Зона умолчания

Антон Секисов

Спираль Антона Секисова

Однажды увидел, как дед что-то переписывает на лист А4 из справочника. Я спросил у бабушки шепотом: а чего это дед списывает? Бабушка мне ответила, что такова работа ученого: брать материал из разных источников, обрабатывать, компилировать. И я решил: ну уж нет! Не хочу ничье переписывать, а хочу сочинять свое. В тот момент сделал выбор в пользу писательства, а не науки. Тупейшая логика, тупейшая мотивация, но, судя по всему, до сих пор нахожусь под ее влиянием.

(Из поста в телеграм-канале «Секир завидует».)

Антон Секисов родился в 1987 году в Москве. Его отец и дед — ученые-геологи. Геннадий Валентинович Секисов прожил 90 лет и сделал выдающуюся советскую научную карьеру: от детства в селе в Читинской области до главы Института горного дела Дальневосточного отделения Российской академии наук, степени доктора наук, званий профессора и заслуженного деятеля науки. Артур Геннадьевич Секисов также стал доктором технических наук, профессором, работает в университете и вовсю готовит ученых нового поколения. Как ни странно, Антон видит себя своеобразным продолжателем их дела не только потому, что занимается письмом, пусть и не научным, но и по другой причине:

Забрал брошюру памяти деда, почему-то с пятном от компота, но ничего. Прочел и почувствовал завуалированный укор мне, внуку. Дед все время говорит о преемственности, о воспитании нового поколения ученых-геологов. А на мне как раз прервалась наша геологическая династия по мужской линии. Но с другой стороны, предки интересовались землей и тем, что под ней, вот и мои интересы сводятся, в общем, к тому же. Мертвецы, кладбища, загробная жизнь, дьявол, древние культы хтонических божеств. В каком-то смысле продолжаю фэмили-бизнес, пусть и без степеней и коллоквиумов.

(Там же.)

Хотя, можно сказать, что интерес к кладбищам у писателя возник и благодаря бабушке:

В детстве меня водила на Ваганьковское кладбище бабушка — для нее такое провождение времени было чем-то вроде культурной программы, хотя я не понимал тогда, зачем нужно ходить и смотреть на могилы.

(Из интервью Михаилу Старкову для 66.ru.)

В 2014 году, в честь своего двадцатисемилетия, Секисов напишет пост «Несколько малоизвестных фактов о маленьком мне»:

Несколько малоизвестных фактов о маленьком мне.

Был крещен в церкви, заложенной по случаю рождения Ивана Грозного (в Коломенском). Первые годы провел в сталинке на Каширке.

Лучшие друзья детства — Дунечка, кукла на вате, и киска пушистая.

Не ходил в детский сад, потому что ненавидел других детей.

Боялся коров.

Часто ударялся головой о тупые предметы.

Никогда не улыбался.

Не пил молоко и не ел кашу.

В очень раннем возрасте научился пользоваться топорам и, говорят, гонялся с ним за прабабушкой.

Очень любил ромашки и другие цветы.

Носил леопардовую шубу, вероятно подражая нью-йоркским пимпам.

Он рос обычным московским школьником, любил футбол, играл в футбол (и даже в Любительской футбольной лиге! До сих пор играет в футбольные симуляторы), болел за клуб «Торпедо» (что позже стало основой рассказа «Урна с восточным орнаментом» для «Правил жизни»), в старших классах начал увлекаться литературой, тогда — преимущественно американской. После школы поступил в Московский государственный университет печати на специальность «книжное дело».

В это время он невероятно много, запойно читает. Устраивает неделю Буковски в своих соцсетях, где сыплет цитатами из «Макулатуры», влюбляется в прозу Лимонова, так, что даже читает роман-биографию Каррера о нем, и, конечно, знакомится с прозой Довлатова. Позже в запрещенной сети Фейсбук [продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории РФ] он напишет об этом так:

Внезапно понял, что Сергей Довлатов мне всю жизнь сгубил.

С этим писателем у меня история довольно типичная: на первом-втором курсе горячо любил, перечитывал по 10 раз все тексты, потом горячо презирал, открыв для себя писателей позабористей. Этой юношеской любви стыдился и при каждом удобном случае высмеивал любителей через слово цитировать Довлатова — типа, хватит с меня этого КВН.

<…>

Возникло ощущение, что, если б я в свои 17–19 лет по Набокову угорал, жизнь бы несколько по-иному сложилась.

Тогда же случается первая книжная работа, совсем недолгая, в Российской книжной палате, когда она была еще отдельной структурой, не в составе ТАСС и не в составе РГБ:

Я ведь там работал младшим научным сотрудником, в НИО Книговедения.

Правда, я в Книжной палате ВООБЩЕ ничего не делал, только что-то все время ксерокопировал и переводил статьи из журнала Publisher’s Weekly (а потом их тоже ксерокопировал). Но у других-то людей там были действительно важные Дела и Обязанности.

(Из поста Антона Секисова в запрещенной сети Фейсбук.)

Такая работа хороша своей кафкианской фактурой, но надолго не могла удержать его интерес. В 2012 году Секисов устраивается на первую журналистскую работу, где проработает год и три месяца. Несмотря на то что московский воздух был тогда перенасыщен политикой, этот опыт не уводит Секисова в гущу политической жизни, скорее наоборот, с каждой статьей он все больше будет идти к литературе и будет использовать для этого все журналистские возможности. Так, одно из первых интервью, которое он взял, было с Михаилом Елизаровым, а руководили редакцией три писателя, с одним из которых — Александром Снегиревым — он крепко подружится. И сейчас его аватар в запрещенной сети — портрет, спонтанно написанный Снегиревым:

Писатель Снегирев взял с полки пакет «ЦУМ» и сказал: «Разденься». «Что ж, — подумал я, — я должен был предугадать, к чему это все идет».

В дальнейшем Секисов будет сотрудничать и с «Литературной Россией», и с «Зима медиа», и с «Московским комсомольцем», и с «Мелом», будет работать культурным обозревателем в «Российской газете», ненадолго задержится в «Русской планете» и русскоязычной редакции LiveJournal. Это может показаться случайным стечением обстоятельств, но в 2024 году Секисов объяснит эту тягу к перемене мест так:

Есть авторы, совмещающие литературный труд и работу — после восьми часов в офисе они возвращаются домой и пишут книги. Я так не могу. Мне важно бездельничать — застревать в этих массах времени. В моем случае безделье рождает литературу. Сейчас появилось больше возможностей для писателей, чем было, скажем, 10 лет назад.

(Из интервью Михаилу Старкову для 66.ru.)

10 лет — неслучайное число. В 2014 году Секисов, наблюдая за писателями, посещая книжные магазины, презентации, изучая биографии любимых авторов, уже тогда мечтал о литературной карьере. Еще в 2012 году он было попробовал написать роман, который назывался «В свободном падении» и даже вошел в лонг-лист премии «Дебют» — к слову, вместе с текстами Ивана Шипнигова, Сергея Сдобнова, Александра Стесина и других, — но признал эту попытку неудачной. В каком-то смысле «В свободном падении» можно считать «нулевым» текстом писателя, как в свою очередь Алексей Поляринов считает «Пейзаж с падением Икара» своей нулевой книгой, а «Центр тяжести» — первой.

Поэтому, скажем именно так, в 2014 году Секисов написал первое крупное произведение — повесть «Кровь и почва». Ее тут же, на правах рукописи, номинируют на премию «Национальный бестселлер», и не кто иной, как писатель Роман Сенчин, к этому времени уже написавший «Елтышевых». Уже после завершения сезона премии, где Секисов не прошел дальше длинного списка, Сенчин напишет в качестве аннотации для будущего издания:

«Кровь и почву» некоторые критики определили как гротеск и сатиру. Может быть. Но мне кажется, что это самый настоящий реализм. Просто реальность у нас нынче такая, что, положенная на бумагу, представляется гротескной и сатирически окрашенной. К тому же настоящий реализм должен заглядывать чуть дальше сиюминутной реальности. А развитие (или деградация) общественной жизни в России ведет к тому, чтоб «Кровь и почва» вот-вот стала уже абсолютным документом… Впрочем, прежде всего это литература. И очень хорошая литература. Настоящая. Антон Секисов мощно дебютирует в прозе. На зависть.

