все равно рынок хромой, полуживой — точнее, его почти нет, по понятным причинам. У нас есть издательство-монополист, которое очень серьезно определяет все движение рынка, очень слабо движение текстов за границу, то есть фактически по-прежнему нет какого-то адекватного менеджмента, почти нет литературных агентов. Но как раз за счет появления литературных школ стали появляться новые имена, новые сообщества, новые движения, новые проекты, фестивали.

(Из интервью Полине Бояркиной для портала «Прочтение».)

Так, Некрасова вместе с Оксаной Васякиной, Дарьей Серенко [внесена в реестр иноагентов], Евгенией Вежлян, Татьяной Новоселовой и Алесей Атрошенко стала основательницей школы «Литературные практики». Это событие было вехой в литературном образовании в России.

О ней я много писал в очерке об Илье Мамаеве-Найлзе — одном из ее выпускников. Если кратко, то школа в действительности во многом помогла сместить фокус на современность, на поиски адекватного языка для разговора о ней и не в последнюю очередь на поиск методик преподавания. Это по-настоящему тяжелая задача, поскольку раскрытие индивидуальности не подразумевает простых решений вроде «пиши так-то и не пиши так-то», скорее наоборот. Важно развитие нюха, умения слушать и слышать других авторов, создание условий, при которых эта индивидуальность расцветет. Именно таких преподавателей, которые умеют задавать правильные вопросы, а не давать ответы, и нашли кураторки: Полина Барскова рассказывает о литературе травмы, Мария Игнатенко о взаимодействии текста и кино, Маша Скаф о механике графических нарративов.

По сути, это очень важный шаг — не просто самой написать текст, который возместит нехватку чего-либо на русском языке, но попытаться решить этот вопрос институционально, создать нечто большее, чем то, что может один человек, что будет существовать и воспроизводить определенные практики и подходы. Стремление к построению институций, возвращение доверия к ним (в первую очередь, конечно, к независимым) — тоже поколенческая черта. Именно поэтому в конце 2010-х годов, вместе с новым поколением русскоязычных писателей, начинает открываться огромное число новых книжных магазинов и издательств, появляются фестивали, школы, кооперативные проекты. Институции помогают объединяться и совершать совместные действия — например, выступать за что-то или против чего-то.

В случае с «Литературными практиками» такими действиями стали коллективные высказывания — сборники, где преподаватели и ученики совместно пытаются с помощью литературы осмыслить какую-то проблему, важную для современного общества. «Одной цепью» — посвящен семье и ее трансформациям, «Срок годности» — экологии и будущему нашей планеты, «Возвращение домой» — состоянию современных российских городов и деревень, «Бу» — буллингу и проблемам школы, «Страсти по конституции» — политической осознанности. Некрасова, которая не раз выступала составительницей этих сборников, действительно наводит фокус, свой собственный и своих коллег, на общемировые литературные тренды. И, в общем, небезуспешно — книги выпускников школы актуальны как для русскоязычного книгоиздания, так и легко могут быть переведены на другие языки: Светлана Олонцева, Даша Благова, Илья Мамаев-Найлз, Марина Кочан пишут именно так. Вот на что Некрасова направляет свою работоспособность, когда она точно знает, чего хочет, — и у нее все получается. Так она меняет литературу.

Классно быть писателем в России — куда ни посмотри, про все не написано.

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Однако, если вы не читали ее рассказов, повестей и рассказов, можно было бы предположить, что они нехороши — я успел написать про социальные контексты ее работы. В определенных кругах до сих пор бытует мнение, что если мы говорим о социальном и литературе — это заведомый провал, пресловутая «повесточка», которая заслоняет «художественность». Но это точно не случай Некрасовой: она признана не только критиками и коллегами-писателями (что отмечено в том числе и в премиальном процессе — она лауреатка «Странника-НОСа»), не только постоянно мелькает в блогерских обзорах, не только любима читателями и приглашается на подкасты и интервью — ее проза уже сейчас, когда писательница даже не находится в своем зените, активно исследуется учеными-филологами, что является прямой дорогой в «современные классики». Это уже сам по себе интересный маркер.

Дело в том, что отказ от социальности, действительный или декларируемый, следование принципу «искусство ради искусства» в наших широтах долгое время был очень важен. Он был реакцией на обстановку официальной советской литературы, которая была заточена именно на социальное, но в очень узком, идеологизированном смысле, со множеством рамок и запретов, с готовым «правильно» и вычтенной сложностью. Неофициальное и андеграундное искусство стремились дистанцироваться от этого подхода, обращаясь к мировой культуре в целом, пытаясь найти вечное, универсальное — и заниматься им, писать о нем. Когда Союз рухнул, именно те, кто представлял это гонимое прежде искусство, а также те, кто ему сочувствовал, наконец вышли на передний план, стали костяком нового литературного «истеблишмента». В политичности, социальности литературы многие из них естественным образом видят не попытку исследовать современность, не возможность понять самих себя, поколение и эпоху, а угрозу «автономности» литературы, попытку реставрировать методы советской эпохи, свести ее к «социальному заказу», что, к слову, сейчас звучит не таким уж невозможным.

