Зона умолчания

Екатерина Манойло

Дальняя дорога

Скажем так, в книжном мире есть дефицит работающих маркетинговых стратегий, которые могли бы сделать из автора звезду безотносительно тем/сюжета/стиля его книг. Исключая скандал, который чаще складывается стихийно, нежели режиссируется и может увеличить известность, но не будет гарантировать продажи, можно назвать три:

«Молодой и талантливый». Юность, актуальность, свежесть, новизна, дебют или даже второй-третий романы, обещание будущих успехов, желание аудитории поддержать новичка, большой аванс от блогеров, критиков, обозревателей. Работает почти со всеми авторами до сорока лет.

«Открытие сокровища». Единственная стратегия для авторов, которых нельзя назвать юными даже с натяжкой. Где-то рядом с нами живет и творит гений, писавший годами в стол или мыкавшийся по толстым литературным журналам или странноватым сборникам, а мы и не замечали, — самое время стряхнуть с его работ пыль и прочитать то, что мы годами зря упускали. Так, например, произошло с Евгением Водолазкиным или Алексеем Сальниковым.

«Пропущенный шедевр». Современники не оценили, а мы оценим — этот способ работает с мертвыми (или с очень-очень пожилыми) авторами, которые написали прекрасную книгу много лет назад, но на которую не обратили внимания, а мы теперь можем, прочитав интеллектуальное предисловие, снабжающее нас необходимыми контекстами. Основная эмоция — восстановить справедливость, воздать по заслугам.

Все это звучит довольно цинично, но эти стратегии быстро выводят на небосклон, тем более тогда, когда издателю удается убедить в них читателя, а автору — примерить этот миф на себя либо не сопротивляться, пока другие тебя в него обряжают. Проблема в том, что есть авторы, которые в эти шаблоны не помещаются никак, и им нужно трудиться гораздо больше, чтобы их тексты дошли до аудитории. Но куда хуже, когда аудитория успела разглядеть в авторе такой миф — а автор на самом деле куда сложнее, чем кажется.

О Екатерине Манойло заговорили 6 июня 2022 года. Ярмарка «Красная площадь» была первым крупным книжным событием с 24 февраля, так как весенний Non/fiction вполне разумно решили не проводить. Несколько скандалов по мероприятиям, недопуск издательств по цензурным соображениям, ощущение подавленности, грустные разговоры в кулуарах. Тем не менее премию «Лицей» было решено вручать по всему старому канону — церемония должна была пройти так, как будто ничего не произошло. Первое место в номинации «Проза» объявляли президент Российского книжного союза Сергей Степашин и чрезвычайный и полномочный посол Республики Корея Ли Кенг Тэ. После слов о том, что «в некоторых братских странах сносят памятники Пушкину» и «русский язык вне политики», Степашин поблагодарил Республику Корея и группу компаний «Лотте», открыл конверт и назвал: «Екатерина Манойло».

Пожав руки послу и Степашину, Манойло подошла к микрофону:

— Всем здравствуйте. Это так волнительно. Я думала — о чем я скажу, но мое сердце так стучит, я еле слышу себя через микрофон. Но мне все равно хочется сказать, потому, что это очень важно. Мой отец смотрит на запад уже 15 лет. Это значит, что, когда я сойду со сцены, он не позвонит и не поздравит меня. И я знаю, что это больно, но с этим можно жить. И я знаю, что очень много таких людей. Я хочу обратиться к тем, кто будет читать мою книгу и находить себя. Хочу попросить вас не отчаиваться и вселить в вас некую надежду, что все будет хорошо. Спасибо большое.

Через несколько минут номинацию «Выбор книжных блогеров» вышел вручать литературный критик Константин Мильчин. Объявив, что ее также получит Екатерина Манойло, он иронично добавил «Как неожиданно!» и, передав ей награду (в виде статуэтки, изображающей руку), сказал, что теперь у Екатерины есть третья рука: «Вы — писательница-троеручица».

Константин Мильчин, конечно, отослал нас к шутке в «Золотом теленке» и легенде об иконе Богородицы Троеручицы, на которой шутка основана, но, как всегда, оказался прозорлив. Манойло не помешала бы третья рука.

В одном из первых интервью после получения премии, Андрею Мягкову на портале «Год литературы», на вопрос, как писался роман, Манойло показала режим будильников на телефоне:

4:15

Встань и пиши! Другого шанса не будет!

6:30

Сейчас самое время

6:45

Обязательно надо встать

7:20

Ты уже проспала

А чуть раньше на вопрос, чем Екатерина занимается помимо литературы, ответила:

Работаю над созданием виртуальных ассистентов в SberDevices. Воспитываю трех дочерей. Пишу второй роман.