Притом что члены большого жюри «Нацбеста» в тот год традиционно не скупились на жесткую критику, все четыре рецензии на «Кровь и почву» были сдержанными и в целом положительно оценили текст. История Андрея Гортова, влюбленного в девушку, работающую в почвеннической партии, на фоне странного проекта, буквально возвращающего людей в прошлое, из 2025-го читается с горькой усмешкой. Впрочем, помимо авторов-абсурдистов, которые вспоминаются при чтении этой книги, на ум приходит прежде всего Достоевский — и его мрачный, тяжелый юмор, и стихи капитана Лебядкина. Тем не менее в пространстве прозы Секисов далек от стиля Достоевского — уже здесь мы видим, как он экономен, внимателен, сдержан по отношению к слову, к ритму, к абзацу. Очевидно, что это качество происходит не только от природного слуха, но, как галька, отшлифовано постоянным чтением хорошей прозы — это останется с Секисовым и будет только развиваться со временем. При этом здесь видны и корни его фирменного юмора — он не грубый, ситуативный, наоборот, растет из трения слов, предложений, контекстов друг о друга, и это возможно только при такой внимательной работе.

Итак, в 2015 году у автора есть не так много возможностей издаться, есть «Лимбус-Пресс», есть ЭКСМО и ACT с многочисленнымим принтами — куда податься дебютанту с таким необычным текстом? Во время премиального сезона Секисов сближается с кругом, сложившимся вокруг группы «Макулатура», и это определило путь книжки — она была издана в издательстве «Ил-music».

В те годы к независимым культурным институциям еще не привыкли, инерция вокруг выжившего в нулевые «крупняка» была слишком велика, а социальные медиа еще набирали силу. На этом фоне то, что делала группа «Макулатура», было настоящим феноменом. Во-первых, ее творчество с самого начала было насквозь литературным — не зря ее основатели Евгений Алехин и Константин Сперанский познакомились на филологическом факультете Кемеровского университета, само название группы дано в честь романа «Буковски», в текстах встречаются Кафка, Сэлинджер и Бунин. Во-вторых, потому, что они готовы были выходить за рамки мейнстрима, быть авангардными — и издательство было одним из таких шагов. Вот как описывает его историю Евгений Алехин:

Помимо музыки, у нас с Маевским есть проект — издательство «Ил-music». Тоже отнимает много сил, душевных и телесных.

Сначала Маевский (он басист в «макулатуре», если кто не знал) издавал диски. В то время у меня вышла первая книга в ЭКСМО. Потом с ЭКСМО не заладилось, и я предложил Кириллу издать мою вторую на «Ил-music». Он сказал: «Конечно, давай». Так «Ил-music» превратился из лейбла в издательство. За полтора года издали несколько книг, сейчас готовим к изданию книгу Деборы Кертис о Йене Кертисе. Дай бог, выйдет в июле.

Издательство — не самое выгодное дело. Если бы у нас не было отзывчивой публики, мы бы сидели на этих книгах миллион лет. А так получилось, что мерч группы «Макулатура» — книги.

(Из интервью порталу «Дистопия».)

А вот как вспоминает об этом Кирилл Маевский, известный сейчас как сооснователь центра современной культуры «Смена» в Казани:

Я выпустил несколько крутых дисков, параллельно вокруг «Макулатуры» сложилась тусовка, там были в том числе молодые писатели, которые не были востребованы. Сейчас они известны: Кирилл Рябов, Валера Айрапетян, Марат Басыров, Илья Леутин, Женя Алехин. А тогда я начал на свой страх и риск выпускать их первые книги, и они сперва стали своеобразным мерчем группы «Макулатура», который мы продавали, пока ездили по стране. В какой-то момент мы стали заниматься музыкальной литературой, перевели книжку Touching from a distance Деборы Кертис и автобиографию Моррисси, переиздали «Убийство часового» Лимонова со смешной предысторией про конскую колбасу. Начался полный цикл издательской жизни.

(Из интервью для медиа Setters.)

Неудивительно, книги «Ил-music» быстро стали культовыми — они были как глоток свежего воздуха, что-то странное и живое, контркультурное, настоящей альтернативой, даже на уровне обложек и верстки. Для Секисова это было и обретением первой аудитории — многие из его самых преданных фанатов начинали читать его именно с книжечек «Ил-music», — и обретением нового круга общения. Со многими писателями — Евгением Алехиным, Константином Сперанским, Михаилом Енотовым, Максимом Тесли — он подружился именно тогда и отчаянно вписывался в их авантюры. Так, например, он решился сыграть главную роль в амбициозном сериале «Русский лес», который придумали основатели группы, о приключениях молодого писателя. Деньги на него собирали всем миром, организовывали краудфандинг — дело дошло до пилотной серии, запомнившейся зрителям в том числе по откровенной сцене (она стала частью мерча — закладку со спиной писателя продавали для сбора средств). К сожалению, это была достриминговая эпоха и на продолжение не удалось найти спонсоров — очевидно, создатели опередили свое время, и, кто знает, если бы они принялись за реализацию на пять лет позже, сериал бы состоялся.

В «Ил-music» выйдет одна книга Секисова — «Через лес». Ее, как и предыдущую, презентуют в независимом книжном магазине «Все свободны», основанном Артемом Фаустовым и Любовью Беляцкой. Первое мероприятие торжественно состоялось 14 июня 2015 года — при участии основателей группы «Макулатура». Это станет началом долгой дружбы — Антон, Артем и Любовь во многом совпадали и по ценностям, и по взглядам, и по вкусам в литературе. Когда в 2017 году «Все свободны» открыли издательскую программу, издание в ней книги Секисова было делом времени. Уже через год он принес им повесть «Реконструкция» о молодом стендапере, который оказывается вовлечен в пространство, знакомое нам по теориям заговора. Книга быстро стала любимицей независимых книжных магазинов, была номинирована на премии «Национальный бестселлер» и «ФИКШН35» и в целом получила положительную реакцию читателей. Артем Фаустов, писавший аннотацию к книге, сделал тонкое наблюдение:

«Реконструкция», развивающаяся то как мистический триллер, то как драма маленького человека, преподносит героя метамодерна — чувствительного молодого мужчину, закинутого в больную реальность мегаполиса.

Можно сказать, что здесь сформулирован герой Секисова, под разными лицами появлявшийся и который еще будет появляться в его книгах. В целом у описания отношений города и человека в литературе и философии довольно-таки обширная традиция. Часто можно услышать о городе как о месте одновременно притягательном и губительном, которое будет странным, а иногда и страшным образом воздействовать на человека. Здесь можно вспомнить и романы Достоевского, и рассказы Лескова и Гаршина, и десятки произведений рубежа XIX и начала XX веков. Большая часть из них на русском языке неслучайно посвящена Петербургу, большую часть из них Секисов прочел и полюбил — и именно в этот город он устремляется. Именно здесь он начинает писать книги, которые, по его собственным словам, перестают быть ученическими.

Первую попытку переезда в Петербург Секисов совершает в 2015 году, однако она длится недолго — спустя неделю он возвращается в Москву. В марте 2018 года он уже настроен серьезно:

За 30 лет жизни никогда не покидал Москву дольше чем на месяц, и это, конечно, так себе достижение. А теперь на чуть более долгое время перебираюсь в Петербург. По крайней мере, надеюсь, что на чуть более долгое. В последний раз, когда пытался переехать, с трудом протянул неделю и сбежал в ужасе.

Я уже взрослый и смотрю на этот временный переезд без всякого романтического преломления, с каким бы смотрел еще лет пять назад, — «интересные люди», творческая атмосфера, Гоголь и Достоевский, мосты и все остальное.

Просто назрела необходимость вылезти из того, что Женя Алехин называет «теплой ванной ссанины», и погрузиться в нечто другое, пока еще сам не понимаю что.

Он поселяется на Выборгской стороне, гуляет по петербургским кладбищам и регулярно пишет заметки о погружении в новую реальность:

В Петербурге, во всяком случае здесь, на Выборгской стороне, есть продовольственная проблема. Поблизости нет ни одного продуктового магазина, только киоск шаурмы и магазин «Все для крещения», который, кроме того, все время закрыт (шаурма, напротив, никогда не бывает закрытой). Покупаю редис, свеклу, лук, картошку, редьку — все оказывается несвежим, редис не остр, редька пахнет гнилым мясом, все остальное просто залежавшееся и невкусное. Чешусь от местной воды как обезьяна.

Апатия, тоска, вечерами мысли самые мрачные. В остальном же все превосходно. Местные настойки замечательно хороши.

В гостях у Лехи Никонова гадали по картам Таро.

Я вытянул счастливую карту, которая называется «Сила». Судя по ней, я обладаю большим духовным потенциалом и смогу со многим справиться, многое пережить. Вполне возможно, мне удастся пережить даже петербургскую вонючую воду.