Новому поколению пришлось долго и упорно доказывать, что их устремления не имеют ничего общего с этими угрозами, что эти устремления растут из внутренних потребностей. И одной из тех, кто сделал это, как раз стала Евгения Некрасова.

Как?

Рецепт такой: тонкое чувство времени, художественное чутье, знание литературной истории и мировой литературы и, конечно, немного волшебства.

Некрасова начала писать в разгар медийной революции — в это время в кармане у почти каждого человека появился смартфон с доступом в интернет, это было время появления, а затем и расцвета независимых СМИ, люди начали читать так много, сколько не читали никогда прежде в истории человечества. Это было временем нонфикшена, а не фикшена, продажи прозы поползли вниз, читатели скорее отдавали свой выбор книгам, которые помогали им разобраться с лавиной глобального мира, которая все перемешала в их жизнях. Но ко времени публикации «Калечины-Малечины» в 2018 году, первой большой прозы Некрасовой, акценты сместились.

Интернет продолжил свое развитие, набирали обороты стриминговые сервисы с круто сделанными сериалами и ютьюб-шоу, стало ясно, что литературе необходимо будет заново найти свое место не столько в старой системе «искусств», сколько среди всего многообразия контента. Часть нового поколения устремилась к читателю, стараясь стать к нему ближе через смежные области: мы получили несколько романов-сценариев и романов, похожих на переписку в социальных сетях. Но другая часть устремилась в строго противоположную сторону. Литература, чтобы заинтересовать читателя, должна была стать литературной. Еще более литературной, чем та, что мы знали прежде — от нее стали ждать особого языка, сказки, метафоры. И флагманом здесь как раз стала Некрасова.

Сюжет «Калечины-Малечины» многие естественным образом прочитывают как историю о буллинге, к которому присоединяются не только одноклассники, но и учительница — и это действительно важнейшая социальная проблема. Но если мы взглянем чуть шире, то увидим попытку показать экзистенциальное, абсолютное одиночество девочки десяти лет, которое ей совсем никак не преодолеть, не от кого получить поддержку, да хотя бы доброе слово. В тяжелейший час отчаяния, ее спасает от самоубийства только кикимора, которая живет за кухонной плитой. Это фольклорное существо, как мы знаем, появляется не само по себе — это преображенный дух недолюбленных детей, детей, совершивших самоубийство, неупокоенных детей, проклятых детей, детей, погибших странным образом. Такой ребенок должен был жить где-то здесь, либо его могли бы вызвать с помощью подкинутой фигурки, куклы. Мы не знаем судьбы кикиморы из «Калечины-Малечины», но ясно одно — она, судя по всему, могла понять девочку Катю.

Я не считаю, что то, что я делаю, это что-то суперактуальное или современное, просто пытаюсь использовать фольклор и в самом языке, и в сюжетных линиях. Фольклор — это вечная тема, которая работала на протяжении тысячи лет. И это всегда очень помогает и работает как с вечными, так и с актуальными темами.

Проблемы становятся актуальными, когда о них начинают говорить. Домашнее насилие, например. У меня есть рассказ «Лакшми» в сборнике «Сестромам». Там у женщины, которую бьет муж, в конце концов вырастают вторые, третьи, четвертые руки, и ими она отбивается от него. А рефреном ко всему этому проходит песенка-стишок «Ладушки-ладушки, где были? — У бабушки». Я переписала этот известный всем детский стишок под эту вот историю.

Я придумала такой ход, это мой способ говорить о сложных вещах.

(Из интервью Маргарите Кобеляцкой для портала «Правмир».)

Фольклор — всегда про обобщенное знание большого количества людей о мире и жизни, спрессованное поколениями. Не жутко ли, что частью такого знания у нас являются мертвые недолюбленные дети, пытающиеся напакостить людям из желания мести? Это значит, что девочка Катя не уникальна, до нее было много других детей, которых не удалось спасти. Кикимора — не случайное существо, это двойник, другой ребенок, который не хочет, чтобы с Катей случилось подобное. Это и пугает, и ободряет одновременно.

Именно благодаря «Калечине-Малечине» многие впервые столкнулись с языком Некрасовой. Каждому прочитавшему навсегда запоминаются «выросшие» и «невыросшие», как в «Коже» запоминаются «хозяева» и «работающие». Это обнаженная, нарочитая попытка точности, избавления от мешающего ей штампа, как в случае с крепостными и помещиками. Либо, как в случае с «Калечиной-Малечиной», попытка указать на штамп, который почти никто не видит, как в случае со словами «ребенок» и «взрослый». Чем на самом деле они отличаются друг от друга? Это тот вопрос, который необходимо задать читателю самому себе во время чтения.

Некрасова говорит, что любит выдумывать слова, это замечательное умение для автора, работающего с языком. На помощь ей приходит опыт ее литературных «родственников», которые не стесняли себя в экспериментах, когда этого требовала художественная точность, — Платонова и Ремизова. С ними она находит и общее в смелости тем для сюжетов.