Уже в феврале 2019-го становится ясно, что у Секисова вызревает новая книга. В заметках первое лицо сменяется третьим:

В Москве он жил возле морга, тюрьмы и больницы. Он переехал в Петербург и стал тоже жить возле морга, тюрьмы и больницы.

Этой книгой стал роман «Бог тревоги», который был сдан автором в петербургское издательство «Лимбус-Пресс» в середине 2020-го и напечатан аккурат к новому сезону премии «Национальный бестселлер» в феврале 2021-го.

Его главный герой, подозрительно похожий на автора, представляет собой ровно тот самый тип, о котором говорил Артем Фаустов. Москвич, решившийся переехать в Петербург, — он игнорирует совет старшего коллеги (прототип — Александр Снегирев) и его жены и оказывается в коммунальной квартире на Выборгской стороне (!). Он видится со своими петербургскими друзьями (в которых угадываются в том числе люди из той самой группы вокруг «Макулатуры» — в некоторой степени это еще и роман с ключом), много пьет, гуляет по кладбищам (еще одно совпадение), плывет по течению и все еще не знает, что делать со своей жизнью. В какой-то момент все вокруг превращается в бэдтрип — и он находит в интернете фотографию своей могилы. Пытаясь разгадать, что же происходит, он начинает собственное расследование, во время которого сталкивается со своим двойником (снова Достоевский). Порочный круг удается порвать только в тот момент, когда в нем в стрессовых обстоятельствах просыпается воля, хотя бы воля к жизни — и за этот поступок город наконец принимает его, все вокруг словно преображается.

Таков первый петербургский роман Секисова. По нему видно, как автор пытается найти ту крупную форму, которая будет соответствовать его дыханию, его ритму. Это прямая речь, максимально плотная, насыщенная, богатая стилистически, находящаяся в постоянном взаимодействии с читателем. Не зря в «Реконструкции» главный герой был стендапером — «Бога тревоги» можно читать как огромный стендап:

Да уж, куда интересней было бы написать роман о пешем путешествии молодой девушки по Латинской Америке, чем о переезде москвича в Петербург. Логлайн, конечно же, так себе — москвич переезжает в Санкт-Петербург. Что же ждет его на этом пути? Давайте узнаем!

А ничего не ждет, ведь он помрет, не доехав до Петербурга, он помрет, как слабоумный бездомный пес, сожравший с помойки то, что сжирать не следовало. Будет корчиться здесь, на красном ковре, у будущей режиссерки перед глазами. Сама история моей гибели не вписывалась в ее формат интересной истории для смол-тока, ее формат не нелепая смерть, а жизнь яростных, смелых мужчин с цветами, стучащих в ее двери. В лучшем случае я мог стать удобрением для очередной подобной истории.

Можно сказать, для стендапа даже монструозный. Сам Секисов определяет жанр «Бога тревоги» так:

«Бог тревоги» — не в чистом виде автофикшен, а мокьюментари-автофикшен. Там я смешиваю документальный материал (свой дневник, который я вел в первые месяцы проживания в Петербурге) с чем-то вроде готической новеллы. Это смешение грубой реальности с откровенным вымыслом позволило передать ощущения от города более точно и комплексно.

(Из интервью Владиславу Толстову для журнала «Сноб».)

Надо заметить, что для автофикшена Секисов выбирает нетипичную интонацию — ритм большей части книг этого направления куда более спокойный. С одной стороны, это позволило Секисову заявить о себе на большую аудиторию — тираж «Бога тревоги» быстро превысил остальные его книги. С другой стороны, от стендапа довольно-таки быстро устаешь — в этом смысле «Бог тревоги» не номер и даже не целый концерт. Это важный эксперимент для русскоязычного поля, но именно как роман он как будто немного смазан, что не повлияло на положительную реакцию рецензентов и читателей. Секисов оказался в поисках новой литературной формы.

При этом «Бог тревоги» находится уже совсем в другой литературной ситуации. Современная русскоязычная литература вошла в моду, о ней стали писать медиа, в России сложилось уникальное и разветвленное блогерское сообщество, а еще появились стриминговые книжные сервисы, значительно изменившие российский книжный мир. В 2022 году Антон Секисов предлагает команде оригинальных проектов Bookmate [внесен в реестр иноагентов] создать книжный сериал. Путь от идеи до воплощения займет почти два года — сервис будет продан «Яндексу», сменит название и руководство. В конце марта 2023 года в нем появится «Комната Вагинова».

Путь книжных и аудиосериалов не был в России простым. В некотором смысле их можно сравнить с романами, каждая глава которых печаталась из номера в номер — и в дореволюционное, и в советское время это было нормальной практикой. Однако к середине 2010-х у массового читателя эта привычка практически атрофировалась — тиражи толстых литературных журналов говорили сами за себя. Ситуация стала потихоньку меняться с обычными сериалами, когда стриминговые сервисы начали приучать зрителя к тому, что серия выходит раз в неделю или, по крайней мере, сезон выкладывается двумя порциями, а не целиком. Учитывая, что для книжных сервисов внимание, читательское время, проведенное на сервисе, не менее важно, было ясно, что вскоре они прибегнут к подобной практике. И действительно, уже в 2018 году Storytel и Bookmate [внесен в реестр иноагентов] вовсю работали над тем, чтобы привлечь читателя не только портфелем существующих аналоговых и цифровых издательств, но и собственным контентом, и особенно дефицитным аудиоформатом, показывавшим во всем мире стремительный рост и приводившим к книгам новую аудиторию.

Такой формат очень специфичен в работе. Это всегда плотная работа с редакцией, которая помогает автору на всех этапах, от замысла до последней точки, и следит за тем, чтобы формат состоялся, — текст должен восприниматься на слух. Более того, часто он пишется параллельно с озвучанием — последние эпизоды дописываются автором тогда, когда читатель уже спешит поставить оценки первым:

Сначала «Комната Вагинова» вышла в виде аудиосериала — для меня это был первый опыт, когда приходилось выпускать эпизоды в заданном темпе, обычно я пишу как пишется. Но такой режим даже пошел на пользу — рассказ получился стройным и без лирических отступлений.

(Из интервью Михаилу Старкову для 66.ru.)

Когда Секисов приступил к первым эпизодам, он уже примерно знал, что произойдет в финале. Хотя изначально замысел к нему пришел случайно:

Сюжет подсказал петербургский писатель Валерий Айрапетян. Когда он жил в коммуналке на Невском, в соседней комнате какие-то чеченские бандиты держали пленника. Это продолжалось не день, не два, а несколько недель, в какой-то момент пришли омоновцы, выломали дверь и со всеми разобрались. Мне эта история долго не давала покоя — хотелось написать о петербургской коммуналке. Всегда казалось, что там происходит какая-то балабановщина.

(Там же.)

Так, в каком-то смысле состоялся матч-реванш с Петербургом: снова квартира в старом фонде, снова живой город, населенный странными персонажами. Однако здесь принципиально иначе выстроено повествование — четкая граница между автором и рассказчиком, чем-то похожий по типу герой, но другое жанровое направление — не мокьюментари-автофикшен, а триллер, единый замысел, задающий книге дыхание, и ритмизующая рамка. Последний момент очень важен для Секисова: автор, очень хорошо чувствующий ритм прозы на уровне абзацев и предложений, получил в качестве задачи еще и единицу эпизода — и в нее уже вложил то, что умеет лучше всего. В этом смысле «Комната Вагинова» — самое конвенциональное по форме произведение Секисова и самое мастерски сделанное. Здесь все на своих местах.

Аудиосериал, озвученный популярным актером Сергеем Гилевым, стал одним из самых обсуждаемых в блогерском сообществе — это был однозначный успех «Яндекс Книг» и самого автора, получившего доступ к беспрецедентной для себя аудитории и новые возможности продвижения. На бумаге историю незадачливого филолога, ищущего комнату поэта Вагинова в коммунальной квартире на канале Грибоедова, совсем скоро издала «Альпина.Проза». Как водится, Секисов отправился в путешествие по книжным фестивалям — и наконец-то увидел своих поклонников в Екатеринбурге, Новосибирске и многих других городах.

Взлету федеральной популярности способствовала еще одна книга, которая была опубликована во время выхода аудиосериала, — это «Зоны отдыха. Петербургские кладбища и жизнь вокруг них», вышедшая в издательской программе магазина «Все свободны». По сути, это сборник текстов, выходивших на портале «Заповедник» с 2020 года (а еще заметок в Телеграме и записей, взятых из дневника). В них Секисов не просто рассказывал историю кладбищ и описывал их современное состояние, но и заходил на территорию исследований мортальной культуры: рассуждал об их социальном значении, о практиках поминовения, об отношении к смерти, проявляющемся через погребальную культуру. Не зря предисловие к сборнику взялся написать основатель журнала «Археология русской смерти», автор книг «Рождение и смерть похоронной индустрии» и «История смерти. Как мы боремся и принимаем» Сергей Мохов. «Зоны отдыха» стала бестселлером далеко за пределами Петербурга и полюбилась аудиториям независимых книжных по всей стране — не зря она много месяцев держалась на первом месте в топе наиболее часто упоминаемых книг БИЛЛИ и не уходила из топа бестселлеров.

Ее первая презентация проходила летом 2023-го при огромном стечении народа во «Все свободны», а по ее завершении автор два часа подписывал книги, но не за столом в помещении, а на улице — прямо на пригнанном его другом к магазину катафалке. Это был настоящий триумф — и большая поддержка для Секисова, который только-только окончательно вернулся в Россию:

Был период, когда я одинаково много времени проводил в России и Грузии, чувствовал, что нахожусь как бы «между», и это давало ощущение (увы, иллюзорное), что могу смотреть на реальность чуть-чуть со стороны.

(Из интервью Владиславу Толстову для журнала «Сноб».)

Писатель довольно подробно освещал этот период жизни в своем телеграм-канале «Секир завидует». Например:

К слову о водных процедурах: сходил с коллегами по эмиграции (или полуэмиграции) в старинные серные бани. В эти бани захаживал еще Пушкин, если верить его путевым заметкам о Грузии. Я сначала не понял, почему из бань все выходят такими красными, буквально со слезающей кожей. А оказалось, что эта серная баня представляет собой чан с кипятком. Следует погрузиться в чан и сидеть в нем, по возможности делая вид, что ты не варишься заживо, а приятно проводишь время. Дорогой друг, который меня туда и позвал, охарактеризовал это место как демоверсию ада. В самом деле похоже — настоящий адский котел, в котором ты можешь пробыть не более часа.

Перечитывая эти посты, начинаешь замечать, как этот яркий, богатый, нежданный опыт начинал вызревать в новый большой текст — он просто не мог не воплотиться, не найти форму. В конце 2024 года в «Альпине.Проза» выйдет роман «Курорт», который станет одной из первых книг, осмысляющих опыт новой эмиграции, релокации наряду с «Фокусом» Марии Степановой, «Ничто, кроме сердца» Гриши Пророкова, «Белградом» Нади Алексеевой.

Главный герой «Курорта» Митя во время событий сентября 2022-го оказывается в Грузии, поселяется в курортном городке на берегу моря, в то время как его «гражданская жена» осталась в Москве. Секисов описывает его так:

А персонаж Митя появился при следующих обстоятельствах. Я приехал погостить к другу, жившему в курортном городке возле Батуми, в такой своего рода коммуне 30-летних гуманитариев. Они жили внешне довольно беспечной жизнью, как такие прогульщики, которые вместо школы собрались у кого-нибудь дома, чтобы играть в видеоигры и поедать чипсы, пока родители не вернулись с работы. Но при этом отчетливо ощущалось, что все это обрамлено некой трагической рамкой. В те дни, гуляя по пляжу, я встретил мужчину, который брел в никуда, с потерянным взглядом. И в нем чувствовалась такая оторванность от реальности, отчаянная оторванность от всех предметов вокруг, что он производил впечатление призрака или сгустка тумана, но в то же время было понятно, что это релокант, приехавший из России. Такой городской невротик с кофе навынос, который попал в водоворот большой истории. Захотелось перенести атмосферу этой «коммуны» в текст, залезть в голову этому человеку с пляжа, попытаться воссоздать обычный день из его жизни.

(Из интервью Владиславу Толстову для журнала «Сноб».)

Итак, Митя — типичный герой Антона Секисова, это понятно с первых страниц романа, но только он оказывается не на петербургских болотах, а, по авторскому выражению, «в водовороте большой истории». Важно, что это именно роман, фикшен, и, несмотря на то, что Секисов дарит Мите многое из своего опыта и своих наблюдений, это разные люди. Митя, бывший журналист, еще недавно почти корифей профессии, чтобы отчаянно не обеднеть, пока его более молодые коллеги работают в европейских редакциях, по случаю начинает работать в команде известной вебкам-модели. От ее имени он общается с ее поклонниками, как русскоязычными, так и иностранными, имея только одну задачу — выманивать у них больше денег за дополнительный контент. В остальное время он гуляет, ходит по морскому берегу, общается с другими релокантами и много размышляет о своей судьбе.

На первый взгляд, Митя кажется продолжением гоголевской традиции изображения «маленького человека», однако это как будто не совсем так. В отличие от того же Акакия Акакиевича из «Шинели», которого сгубил Петербург, его иерархии и правила, Митя как раз из того типа людей, которые никогда и не имели шанса найти в себе витальность по одной простой причине — они столь прочно были укутаны грибницей социальных связей, получали от нее так много (образование, работа, дружба, отношения, деньги, досуг и так далее), что без нее чувствуют себя абсолютно без сил, растерянно и фрустрированно. Секисов поэпизодно показывает нам именно это — как раз за разом, поэпизодно герой ощущал утрату этой социальной грибницы и тяготился этим. В конце концов мы понимаем, что единственное, что у героя осталось, — это его представления о добре и зле, некоторая гуманистическая база, которую ничто не смогло поколебать. И именно она в момент испытания позволит герою пробудить в себе волю к жизни, хоть какую-то витальность и способность принимать решения — так же, как его герой пробудился в «Боге тревоги». Этим Секисов как будто передает привет своему первому серьезному роману — и пускает свою писательскую историю на новый виток.

Эта «спиральность» ему свойственна в большой мере: «Курорт» он дописывал за тем самым столом своего деда, за которым сидел в детстве. Сейчас он живет в Москве, работает редактором в журнале «Юность», берет интервью у любимых авторов и прочесывает рукописи юных писателей и писательниц в редакционной почте — здесь пригодилось и профильное образование, и опыт литературной работы. И конечно, в интервью он говорит, что снова стремится в Петербург — и кто знает, может быть, скоро вернется в этот город, роман с которым у него абсолютно точно еще не закончен.

Эта писательская биография из тех, где все было и ничего не закончилось, — пример писателя Антона Секисова показывает, что никакая ошибка не безнадежна — всегда можно попробовать вернуться к своему опыту, к литературному тропу, сюжету, мотиву, городу и попробовать снова. Интереснее, лучше, с новой интонацией, с новым голосом — и все может получиться хорошо.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

В основном да, иначе бы не писал.

Когда вам пишется легче всего?

С утра, после бассейна.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Антон Секисов, расхититель гробниц.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Сложно говорить о жизни и литературе вообще. Должна ли литература походить на какие-то усредненные представления о жизни? Думаю, нет.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Иногда да, иногда нет, не считаю, что сочувствовать своим персонажам обязательно. Многие мои любимые авторы, в диапазоне от Федора Сологуба до Ульриха Зайдля, не сочувствуют, и ничего.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Дневники Франца Кафки!

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

Мой любимый рассказчик — это, наверное, Джон Чивер. А самый любимый рассказ — «Старуха» Хармса, хотя он вроде как повесть.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Существует очень много разных «успехов». Из них более или менее объективный — возможность зарабатывать на жизнь писательством.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Больше всего в жизни люблю библиотеки и волны. То есть получается, занимался бы гуманитарными науками или стал бы кем-то вроде инструктора по серфингу. Но подожди, может, еще стану.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Ох, «по-настоящему» — не знаю, есть тексты, которых не стыжусь. В принципе, это все крупные тексты, которые вышли после или даже начиная с «Бога тревоги». Вообще, вижу свои тексты, будь то повести, рассказы, эссе или посты, как такой непрерывный поток невротического письма, разделяемый на отдельные тексты довольно условно.

За кем из коллег по письму вы следите?

Позволь не буду перечислять, это слишком большой список, обязательно кого-то забуду, и это может породить некоторые обиды.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Автор со своей интонацией, со своей манерой письма всегда жив.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Я очень люблю мороженое. Наверное, мир без мороженого показался бы сущим адом.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Любой ответ на этот вопрос будет кокетством. По идее-то должно быть все равно, но вообще было бы приятно, если бы время от времени мои тексты открывали для себя любители странной, не конвенциональной прозы.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Я счастлив в дороге. Ну и когда пишется. Значит, чтобы быть счастливым, мне нужно все время куда-то ехать и что-то писать. То есть мне надо стать тревел-блогером. Все же такие анкеты — очень полезная штука.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Чем меньше знаешь о человеке, тем больше хочется быть на него похожим. Думаю, это должен быть кто-то из древних греков. Пусть это будет комедиограф Эпихарм, от которого не дошло ни одного произведения.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Зачем вредный? И так все кому не лень измываются над начинающими авторами. Хочется дать полезный совет, но какого-то одного универсального совета у меня нет. Терпения вам, коллеги: хлеб литератора горек.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Конечно, Sorrow группы The National.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Петербургской землицы.