В современной русской литературе вообще нет текстов о детском самоубийстве. Да из всей русскоязычной литературы я могу вспомнить только два произведения Андрея Платонова, где эта проблема была основой одной из сюжетных линий: сценарий «Отец-Мать» и роман «Счастливая Москва». Я очень хотела написать о детском суициде, но понимала, что не могу работать с этой темой напрямую, и стала искать какой-то другой способ рассказать историю. К тому времени я уже интересовалась фольклором, читаю Ремизова, нашла книгу Зеленина «Очерки русской мифологии: Умершие неестественною смертью и русалки». Я поняла, что кикиморы — это дети, умершие нехорошей смертью и проклятые взрослыми. Так у меня сложилась история.

(Из интервью Юлии Лысовой для «Многобукв», ВШЭ.)

Это всего лишь один из примеров того, как Некрасова соединяет остросоциальную историю с литературностью, но на самом деле здесь она делает кое-что большее — по-настоящему соединяет нашу современность с историей, забытой, замолчанной историей, с той историей, о которой предпочитают не вспоминать. Некрасова по-настоящему сшивает ткань времен. Ведь некоторые знания, как знания о детях, которых не уберегли, остались нам только в фольклоре, в зашифрованном виде. Она возвращает их нам и позволяет кое-что понять.

Это «сшивание» прекрасно видно в рассказе «Хозяйка цеха ЦветОК», где Некрасова через собственно мотив шитья — к слову, один из старейших в женской литературе, он всегда связан с автономностью женщин и рождением рассказа — соединяет историю царской, советской и новой России:

Как вы придумали концепцию

белья только из

тканей в цветочек?

Хозяйка могла бы объяснить, что:

поплин,

ситец,

бязь,

сатин,

когда ты лежишь в цветочной постели,

то оказываешься на вечноцветущей поляне,

даже если одна или один,

нитка тянется,

швейная иголка стучит сердечно,

и стелется ткань твоей жизни.

(Из литературного номера журнала Esquire, 2021 год.)

Либо в поэме «Домовая любовь», где Некрасова показывает жизнь в современном московском доме, где вместе с квартиросъемщицей, названной «жиличкой» в поэме, живет домовая Буйка. Действие происходит в разгар эпидемии коронавируса:

Родные — из квартир жильцов-владельцев,

Знают этих людей с детства,

Видели, как росли их родители

Или даже бабушки.

Родные хозяева — часто родня,

Ставшие домовыми предки.

Хозяева сбежали в Домодедово или Дедовск,

В Подмосковье люди тоже посиживали по домам,

Но не таким сиднем.

В этих двух городах

Московским домовым можно

Селиться в свободные дачи или новостройки.

А особенно уважаемым родным хозяевам

Можно уплотнять местных хозяев,

Заступить в управление их налаженным хозяйством.

(Из литературного номера журнала Esquire, 2020 год.)

В этой поэме домовая поможет жиличке — и это еще один показатель важной для Некрасовой функции фольклора. В ее мирах беззащитным помогают фольклорные существа, помогают домовые стены, иногда семья, род, какая-то сила, оказывающаяся сильней обстоятельств.

Они не остаются один на один с бедой, что в нашем мире понятно.

Так оказывается, что Некрасова не просто высказывается по актуальным вопросам, не просто призывает других обратить на них внимание, она всем своим творчеством, всей работой показывает, что стремление к актуальности, к пониманию (sic!) того, что происходит с нами, — не изобретение последних пяти-семи лет, а суть нашей культуры, неотъемлемая ее часть — достаточно только присмотреться.

Очень жаль, что мы забыли об этом, но Некрасова помогает нам об этом вспомнить. Возвращает нам это.

Так, после того, как соединяется ткань, когда что-то встает на место там, где все не на месте — потихоньку все начинает оживать:

Мне кажется, у нас сейчас вообще Ренессанс. Расцвет драматургии уже лет как пятнадцать, в поэзии все прекрасно, в прозе тоже начинает что-то происходить. Мы трезво оцениваем свои возможности и не ждем, чтобы в одну эпоху появились новые Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Тургенев, Толстой (кстати, заметьте, все, кого я перечислила, это мужчины-авторы, женщины-авторы по определенным обстоятельствам в канон не попали).

Что-то происходит. Может, и не Ренессанс, но точно какая-то новая жизнь.

(Из интервью Юлии Лысовой для «Многобукв», ВШЭ.)

Когда-нибудь у меня будет время и место написать обо всех рассказах Некрасовой, о книгах «Сестромам», «Домовая любовь», «Золотинка», «Кожа», обобщить то, что Некрасова написала после 2022 года, рассказать, какие сюрпризы она нам приготовила.

Но пока — остановимся на этом. И прочтем ее новый рассказ.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Нет. Но радует, когда написала.

Когда вам пишется легче всего?

Когда выспалась.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Меня зовут Женя Некрасова. Я писательница, преподавательница, коллекционерка совриска. Пишу о мифологических существах и людях в современной реальности.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Да, разумеется, иначе зачем ее писать и читать.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да, мне кажется, это только так работает. Это же как дети, или друзья, или знакомые, или соседи. Твое сообщество.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Хм. Ну понятно, что мои.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

Андрей Платонов «Семен», Чехов «Спать хочется», все рассказы Петрушевской, Виктор Пелевин «Жизнь и приключения сарая номер 14», Ширли Джексон «Лотерея».