Литература лучше, чем секс?

Ну смотря какой секс и какая литература. А что лучше — закат в Лопухинском саду, сериал «Твин Пикс» или холодильники с двумя морозильными камерами?

СОН КУЧЕРА

Раньше я никогда не бывал в бане. Но один московский знакомый позвал попариться в свой день рождения, и я пошел. День рождения был ужасно организован: в банях оказалась живая очередь, и пришлось сесть и ждать, пока освободится кабинка. Мы сидели в предбаннике с вениками в руках, как отвергнутые возлюбленные с букетами. Пытаясь вспомнить хоть что-нибудь интересное о трех проведенных в бане часах, я вспоминаю незнакомого костлявого старика в парилке. Он читал лекцию о мазях и притираниях от паховой грыжи. Его грыжа была просто огромной: как будто мертвый питон застрял в районе кишечника. Я не хотел смотреть на эту грыжу, но все равно смотрел, и смотрел не отрываясь. К тому же у этого деда был истинный дар рассказчика, и я слушал его с раскрытым ртом.

Мой московский знакомый сказал, что алкоголь, выпитый в бане, выпаривается. Но я выпил всего-то кружечку пива и рюмку водки, но похмелье с утра было такое, что я не мог встать. Как назло, в дверь постоянно трезвонили: то курьер, то соседи, а потом двое мужчин, небритые и несчастные, с огромным гаечным ключом наперевес. Один из них вежливо уточнил: «Можно посмотреть на стояк?» Я закрыл дверь на все замки и вернулся в спальню. Зато уже через пару часов, поделившись этой историей в барбершопе, я снискал такой грандиозный успех, что всерьез задумался о карьере стендап-комика. Мной был порожден целый сонм шуток, основанных на двусмысленности слова «стояк», довольно однообразных, но не стихавших до самого моего ухода.

***

Через день я проснулся раньше обычного. Меня разбудило очень непривычное чувство. Как будто я позабыл во сне какую-то вещь и она не вернулась со мной в реальность. Помывшись, я приготовил кофе и яичницу с фасолью из банки. Я употребил это все на балконе, наблюдая за молодой печальной дворнягой, которая неправдоподобно долго мочилась на столб. А вторая собака, такса, стояла рядом и ждала своей очереди, чтобы тоже помочиться на столб. Насмотревшись на эту картину, я вдруг решил провести рукой по спине и, проведя, не обнаружил на ней родинки. Эта крупная родинка сопровождала меня всю жизнь, и вот ее вдруг не стало.

Я подошел к зеркалу и изучил спину. Никаких царапин и синяков. Просто была всю жизнь родинка, и вот ее нет. Заснул с двумя родинками на спине, а проснулся с одной. Возможно, это в порядке вещей. Но все-таки я записался на прием к дерматологу.

***

Это была сухая женщина средних лет, похожая на Джиллиан Андерсон. Через специальный оптический аппарат она внимательно изучила пустое пространство, которое осталось на месте родинки.

— Там просто ничего нет, — констатировала она. Помолчав, она прибавила к этому: — Странно.

На мгновение я ощутил себя рассекреченным гуманоидом из сериала «Икс-файлс».

— И что же мне делать с этой ситуацией?

— А чего тут поделать? — врач развела руками. И я вернулся домой.

***

Я зажил прежней жизнью, хоть и без родинки. Впрочем, жизни особой и не было. Она замерла в ожидании выхода книги, которую я писал последние пару лет. Она вот-вот должна была отправиться в типографию, но в издательстве мне отвечали расплывчато и неохотно. Это немного нервировало, я что-то подозревал. Я начал подумывать, что книга выйдет под чужим именем, или будет до неузнаваемости переписана, или не выйдет вообще.

Через несколько дней я проснулся раньше обычного. Меня мучил зуд на спине. Ощущение было как от укуса крупного насекомого. Я снова провел рукой по спине и обнаружил изменения там, где их прежде не было. Оказалось, что со второй уцелевшей родинкой что-то произошло. Еще несколько дней назад это была обыкновенная родинка (или невус), темно-коричневая, быть может, немного непропорциональная, но меня это не очень-то волновало. А теперь она позеленела и покрылась коростой. Как будто я жил с куколкой на спине, и вот из нее вылупилась стрекоза невиданной формы. Я снова записался на прием к Джиллиан Андерсон.

В прошлый визит дерматолог выглядела равнодушной и слегка ироничной. Но на этот раз, стоило Джиллиан взять свой прибор для изучения родинок, как она вскрикнула и чуть не выронила его из рук.

— Боже ты мой. Кошмар, — прошептала она. Врач объявила, что родинку нужно срочно вырезать и отправить на гистологию. — Может быть, и ничего плохого, — произнесла она траурным тоном.

Вернувшись домой, прооперированный, я стал читать о родинках и раке кожи. Информация ужасала с первых же слов. «Это самая стремительно развивающаяся форма рака», — сообщал некий врач-онколог в интервью, и на фотографии у врача была широкая и уверенная улыбка. Вероятно, она должна была сообщить спокойствие пациенту, который вверяет себя в руки этого позитивного и уверенного в себе врача. Но с этой улыбкой врач скорее напоминал директора фирмы «Рак Inc.», который радостно сообщал о стремительном росте своей компании.

Чтобы успокоиться, я выпил литр чая с ромашкой, а потом и чай с каркаде. Теперь мне хотелось спать. Ну уж нет! Теперь я больше никогда не усну! Кто знает, какая новая метаморфоза случится с телом, пока я в отключке. У Кьеркегора есть фраза про то, что жизнь обычного человека — это сон кучера. И он едет туда, куда его повезут лошади. Следует пробудиться, чтобы начать по-настоящему жить! Вот уж не знаю: по мне так лучше спать вечным сном, чем пробуждаться без родинки.

Я просто сидел и прислушивался к работе тела — со смесью раздражения и тревоги, как к ссоре соседей за стенкой. Какие еще губительные процессы происходят в моем организме прямо сейчас, пока я сижу и гляжу в окно на собак, ни о чем не подозревая?

***

До результатов анализов нужно было прожить почти две недели. Чем же себя занять? Я решил принять ванну. Совсем недавно я переехал в просторную квартиру на Черной речке, от которой пребывал в полном восторге. Особенно от санузла! Энергия и напор воды в кранах поистине восхищали. Лифт с голосом из динамика, который говорит «здравствуйте» и «до свидания» и сообщает номер этажа (немыслимо, как я жил раньше без говорящего лифта), простор и высокие потолки, великолепный вид из окна на сад и на воду. Слишком хорошо, чтобы быть правдой! Я ведь предвидел, что меня ждет подвох, и даже прямо сказал собравшимся на новоселье: «Чувствую, ненадолго я здесь останусь».

Намылив себя как следует губкой, я наконец понял, с чего это все началось. С бани! Впервые в жизни я посетил баню, и вот что случилось с моими родинками! Сколько лет провидение оберегало меня от посещения бань и саун, так почему же не уберегло сейчас? Быть может, я сообщил человечеству все, что должен был сообщить? И последняя книга, которая готовилась к выходу, как бы подводит черту? И если я продолжу писать, то выйду уже за пределы дозволенного, и мудрость, выраженная в последующих произведениях, может оказаться для человечества уже чрезмерной?

Вообще-то в русской культуре у бани преимущественно позитивные коннотации. Эх, банька! Очищает, оздоровляет, сближает. Преступно мало внимания уделено зловещей составляющей бань. В них можно умереть миллионом неочевидных способов. Можно умереть моментально, а можно небыстро и очень мучительно. А еще «банька» может запустить в организме процессы, которые будут разрушать организм в течение многих лет.

Только теперь я вспомнил, что один из моих любимых писателей Розанов был убит баней. Ему было запрещено париться из-за слабого сердца, и он боролся с этим соблазном какое-то время. Но жерло парильной комнаты неудержимо влекло к себе. И вот после очередного посещения бани с Розановым приключился удар, от которого он уже не оправился. Он мучительно умирал, замерзая под ворохом одеял, и никакая печь его не спасала. Раскаленные сковородки ада представлялись ему недостижимым блаженством. Баня высосала из него все тепло, а с ним и энергию жизни.

Той ночью я просидел в кресле без сна, и только под утро увидел нечто вроде галлюцинации. В ней я сижу в приемном покое больницы, весь залитый кровью, но ощущающий себя превосходно, лучше, чем когда бы то ни было, а напротив сидит дедушка с пластиковым пакетом. Со щек и со лба у него свисают маленькие длинные родинки, как изюмины. Он отрывает их по одной и кладет в рот, и хрустит ими, как чипсами.

Страх меня совсем придавил, и я сидел и не мог пошевелиться. Я слушал, как работает водопровод в соседних квартирах. Издаваемые им энергичные звуки возбуждали зависть к его бездумному оптимизму.

***

После обеда я вышел из дома, чтобы проветриться. Было чувство, что люди сторонятся меня, как прокаженного. Ветер у набережной, казалось, пытался затолкать в рот мне весь воздух, который я выдохнул. Я дошел до буддистского храма и завернул в него.

В дацане шла служба. Купив бахилы, я протиснулся в зал. Было очень много людей. Группа монахов скакала и пела, кто-то бил в барабан, а прихожане садились, вставали и хлопали — сцена напоминала детский утренник. Вдалеке стояла огромная золотая статуя Будды. Я занял единственное свободное место в углу, но тут служба как раз закончилась. Я немного посидел и поизучал золотого Будду. Хотелось попросить его о выздоровлении, но было неловко — уж очень он красивый, сияющий, самоуверенный. Тогда я вышел во внутренний двор, где установлены молитвенные барабаны. Я принялся крутить эти барабаны один за другим, молясь о выздоровлении. Они крутились легко и непринужденно, демонстрируя, что боги (или же ламы) творят чудеса играючи, по щелчку пальцев, — но эта легкость и настораживала.

От кручения барабанов я очень устал и спустился в столовую съесть буузы. За ними стояла длинная очередь, и я не мог решить, ждать или нет. За столом сидели два мальчика в школьной форме и смотрели на телефоне бои без правил. Напротив сидел мужчина в военном комбинезоне с облезлым лиловым лицом. Я вспомнил, что пару раз видел его у метро: он просил милостыню. Наклонившись, чтоб завязать шнурки, я заметил, что на самом деле он не сидел, а парил в воздухе в нескольких сантиметрах над стулом. В пространство между его задом и стулом можно было просунуть два или три пальца. Я так и замер с открытым ртом и развязанными шнурками. А мужчина делал вид, что ничего особенного не происходит. И все остальные, люди в очереди, делали вид, что все в порядке, и дети как ни в чем не бывало смотрели свои бои UFC.

Я так ослабел, что далеко не сразу сумел открыть дверь дацана. Спина чесалась невыносимо, как будто сотня новых родинок пробивалась из подкожного слоя, чтобы занять место павших товарищей.

Я зашел в ТЦ возле метро «Старая Деревня». В нем пахло соленой водой, и весь первый этаж был как после наводнения: люди, прилавки — все влажное. Первый этаж занимал рынок, а у туалетов стоял аквариум с маленьким крокодилом. Ребенок стучал по аквариуму, но крокодилу было плевать на ребенка и на его стук. Мне показалось, что я могу слышать мысли этого крокодила. «Я не хочу на волю, но и здесь мне как-то тоскливо. Вот бы пройтись по другим этажам торгового центра, посмотреть, что и где продают», — раздумывал крокодил.

Я вернулся домой, так ничего и не съев. Но есть мне особенно не хотелось. Я зашел в почту проверить, пришло ли письмо от издательства, но там была только новостная рассылка. Я пролистал эту новостную рассылку и в самом конце прочел такой заголовок: «Исследование: пересадка фекалий может помочь пациентам с раком кожи».

Все тело чесалось. А вдруг и другие родинки прямо сейчас зеленеют и покрываются корками? Я разделся и сел перед зеркалом, чтобы следить за родинками в реальном времени. Так прошло очень много минут. За окном послышалось тявканье. Я подошел к окну, чтобы посмотреть на собачек, но не мог отличить друг от друга хозяев, собак, столбы, урны. И дело было не в темноте. Мозг намекал изо всех сил, что нужно уснуть хотя бы на пару часов, но эти намеки я игнорировал. Я сел перед телевизором и стал смотреть сериал «Офис».

Там было очень много смешных и даже уморительных моментов, и я правда смеялся, смеялся как одержимый, но как-то неискренне, как будто был не один. Как будто рядом со мной сидели люди, и эти люди были фанатами сериала «Офис». «Это охуенно смешной сериал, старик, это самый смешной сериал всех времен, если ты не будешь смеяться, у тебя просто нет чувства юмора и ты будешь нашим главным врагом на всю жизнь!» — как будто предупредили они.

А потом один из героев сериала, добродушный толстяк по имени Кевин, кряхтя, выполз из телевизора и пошел в мой туалет, и действие сюжета остановилось. Я чувствовал, что от него пахнет сладкими цветочными духами и колбасой сервелат. Похоже, он не до конца закрыл дверь, потому что я отчетливо слышал струю мочи, а сливной бак работал оглушительно громко. Кевин вышел из туалета, и залез обратно в экран, и вернулся к беседе с коллегами возле кулера, и они продолжили говорить как ни в чем не бывало.

Так и сойти с ума недолго, подумал я и услышал звук почтового уведомления. Пришло письмо от главреда издательства. Он извинялся за долгое молчание и сообщал, что был в отпуске, отдыхал в лесу. Что он делал в лесу в ноябре? Одиноких старух выслеживал?

В этом письме мой главред уведомлял меня, что книга наконец ушла в типографию. Уже ушла, и меня не предупредили? Ушла, пока я таскался по врачам, а мой издатель выслеживал одиноких старух в лесу и дрался с волками за последний кусок падали? Он описывал это так, как будто моя книга ушла туда сама по себе, по собственной инициативе.

Тут до меня дошло! Книжка ушла в типографию неделю назад. Как раз неделю назад у меня отвалилась родинка. Нужно быть конченым идиотом, чтобы не уловить связи между событиями.

Больше того, ведь я знал, что нечто подобное может произойти. Никогда не нужно писать автобиографических книг — это мне говорила еще моя бабушка. Лучше написать книгу про какого-нибудь неприятного человека и убить его в этой книге. И тогда и в реальной жизни с ним случится что-то не очень хорошее — в зависимости от художественной силы написанного: может лопнуть сердечный клапан, а может просто испортиться молоко в холодильнике.

Я же сделал ровно наоборот — тщательно выписал обстоятельства собственной жизни, а потом убил главного героя в финальной сцене. Не то чтобы я намеревался его убить, а даже напротив, хотел сделать богатым и знаменитым, но пришлось пойти на поводу у художественной убедительности. Впрочем, нельзя сказать, что я его прямо убил: финал многозначительный и открытый, не такой я простак, чтобы выложить читателю все на блюдечке, с однозначной трактовкой. Но одна из трактовок, наиболее очевидная, такова: главный герой умирает в финале.

Все становилось на места. Это было прямо-таки облегчением. Инцидент с родинками подавлял меня своей вопиющей абсурдностью. После похода в баню (совершенно рутинного события) маленький никчемный отросток на теле (такие ведь есть у всех) внезапно мутирует, да еще делает это подло, пока ты спишь, и начинает работу по уничтожению организма. Тебя убивает родинка, причем из-за бани, в которую ты даже не собирался идти! Безумие!

Но теперь выходит, что во всем этом был глубокий метафизический смысл: реальность меняет искусство, искусство меняет реальность — такой расклад, конечно же, очень льстит. Но это не значит, что мне следует идти на поводу у событий и смиренно подставлять голову под занесенный топор.

***

Теперь ничего другого не оставалось, кроме как переписать концовку. Книга отправлена в типографию, но еще ведь не напечатана! Еще все можно переиграть. Я написал главреду отчаянное и жалостливое письмо, в котором попросил остановить печать книги. Ответ пришел в течение пары минут, и ответ был очень сухим. Само собой, отрицательным. В нем читалась накопленная за многие годы усталость от писательских закидонов. Я попытался дозвониться главреду, но без результата — телефон отключен.

Я не собирался сдаваться и решился нагрянуть в офис издательства. Конечно, это немного невежливо, ведь меня никто к ним не приглашал — но какие уж тут условности, когда речь идет о жизни и смерти! Выхода не было! Вернее, выходов было два — второй заключался в том, чтобы сидеть сложа руки и дожидаться смерти. Но выбрать этот вариант, каким бы манящим он ни казался, я не имел права. Меня не поймут читатели — ведь я еще не написал своего Опус Магнум, что бы вселенная ни думала на сей счет!