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Зависит от того, что пишет человек и в каких обстоятельствах работает. В прошлой жизни это количество читателей, премии, экранизации. Сейчас — способность продолжать работать и как-то не погасать. Наверное, еще влияние на других авторов, способность помочь им.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Антропологией или была бы художницей.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

«Кожа» — потому что это роман, большой долгий текст, это был огромный ресерч на двух языках, и очень интенсивная и радикальная работа с языком.

«Музей московского мусора» — это моя первая поэма и текст, который меня очень многому научил и продвинул меня вперед как авторку и преподавательницу: как работать с актуальными локальными проблемами, как сочетать историзм и современность, и показал, что экописьмо — это в первую очередь письмо о людях.

За кем из коллег по письму вы следите?

Егана Джаббарова, Сергей Давыдов, Даша Благова, Татьяна Замировская, Илья Мамаев-Найлз, Алексей Поляринов, Марина Кочан, Светлана Олонцева.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Конечно жив. Только теперь она авторка.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Коса.

Вам хочется, чтобы ваши киши вас пережили?

Да.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Да. Отсутствие насилия в моей жизни и во внешнем мире.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Да.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Думай о читателе.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Бесконечно нет, я люблю разнообразие, треки должны меняться.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Темный шоколад с крапивой и грибами.

Литература лучше, чем секс?

Да.

ДОМОВАЯ ЛЕДЫШКА

Труба шипела, Буйка шипела на нее. Кипяток прыскал, дымился, будто труба курила, кипяток лился на пол. Буйка влезла на льдину подоконника, а все равно горячая вода уже просочилась сквозь валенки и носки. Чувствовалось горячо-мокро и мокро-холодно одновременно, то есть противно.

Несколько недель подряд до этого Буйка вместе со всем районом мерзла. Околевали все — люди, домовые, животные. Человеческое население спало в куртках и дутых комбинезонах, звери лезли к нему под одеяла, жались к нему, домовые кулемились во все накопленные тряпки, забирали что-то шерстяное дополнительно у жильцов своих квартир, сидели в кладовках и на полках шкафов. По ледяному полу даже ходить было больно. Буйка в двух парах шерстяных носков, в валенках, гамашах, двух юбках, нижней хлопковой и сверху тоже шерстяной рубахе, войлочном шушуне, ватнике, спортивной шапке и поетом молью оренбургском платке ходила недобрая по квартире и заговаривала окна, подоконники, углы, стены, чтобы они не покрывались изморозью, не дубели. Они все равно покрывались и дубели. Буйка выговаривала пар изо рта вместе со словами и дыханием.

Жиличка, которая, к слову, не владела по человеческим бумажкам квартирой, а снимала, провела тут четыре года и теперь уехала за границы домового существования. Буйка не могла поехать с ней, хотя Жиличка знала о ее существовании, они были близки; Жиличка звала Буйку с собой, но домовые не могли жить за пределами родной страны. Может быть, только в соседних странах с похожими домовыми, но это не точно.

Говорили, что домовые за пределами границ совсем не могут существовать, не могут работать, то есть любить чужбинные дома, производить магию для их поддержания, поэтому заболевают и умирают от тоски по дому и по себе прошлым. Говорили, что вывезенные домовые болеют чужбинной болезнью, нагоняемой местными хозяевами и другими магическими. При этой хвори вывезенные домовые лысеют, а потом неделями чуть разлагаются, чуть сохнут и распадаются на части, теряя сначала хвост и уши. Люди, живущие в одном доме с ними, мучаются от запаха; он прекращается, когда тело вывезенных домовых совсем превращается в пыль. Иногда жильцы не выдерживают и переезжают, тогда вывезенные умирают без своих людей, в одиночестве, скуля, шатаясь, натыкаясь на свои отвалившиеся конечности.

Или вот говорили, что вывезенных из России домовых раздирают на куски местные домашние и другие магические, без всякой болезни. Подобных историй стало больше после начала человеческой войны. Их часто рассказывали давние деды, пускали слухами. Буйка догадывалась, что истории про вывезенных — дедовские придумки, но боялась все равно. Домовые тихонько передавали по цепочке из многоэтажки в пятиэтажку, из квартиры в квартиру, что на самом деле вывезенные не так уж и умирают и хвосты у них точно не отваливаются. Страдают — да, но потом как-то приспосабливаются, узнают местную магию, тамошних магических, те, бывают, им помогают, выучивают их заклинаниям на новом языке. И вот вывезенные мешают их со своими. И работают с новыми домами, иногда даже любят их, переезжают, если надо, за своими людьми, держатся их, помогают, а если к стенам сильно привязываются, то даже за людьми не едут, а работают, домолюбят. Живут, даже перерождаются немного в местных магических, даже меняются внешне, но не забывают своей магии, пользуются той и другой. Буйке не хотелось перерождаться, ей нужно было оставаться собой и у себя дома.