Была глубокая ночь, и я решил, что, пока офис издательства не открылся, можно немного поспать. Какую бы новую жуткую метаморфозу ни пережил во сне мой организм, вопросы болезни и исцеления, а равно жизни и смерти решаются не в кабинетах врачей, а на страницах моей прозы.

Я не спал почти двое суток, и мозг только и делал, что требовал сна, но теперь, когда я улегся, сон не шел. Я ворочался и кряхтел почти до утра, и когда уже нужно было вставать, началось видение. В нем я стою возле аквариума в ТЦ на «Старой Деревне», и в руке у меня гаечный ключ. Я собираюсь разбить стекло, чтобы освободить крокодила. Крокодил напоминает собаку: он уткнулся физиономией в лапы и дремлет, поглядывая на вывеску «Орехи и сухофрукты». Я наклоняюсь к самой физиономии этого крокодила и спрашиваю его: «Ты правда этого хочешь? Ты хочешь свободы?» Я не уверен, что крокодил может расслышать мои слова за толстым слоем стекла, поэтому тщательно артикулирую каждое слово губами. В это время я замечаю, что с другого конца зала подходит охранник. Пока что он не замечает меня, но времени очень мало. Крокодил поднимает голову и глядит мне прямо в глаза без всякого выражения. Хотя, пожалуй, на его морде можно прочесть что-то вроде удивления. Он всю жизнь мечтал об освобождении, но теперь, когда оно близко, делает вид, что не понимает моих слов и того, что я делаю. Он молчит. Молчание крокодила мучительно. «Скажи мне, что делать, и я сделаю все!» — кричу я этому крокодилу в морду, а шаги охранника стремительно приближаются. Он вот-вот заметит меня. Но крокодил молчит. Только теперь я увидел надпись, выгравированную на аквариуме: Silentium.

Тут я пришел в себя. Я стоял перед зеркалом в ванной. В руках у меня был гаечный ключ, и я стоял с таким видом, как будто намеревался почистить им зубы.

***

До офиса издательства было рукой подать: остановок пять на трамвае, потом еще немного пешком. Трамвай был древним, как планета Земля. Пассажиры в нем тоже казались древними. Я заметил женщину с родинкой на щеке. Родинка была очень большая, бурая и напоминала маленький внешний мозг. Интересно, что бы сказала врач-дерматолог, похожая на Джиллиан Андерсон. Вероятно, вскричала бы что-нибудь типа: «Ох ты ж, еб твою мать, уберите от меня эту гадость!» Я чуть не проехал свою остановку, засмотревшись на эту огромную висячую родинку. Торопясь выйти, я отдавил ногу мужчине, который перегородил путь. Он ничего не сказал, но наверняка проклял меня или просто подумал обо мне что-то плохое: только этого мне не хватало, вдобавок к и без того несчастливой карме.

На доме, в котором располагалось издательство, не было никаких табличек, и я не знал, в какую парадную заходить. На одном из балконов стояла девушка в сарафане и поливала цветы. Я обратился к девушке, и она, мельком взглянув в мою сторону, удалилась с балкона. Я обошел все парадные, и на одной из них заметил бумажку с названием издательства, прикнопленную к двери. Но дверь оказалась закрыта: ну конечно, ведь сейчас же локдаун! Все сидят по домам. Попробовал позвонить по телефону, указанному на сайте, позвонил на личный номер главреда: ничего, и даже гудков никаких.

Наверное, можно было найти контакты через общих товарищей, но у меня в этом городе не осталось ни друзей, ни товарищей, ни даже знакомых. Я разругался со всеми, по разным причинам, сейчас не о том! Нужны были действия! И тут пришла новая мысль: я зайду в книжный, найду книжки издательства N и посмотрю, какая типография их печатает. Типографии-то наверняка работают и в локдаун.

В ближайшем же «Буквоеде» оказалось четыре книги издательства N. Три из них были напечатаны в типографии в Твери, а одна — в Петербурге, на Васильевском острове, в типографии Общества слепых. Эта книжка вышла позднее других, совсем недавно и самым маленьким тиражом. Моя книжка тоже должна была выйти маленьким тиражом: такова судьба книг по-настоящему значимых. Словом, вероятность того, что мою книгу напечатают там же, была достаточно велика.

***

Куда быстрее было б добраться до типографии на метро, но даже в экстремальной ситуации я сделал выбор в пользу искусства. Сел на автобус, который идет через набережные: живописный, экскурсионный маршрут! Петропавловская крепость, Эрмитаж, стрелка Васильевского острова. Я занял место возле окна и мгновенно уснул, и проспал всю поездку, и еще долго не просыпался, пока контролер, перебрав все мягкие средства, не стукнул меня кулаком в плечо.

«На весь автобус храпел», — сказал контролер вполне добродушно. Вообще, это был приятного вида мужчина, из того редкого типа незнакомцев, с которыми сразу же, без всяких прелюдий, хочется направиться в рюмочную. На подбородке у него торчала родинка, маленькая, но неприятная, напоминавшая зуб. Такую бы удалить: из эстетических соображений.

Я вышел у рынка на Большом проспекте и отправился через Васильевский остров насквозь. Пока у меня не было четкого плана действия. Признаюсь, я очень боялся слепых, мне с детства казалось, что они обладают экстрасенсорными способностями, но сейчас я старался не думать об этом. Я надеялся на свое обаяние. Говорят, у меня очень приятный тембр голоса. Я начну им что-то рассказывать, так, что слепые заслушаются, и тогда уж постараюсь их убедить остановить печатание. Мне всего-то нужно добавить одно предложение. Я уже все продумал: самая последняя строчка, которая бы однозначно свидетельствовала — наш герой жив и здоров. Он ни в коем случае ничем не болеет, и уж тем более самой стремительно прогрессирующей формой рака. Его ждет долгая счастливая жизнь.

По моим расчетам, я должен был дойти до цели за 15 минут, но в итоге на это ушло все 40. Я весь вспотел и еле дышал: полнейший упадок сил. Похоже, болезнь прогрессировала. Постаравшись взять себя в руки, я обдумывал план действий. Что я скажу слепым? Может, умнее было бы кем-нибудь притвориться? Роспотребнадзор? Налоговая? Проверка счетчиков? Наверняка слепым не привыкать к появлению в дверях полусумасшедших литераторов, которые под разным предлогом хотят остановить печатание книги либо, напротив, пропихнуть свой труд без очереди. Я вдруг представил, что прямо сейчас слепые в своей типографии запихивают рулон бумаги в офсетную машину. Или подходят к огромному принтеру, похожему на зиккурат. И один из слепых тянется пальцем к зеленой кнопке с надписью Print, и сейчас я, как это бывает в супергеройском кино, залечу в падении, с криком: «No-o-o-o!»

Вдруг я услышал голос мужчины в костюме из плюша. Он говорил по мобильному, но при этом смотрел на меня.

— Заканчивай гнать, — сказал он с усмешкой. — Просто жизнь так устроена. Если попал — то попал, это стоически принимать надо. Значит, такая судьба.

«Стоически! Принимай стоически!» — повторял парень в костюме из плюша у меня в голове, пока я с трудом открывал тяжелую дверь типографии. Типография очень напоминала тюрьму: что внешне, что изнутри. Повсюду были решетки. Из овального окошка в будке охраны выглядывал человек. Он не был слепым. Не знаю сам почему, но меня это прямо сразило. Грузный мужчина с красным квадратным лицом, но взгляд был сентиментальным и даже по-детски доверчивым. Было ясно: слепи я любую ложь, он поверит и пустит внутрь. Но, как назло, ничего не лепилось. Я стоял и молчал.

Это молчание мужчине не нравилось. Было видно, как с каждой секундой его лицо становится все более строгим и подозрительным. Нужно было срочно что-то сказать. И я сказал правду. Не получалось соврать человеку с глазами ребенка в песочнице.

Конечно, не полную правду: о метафизическом аспекте ситуации я умолчал. А без метафизики ситуация выходила совсем идиотская. Писатель пришел в типографию, чтобы остановить печать своей книги и поменять в ней концовку. Ситуация одновременно банальная и в то же время совсем дикая. Каждому литератору приходят в голову подобные идеи, но вряд ли кто-то решается их претворить в жизнь. Писатель вообще редко на что-то решается, когда дело касается реальной жизни. Но вот он я, писатель, стою, полный решимости остановить процесс. Я готов буквально на все! Или лучше уйти домой, пока не поздно?

Вахтер какое-то время молчал: в такие моменты легко ощутить, какую грозную силу в себе таит молчание — с каждой секундой глупость моего положения и неуместность моего пребывания тут становились все очевиднее. Наконец он, прочистив горло, велел мне покинуть здание. В противном случае… И тут он стал почти угрожать. Удивительная метаморфоза. Его лицо из приветливого и доверчивого стало прямо-таки свирепым. Но что я такого сделал? Вел себя тихо, говорил интеллигентно, а вид у вахтера стал такой, как будто вот-вот в шею вцепится.

Конечно, следовало уйти, но я чувствовал: нужно потянуть время, продержаться чуть-чуть у проходной, и тогда ситуация как-нибудь разрешится. Так и случилось. Прошло две-три минуты неловкого перетаптывания и покашливания под пыхтение и ворчливые замечания вахтера, и из глубин типографии вышел мужчина в сером костюме. Он был совершенно седой и бледный — сплошная серая глыба. Мужчина поглядел на меня пристально, пытаясь вспомнить, где меня видел, и как будто даже узнал, одарив бесстрастной улыбкой. Этот мужчина тоже не был слепым. Возникал вопрос, были ли тут вообще слепые.

Серый мужчина попросил вахтера не нервничать: «Николай Николаевич, это ко мне. Прошу вас», — он протянул мне руку. Вахтер тяжело уселся на место, и можно было увидеть, как на его лице смешиваются гнев и кротость, подозрительность и доверчивость. Ни один художник не справился бы с этим кирпичным лицом, полным нюансов.

Серый мужчина провел меня по хорошо освещенному просторному коридору на третий этаж. В свой кабинет — не очень большой, но вполне уютный, с видом на набережную — не самый живописный ее кусок, но все же вода есть вода. Серый мужчина представился Николаем и предложил сесть. Почти весь его кабинет занимал дубовый стол с зеленым сукном. Чтобы протиснуться и занять стул, пришлось изловчиться. Николай предложил чай или кофе, я выбрал черный чай, после чего Николай кивнул, но не произвел никаких действий. Он смотрел на меня с большим интересом.

— Ну, рассказывайте, — сказал он с улыбкой, на этот раз очень приятной, доброжелательной. Меня эта улыбка не очень-то обольщала, я уже знал, что настроение у работников типографии для слепых может меняться стремительно. Я признался, что написал книгу, которую, по всей вероятности, должны напечатать здесь. Возможно, ее уже напечатали, и в таком случае я не буду отнимать ни его, ни свое…

Николай меня оборвал, заметив: «Неправильно говорить: я написал книгу. Книгой ваши писания становятся только на выходе из типографии. Впрочем, строго говоря, и тогда это не совсем книга, а книжное издание. А книга — это сложное для определения явление. Книга — это диалектическое единство духовной и материальной компоненты, согласны?»

Я согласился с большой неохотой, предположив, что это начало некоей лекции философского-лингвистического характера, ведь заняться Николаю было явно нечем, но на этом размышления о сущности книги он пресек и добавил, что моя «еще-не-вполне-книга» у них.

— Вот оно как, — сказал я.

— Таким вот образом, — согласился он.

Мы помолчали, и Николай прибавил, присев на подоконник в пыли: «Я услышал обрывок вашего разговора с Николаем Николаевичем, но мало что понял. Не могли бы вы объяснить ситуацию четче?» Я решил и тут ничего не утаивать и выложил ему все, без каких-либо цензурных ограничений — напротив, напирая на метафизику в надежде на тонкую художественную натуру мужчины, который тут, вероятно, директорствовал.

Его мой рассказ очень заинтересовал.

— И что же, вы хотите поменять концовку книги?

— Да.

Николай с трудом слез с подоконника и принялся открывать один за другим шкафчики в своем огромном столе, и я ждал: чего же он собрался извлечь. Николай извлек из нижнего шкафчика смятый платок и высморкался.

— Я и сам пишу книгу, — сообщил Николай.

— И про что ваша книга?

— Это будет эпос о нашем мире. В нем будет все: от зарождения вселенной и до наших дней.

— А кто главный герой? Бог?

— Нет, человек, который живет вечно. По правде, я пишу ее только ради концовки. Вот человек живет и живет, переживает эпохи — разнообразные геноциды, чуму, войны. И читатель задумывается: к чему же все это ведет? Для чего ему дана вечная жизнь? А на последней странице я прихлопну своего героя внезапно, как комара. Он будет идти по улице, и на него упадет балкон. И вот на этом повествование обрывается.

— Балкон?

— Ну да.

Мы помолчали.

— Я все-таки хочу поменять концовку своей книги, — сказал я. — Ведь она еще не ушла в печать.

— Можно сказать, ушла, — сказал Николай. — Но остановить можно.

— Можно? Это было бы очень здорово! — сказал я, попытавшись встать, но это было не так-то просто в такой тесноте.

— Да! За полтора миллиона рублей.

А ведь Николай начал мне по-настоящему нравиться. Какие полтора миллиона рублей? Да вся его типография не стоит полутора миллионов рублей, подумал я, но ссориться с Николаем мне не хотелось.

— Может, дадите мне скидку? Всего-то нужно одно предложение вписать. Уверяю вас, с ним книга станет значительно лучше!

Николай сделался очень серьезным. Он взял бумажку и карандаш, принялся делать какие-то вычисления в столбик, писал с большим нажимом, жуя губами и фыркая. Это заняло у него минут пять.

— Миллион четыреста, — со вздохом сказал Николай. — Меньше никак не могу. Знаете, сколько стоит производство остановить? Это и так в убыток будет. Из уважения к таланту, так сказать.

У меня было два варианта действия: рассмеяться ему в лицо и соврать, что деньги будут, только пусть остановит процесс. Но не пришлось делать ни того ни другого. В это время мне позвонила врач Джиллиан Андерсон. Я и не знал, что у меня записан ее телефон. Результаты должны были прийти только через неделю, но каким-то образом ей удалось ускорить процесс.

— Анализы чистые, — ее голос звенел от радости. — Сама не ожидала, честно скажу.

— Вот как. Спасибо, — сказал я как можно суше. Меня начал по-настоящему раздражать ее непрофессионализм. Ее эмоциональная манера прямо-таки выводила меня из себя. Даже радость от такого известия оказалась смазанной. Вот какие, с позволения сказать, «доктора» просиживают штаны в платных клиниках.

Я резко встал — так, что едва не перевернул стол. Хозяин типографии Николай тоже встал и посмотрел на меня с тоской. Он уже прочел по моим глазам, что теперь мне было наплевать на него и на его типографию. Было видно, что Николай очень расстроился: похоже, он всерьез рассчитывал выжать из меня полтора миллиона рублей.

Я сказал Николаю, что мне пора, срочное дело, и поторопился вниз. На улице было очень пасмурно и накрапывал дождь. Я пошел по другому маршруту, к метро «Спортивная». Как же приятна жизнь, во всяком случае если ты не живешь на Васильевском острове! Хотя в тот момент казалось, что жизнь не так уж плоха даже здесь. Я снова чувствовал себя хозяином ситуации — хозяином своего тела по крайней мере. По этому поводу я заглянул в рюмочную «Портовый трактир» и пропустил полстакана портвейна. От портвейна приятно затуманилось в голове. Захотелось покурить сигаретку.

Я вышел и заозирался в поисках человека, который мог бы меня угостить. Над головой послышался легкий треск. Я вспомнил про Николая. Ну вот, сейчас на меня упадет балкон, и я умру нелепейшей тараканьей смертью. Это будет логичный финал.

Но в этот момент автор, сочиняющий эти строки, задумывается, что и в его жизни может повториться коллизия лирического героя, в котором уж слишком много черт самого автора. Нет, никаких балконов, особенно на Васильевском острове. Герой должен успешно покинуть это проклятое место и, покинув его, пережить нечто очень-очень приятное. Но только что? На этом месте автор впадает ступор. Если нужно измыслить трагедию или простую мелкую пакость, тут фантазия автора работает бесперебойно. Но как нужно придумать хоть что-нибудь позитивное, автора настигает writer’s block.

Пока автор раздумывает над финалом, его персонаж медленно бредет в сторону траволатора, спускается по нему в хтонические глубины метро «Спортивная» и там, смешавшись с толпой, пропадает из виду. Тем временем балкон все же обваливается, но никого не задевает. Прохожие останавливаются и задумчиво озирают куски на земле.