За день до аварии в котельной у Буйки похолодели уши, кончик носа, сделалось беспокойно. Она не могла заснуть, ходила в футболке Жилички с морским животным, легкой нижней юбке и сланцах. Батареи жарили ужасно, Буйка открыла форточку. Ей нравилось, что тут были окна-деревяшки, не пластик, владелец квартиры (по человеческим документам) так и не сделал тут современный ремонт. Жиличка с Буйкой сделали ремонтик, маленький, покрасили стены, прибрались, стало хорошо, домашне. После того как Жиличка съехала, Буйка перестала петь, танцевать, домолюбить с прежней силой, новопокрашенные стены пожелтели по углам и на потолке, кладовка снова захламилась, в ванную пришла плесень.

За время жизни с Жиличкой Буйка сильно очеловечилась, даже потеряла свою мохнатость, нос принялся выпрямляться, делаться людским. Она подумывала тогда даже расстричься в люди. После скоропостижного отъезда Жилички Буйка заросла шерстью пуще прежнего, нос закрутился сильнее прежнего. Буйка, всегда статная и крупноватая, теперь помельчела, уменьшилась в размере. Замышела. Даже мылась она теперь раз в неделю, стала как все деды и дедки [деды — еще одно название домовых]. Ела мало, жевала раз в два дня половину жареной крысы или одну валяную мышь, которых продавали по подъезду домовые дети с первого этажа.

Буйка подумала, что вот, она никуда не поехала, но все равно переродилась. И в грустную сторону, не как в прошлый раз с Жиличкой. Ей это не нравилось, она сама себе не нравилась теперь. Из-за того, что квартира пожухла, погрустнела вслед за Буйкой, владелец жилплощади не мог ее сдать. И, кажется, тоже уехал. Он никогда тут не жил, у Буйки не было к нему интереса или привязанности. Пару квартир в их доме и еще десятки в их районе не досчитались людей. Некоторые опустели вовсе — домовые поехали за своими людьми. Домовые соседних жилплощадей присматривали за брошенными стенами.

За день до аварии на котельной забеспокоилась не только Буйка, но все домовые района. Они копошились, вздыхали, переговаривались сквозь стены, подвывали и работали-работали, домолюбили. Буйка бегала от стены к стене, от окна к окну, от трубы к батарее, от двери к другой и заговаривала, заговаривала их от чего-то, неясно чего. Другие деды и дедки делали то же самое. Животные видели эту нервную домовую работу и нервничали сами, не ели или ели слишком много, выли тоже, забивались под мебель, не хотели идти на улицу или, наборот, пытались выбежать туда, несмотря на минус двадцать шесть градусов. Люди решили, что это из-за праздников и фейерверков.

Прорыв в котельной почувствовали все домовые одновременно. Сразу поняли, что стряслось. Принялись заговаривать и затыкать щели, несостыковки в рамах, стали просить стены, полы, потолки не пропускать холод. Магия отчего-то работала туго. Кидали на пол человеческие тряпки и одеяла. Люди удивлялись, что вещи валяются, ничего еще не знали. Стемнело, и во дворе принялись пускать разноцветные световые залпы. Они звучали как взрывы. Домовые не могли сосредоточиться. В очередной раз люди отвлекали их от работы. Животные плакали, квартиры остывали.

Буйка надела легинсы, потеплее юбку, толстые носки и свитер, сменила сланцы на вязаные тапки. Она работала, заговаривала, но не сильно волновалась: люди очень пеклись о себе, завтра, она была уверена, все починят их собственные домовые службы. Так у человеческих жильцов устроено: они платят деньги — столько, сколько написано в бумажках, которые им кидают в почтовые ящики подъезда. Эти деньги оплачивают заботу о доме и квартирах. Буйка раз в месяц сама спускалась и забирала бумажки, так как людей в ее квартире не жило и даже никто не приходил полить цветы или за счетами. Владелец квартиры все оплачивал по интернету. Первый этаж с почтовыми ящиками — самое дальнее от квартирки, куда Буйка доходила за много лет, даже Жиличка не смогла уговорить ее выбраться наружу.

Если бы оплаты не поступало, Буйку бы предупредили, заставили бы служить. Домовые из квартир-должников должны были работать в подъездах своих многоэтажек или помогать в больших квартирах или в жилье с очень старыми или, наоборот, слишком неопытными домовыми. Помощь пытались ввести по желанию, но все домовые были единоличными, заботились только о своих жилплощадях, поэтому это сделалось мерой наказания за никчемных, безответственных жильцов.

Так Буйка познакомилась с Платошей. Его жильцы были не слава богу, как он сам говорил. Они пили, не оплачивали бумажки в почтовых ящиках, вовсе не извлекали их; Платоша тоже забывал, пока другие деды не нажали на него. И за жильцов его приговорили к помощи Буйке — молодой тогда совсем домовихе. В будущем деды планировали ее выдать замуж, чтоб в доме был хозяин. Но Буйка на дедов плевать хотела, с домовыми делами справлялась лучше многих и никогда не собиралась замуж, любила хозяйствовать единолично. Платоша большее время наряда у Буйки лежал на ковре и рассказывал истории из своей долгой жизни, но внутри них делился полезными заговорами и советами. С Платошей они с тех пор дружили. Пока Жиличка жила тут, они виделись редко. Когда Буйкина Жиличка уехала, Платоша назвал ту предательницей, гордился, что его люди, даже их призывной сын, не трусы и никогда не уедут. И много чего еще вывалил на Буйку как из ужасного, злого тазика. Ей стало очень больно. Она тоже что-то наговорила. С тех пор они не общались и не виделись.

Тепло не возвращали. Внутри Буйку, да и остальных хозяев, конечно, грызла вошь предчувствия. И магия работала странно, словно не схватывалась, не завязывалась. Но Буйка решила успокоиться, дышать начиная из брюха, как ее учила Жиличка. Нельзя же все время ждать только плохое. Буйка придумала лечь сегодня на человеческий диван, правда без постельного белья и всей этой ерунды. Но на диване, с подушкой, под одеялом, как прям не домовиха, а человеческая Жиличка. Так было не удобнее, но интереснее, а главное, Буйка очень скучала по Жиличке.

Спала домовиха ровно, а когда проснулась, в квартире торчал светлый утренний холод. Буйка надела еще одни носки, гамаши на легинсы, ватник, валенки. Ощущалось, что люди еще долго ничего не починят, произошла домовая катастрофка.

Стены уже были холодные, Буйка ходила, гладила их, разговаривала с ними, уговаривала не терять последнее тепло. Ее слова слабели, слабодействовали. Она чувствовала, что такое творится и у других домовых многоэтажки. Несмотря на кулемость, Буйка принялась пританцовывать, чтобы согреться. Она напевала что-то свое, но уже без сил и обычной страсти:

Я Буйка-великолепная!

Разноцветная,

Сильная и ловкая,

Ушастая и хвостатая,

Буйная и храбрая,

Красивая и вообще.

Дом со мной,

Как за… ледяной стеной…

Буйка повертела ушами: в доме особенно активно потекло электричество, в разных его местах. До этого в подъезде раздавалось многократное таскание тяжелого и пользование лифтом. Она поняла, что люди накупили радиаторов и теперь повключали их, чтобы греть себя и остальных обитателей своих квартир.

Буйка пожевала вяленую мышь, заварила чай на мяте. Она не включала свет, но пользовалась электрочайником, привыкла после жизни с Жиличкой. В ее квартире не было людей, некому сходить за обогревателем.

В море-окияне, на острове Буяне под князь-дубом закопан сундук железный. В сундуке железном две тысячи триста семьдесят осемь монет златых и ни копейкой меньше. И лежат они там, полеживают, монеты златые, железно две тысячи триста семьдесят осемь и ни копейкой меньше, под корешками прочно и верно. Пусть хранится так же тепло в стенах моих, домивихи Буйки, как монеты златые в сундуке железном, и не уйдет, не пропадет никуда. Аминь.

Буйка провела весь день, читая заговоры, этот и разные другие. Легла снова на человеческий диван во всей своей одежде и под пледом, а сверху под одеялом. Проснулась она в три сорок семь в ледяном царстве-государстве. Она видела в темноте, и вот сейчас в темноте она видела, как от ее дыхания исходит пар. Буйка укутала шею и голову дырявым от моли шарфом. Забрала одеяла и пошла делать себе нору из них на полках в кладовой, чтобы доспать.

Ну и что, что холодно,

Холодно — не голодно,

Холода пришли,

Ну я приоделась:

Валенки, ватник,

Носочки, вязаный платок,

Как дом из серой шерсти,

Как мое сердце.

Ледяное царство,

Вот оно какое,

А я Буйка живая,

Кипятошная,

У меня в животе котелок,

Огрызок печки,

Всегда раскаленной,

Я этот дом согрею.

Люди в шубах, пуховиках, дубленках как сидели дома, так и вышли на улицу, на собор, видела Буйка из окна. На балконе девятиэтажки напротив человек повесил широкий ватман со словами: «Мы замерзаем». А на лоджии девятиэтажки-близняшки, развернутой чуть боком к Буйкиной, на узком, как ковер, куске обоев был замерзающий смайл с зубьями и синим льдом на голове. Буйка знала много стикеров и эмоджи от Жилички.

Во двор приехал фургон со знаком, оттуда вылезли люди с камерой, еще вокруг появились люди телефонами. Жильцы принялись скандировать название улицы и что они замерзают. Буйка знала всю скучную человеческую динамику, двор был маловат, чтобы сюда кто-то приехал из людских главных, снимающие уехали и ушли через двадцать минут. Обозначающие свою проблему кто разошелся по домам, кто потек в сторону администрации.

Следующей ночью Буйка не могла заснуть от холода. Она ворочалась, решила чуть повыть, даже когти были ледяными, как полозья. Надела митенки, сноубордическую куртку Жилички. Та ее оставила, без надобности. Принялась было выть, но потом передумала. Ну что ж это такое. Что же это такое.

Платоша пришел на третий день катастрофки. Принес бутылку фикуски. Сказал, что заявился бы раньше, но надо было «затянуть бок квартирки». Платошино жилье было обдуваемым углом, соседствующим с одной стороны с Буйкой, с другой — с воздухом. В квартирку вселилась Аляска, сказал Платоша, но без золота, добавил. Буйка ходила в митенках от гордости, плохо сгибающимися пальцами она достала две емкости, одну уронила — хорошо, что это была металлическая кружка.

Они выпили по половине тары и пошли работать, топить лед на окнах, разгонять холод, заразивший стены и полы. Каждый по-своему. Буйка работала в комнате, Платоша ушел в кухонный дубак.

Холод, я хоть не молод,

А тебя, блядь, прогоню,

Я прозрачных не люблю

(с непонятными намерениями).

Доходяга ты стеклянный,

Хрупкий, чуткий, окаянный,

Тут квартира, а не лес,

Уходи, ледышка-бес,

На хуй быстренько вали,

На хуй, на хуй, на хуй!

Буйка соскучилась по топорным заговорам Платоши.

Они часто работали. Платоша пытался учить Буйку так действовать, но она говорила, что у нее собственный инструментарий. Платоша как такое слышал, харкал и сплевывал в раковину или даже в угол.

Они обсудили, что заговоры работают теперь плохо. Что-то происходит, да. Тяжелое время, да. Но они понагрели немного квартиру. Буйка снова разлила — уже по целой кружке. Сидели на кухне на табуретках, не доставая пола. Буйка в валенках, Платоша в дутиках.

Платоша был поражен, как Буйка омышилась, озверинилась, одичала, окоротела, заросла нательной шкурой после Жиличкиного отъезда. Небывалую заброшенность дома он заметил еще раньше. Но он молчал про это, хотя Буйка понимала, что он это думает.

После Платошиной помощи и фикуски Буйка впервые за три дня почувствовала, что ее телу тепло. Сняла шерстяной платок, горнолыжную куртку, даже рассупонила ватник. Платоша поставил на стол сделанную из валенка шапку, расстегнул шубу из кошки. Он сшил ее сам, лет семьдесят назад. Рассказывал когда-то, откуда взял кошачьи шкуры, но Буйка предпочла забыть это. Дутиков Платоша не снимал. Пил и зло глядел на трубу, идущую от батареи вверх. Буйка догадывалась, о чем он думал, но пока у нее не хватало сил уговаривать батареи не копить лед.

Позвонили в соседнюю квартиру сверху. Домовые знали, что это люди собирают совсем слабых жильцов, больных и немолодых, чтобы отвозить в пункты обогрева. У соседей никто не открыл, потому что они уехали и увезли свою бабушку. Может быть, к родне или в отапливаемый дачный дом. К Буйке не позвонили, у нее по документам тут проживал молодой и здоровый человеческий мужик.

Платоша сказал, что его молодой жилец уехал к «своей» в другой район, она снимает квартиру, где сейчас топят. Родители мерзнут, смотрят телевизор. Нет, он звал их с собой, но им не нравится его девушка.

Буйка мотала валенками. Домовая кровь разгонялась под ее шкуркой от этого движения и алкоголя. Платоша спросил, есть ли новости от Жилички. Буйка покачала шапочной башкой. Из-за копны давно не мытых и не чесанных волос спортивка ползла вверх и сидела зеленым куполом на Буйкиной макушке. Раньше Жиличка раз в три дня терпеливо и заботливо мыла и расчесывала Буйкины волосы. Даже пыталась их сушить феном, но Буйка шипела и убегала.

Платоша и Буйка ощущали, как во всей девятиэтажке домовые пытаются уговорить бетон, металл, стекло, мертвое дерево. Странно, что суть их магии была в уговорах мертвой материи ожить хоть на немного. Почти не работало.

Ничего не происходило больше, никаких общедворовых, общедомовых или хотя бы этажных дедовских сборов. Взрослые деды затаились, не давали ни на что разрешения, не одобряли совместные собрания, даже не призывали помогать друг другу. Платоша сказал, что даже в девяностые такого не было. А потом подумал и молвил, что даже в войну такого не было. Буйка хотела сказать: сейчас тоже война, но почувствовала, что не потянет очередной спор.

Их дом превратился ледышку-многоэтажку, торчащую посреди двора в шайке других ледышек-многоэтажек. Люди пытались бороться, покупали обогреватели, звонили, жаловались, ругались, выкладывали видео в интернет. Люди-ремонтники трудились, по слухам, в котельной, люди-помощники развозили одеяла и еще какую-то якобы теплую ерунду. То есть даже люди пытались барахтаться в этой проруби. Деды же молчали, не собирались вместе, работали по своим квартирам, домолюбители, заговаривали единолично, иногда домососедствами, но не обсуждали происходящее.

И Буйка, и Платоша, и остальные домовые понимали, что эта котельная история — доказательство того, что они — деды, дедки, их детки — не хозяева своих домов, как бы они себя ни звали. И люди-жильцы тоже не хозяева, а настоящие владельцы — неизвестные, бывало, нездешние люди, решающие что-то насчет родных квартир домовых, игнорирующие что-то насчет них, не справляющихся с чем-то для жильцов и домовых существенно страшным. А иногда и вовсе хозяином оказывался никто — просто случай, собранный из множества человеческих ошибок, пропусков, замалчиваний, недосмотров. Как эта историйка с котельной. Платоша занудно рассказывал, каких человеческих начальников уже задержали-арестовали — люди очень ловки в перебрасывании вины, потом перестал говорить, делу это не помогало. Он выпил еще кружку и сипло спросил темноту, зачем мы, домовые, тогда вообще нужны. Буйка высыпала в тарелку новую порцию хрустящей моли-закуски.

Чтобы не привлекать к квартире внимания людей, Буйка не включала свет, электроприборами пользовалась редко, как вот чайником. Сидя сейчас в темноте, они с Платошей услышали, как их девятиэтажка прекратила гудеть электричеством. Сеть не выдержала столько жадных радиаторов сразу. Холодные люди занервничали, заругались пуще прежнего в своих бетонных коробах. Платоша матернулся. Буйка тихо проговорила:

Мои крепкие когти

Никогда не выпустят

Обязанностей и долга.

Домовою,

Домомою,

Домопою,

Домохраню,

Домолюблю…

Платоша оставил ей бутылку с остатками фикуски и ушел прожиживать темноту в своей квартире, чтоб жильцы не сломали ноги. Буйка допила настойку и легла в нору спать.

К следующему вечеру люди выдали людям назад электричество. Буйка в темноте рисовала маркером на окнах и стенах цветы и деревья в простой своей топорной манере. Это, конечно, портило ремонт, но ситуация была безвыходная. Так Буйка хотела обмануть квартиру, что в ней весна. Чуточку помогло почти сразу, стало на три градуса теплее. Буйка во время рисования в окне увидала подвисших в воздухе прямых огненных змеев. Они отражались, плавали в ее больших рыжих глазах. Она разглядела, что это горят провода электропередачи, натянутые через воздух двора. Вышли люди, поснимали на телефон, потом приехали люди-ремонтники, смотрели с ужасом на летящих огненных змеев. Такого не было никогда ни с ней, ни с ними, Буйка знала.

Ну квартирка на следующий день уже догадалась, что цветы ненастоящие, и сделалось холоднее прежнего. Платоша забегал в последующие дни, помогал Буйке снова прогонять холод из стен, и они вместе учились тихонько, словами топить лед в трубах. Ситуация была редкая, готового заговора не было, взрослые деды ничего со своего верху не пустили, поэтому каждый домовой и каждая домовиха придумывали что могли, по одиночке или соседями. Магия не ложилась на реальность, будто все они, родные домовые, находились не в своей стране.

На третью неделю, когда и покрытые шерстью домовые, и лысоватые люди уже привыкли в тому, что они в квартирах живут будто на улице, просто с бетонными загородками, и в ситуации немолчания роняют изо ртов пар, как цветы с драгоценными камнями или змей с лягушками, котельная выдохнула и слабо зажила. Теплая вода потекла по ЖКХ-венам района. Постепенно, робко, деликатно в некоторые дома. До каких-то она со временем дошла уже горячей, обычной, напористой, например, до Буйкиной девятиэтажки.

У длинных труб короткая память, они позабыли, что такое горячая ржавая кровь. В разных домах и квартирах начались кипятошные фейерверки. Трубы лопались, плакали кипятком, выпускали пар. Люди оттаскивали детей, зверей, бежали в подвал перекрывать общее отопление. Домовые пытались остужать текущую воду, замедлять ее. От них было мало толку.

Труба шипела, Буйка шипела на нее. Кипяток прыскал, дымился, будто труба курила, кипяток лился на пол. Буйка влезла на льдину подоконника, а все равно горячая вода уже просочилась сквозь валенки и носки. Чувствовалось горячо-мокро и мокро-холодно одновременно, то есть противно. Буйка глядела, как под ней разливается горячая ржавая каша. Через стенку Платоша стуком спросил, чего такое. Буйка в кипятошных парах вспомнила свои годы тут: склоки с домовыми, романы с ними, первую жиличку-владелицу, ее внука, разных жиличек и жильцов, праздники, грязь, болезни, редкие недоремонты, заливы соседей, жизнь с последней Жиличкой, ее отъезд, три недели ледяного царства. И все это в этой ее квартире, для которой Буйка не могла ничего толком сделать. Ни магией, ни без нее. Зачем мы вообще нужны?

Буйка вдруг спрыгнула с подоконника на диван, преодолевая горячее болото, выскочила оттуда в коридор, а там на лестничную клетку и понеслась вниз со своего седьмого, оставляя на ступенях следы от мокрых валенок. Ее бег был слышен, некоторые домовые выглядывали из-за дверей и удивлялись. Буйка долго билась в железяку двери, а потом вспомнила и нажала на кнопку справа. Она выскочила в уличный мир, и он глотнул ее морозным кусом, но не удивил нисколько.

Платоша — умный, ходил по мокрополой Буйкиной квартире в рыбацких сапогах своего старшего жильца и звал Буйку, искал. Выглянул наконец в окно и увидал ее посредине двора, задравшей башку на их девятиэтажку. Та была кровоточащей ржавой ледышкой. Лапы Буйки холодели в мокрых носках и валенках. Она глядела на дом с улицы впервые за пару десятков лет и только удивлялась его некрасивости и брошенности. Кроме этого, она не чувствовала ничего. Буйка больше не домолюбила ни эту девятиэтажку, ни, главное, свою квартиру-царство. Зачем она вообще нужна? Зачем я вообще нужна?