Для того чтобы написать хотя бы небольшой текст, имея работу фуллтайм и воспитывая детей, нужна большая мотивация. Если речь идет о романе — человек наверняка знает, чего он хочет, на что идет, и наверняка уже прошел большой путь. Все это про Екатерину Манойло.

Она родилась в городе Орске Оренбургской области. Ее отец был этническим казахом, мать — этнической русской. При рождении Катя получила фамилию, которую позже подарит своей героине, — Абатова. Сам город Манойло вспоминает без ложной сентиментальности, например в интервью Татьяне Соловьевой для «Прочтения»:

Река, мост, заброшенное бомбоубежище, перекати-поле, яшма под ногами, церквушка-вагончик. Повзрослев, я стала ассоциировать Орск с другими образами. Во-первых, наша главная достопримечательность — Орская крепость, куда по рекрутской повинности был сослан поэт Тарас Шевченко с запретом писать и рисовать. Ему, кстати, местность не понравилась. Но со степью всегда так: либо грустно и однообразно, либо живописно и поэтично, как в романе Оксаны Васякиной. Во-вторых, в Орске популярна расшифровка названия как аббревиатуры: Отдаленный Район Ссыльных Каторжников. В годы Великой Отечественной войны здесь функционировал лагерь для военнопленных и интернированных. От них осталось много промышленных объектов, жилых домов и захоронений. Даже у нас во дворе было полуразрушенное здание общественной бани, которое обрастало мрачными легендами: мол, строили пленные немцы, много лет пробуют снести, но здание не поддается. Спустя тридцать лет на этом месте все-таки построили ресторан и баню «Степные огни». В-третьих, у нас была шутка, что в поселке, где я выросла, живут только три категории людей: железнодорожники (как моя семья), торгаши (кто возил из Казахстана вещи на продажу) и тюремщики (в поселке функционирует СИЗО). И вот дети этих взрослых ходили в одну школу. Мы покупали булки в тюремном магазине и говорили на фене. Надеюсь, что это не актуально сегодня.

А в интервью Полине Бойковой для «Урал56.ру» добавляет:

У меня есть записка, которую бережно сохранила моя учительница начальной школы, где я обозначила свою мечту — жить в Москве. Я мечтала об этом городе с детства. Когда училась в 11-м классе, взяла справку со школы, чтобы купить билет на плацкарт до Москвы со скидкой в 50 %. Маме сказала, что еду к тете в Аккермановку, а сама рванула в столицу подавать документы. Так что в Орске я никогда не чувствовала себя дома.

Детство писательницы не было безоблачным. Из ее интервью складывается довольно страшная картина взросления. Екатерина рассказывает, что ее отец в молодости пошел на довольно радикальный шаг по меркам своей патриархальной семьи — его брак осуждали. Однако это не означало отказ от родного ему уклада: он распространил его на свой дом. В интервью Наталье Ломыкиной для Forbes писательница вспоминает:

Он приходил домой в пять часов. И без десяти пять у нас с мамой начинались безумные гонки — последние приготовления. Я должна быть причесана, хорошо одета. Ужин, само собой, был готов, оставалось только накрыть на стол. Но мне это нравилось. А однажды я села за стол в порванной футболке, и отец так на меня посмотрел… Он швырнул тарелку, орал, что я вырасту проституткой, вышел из-за стола. Когда я увидела потом в других семьях, что может готовить мужчина, что бывает совместный быт, я просто ошалела.

Все это осложнялось пониманием своего положения на границах двух культур, неприкаянностью и давлением семьи. Вот как Екатерина вспоминает об этом в интервью Евгении Власенко для Ridero:

У меня мама русская, отец казах, и сколько я себя помню, в семье всегда было двоебожие. Приходили родственники-казахи на Пасху, ели яйца, а потом отводили в сторонку и говорили: «Ну ты же понимаешь, что Бог один? Ты посмотри на себя, ты не русская». И я действительно не чувствовала себя русской, особенно когда приезжала к бабушке по материнской линии и очень отличалась от других детей, не вписывалась в дворовые игры. Для бабушки по отцу я была слишком эмансипированной: много себе позволяла, громко разговаривала.

У них дома на стене висел кнут, и мой дед часто говорил: вот выйдешь замуж, я твоему мужу подарю этот кнут, и он тебя будет бить. А я отвечала, что не выйду замуж и что еще неизвестно, кто кого будет бить. Так что для них я тоже была не совсем своей. И в целом постоянно ощущала себя ни там ни тут.

Но повторяющийся мотив во всех интервью Екатерины Манойло — атмосфера насилия и агрессии. Вот как она описывает это в интервью Евгении Власенко для Ridero:

Домашнее насилие считается нормой — вот в чем настоящая проблема. Когда я росла, то женщины в поселке регулярно ходили с фингалами, и это не воспринималось как что-то ненормальное. Еще в моем детстве часто рассказывали истории, что вот ходила девочка в короткой юбке и ее убили. В 90-е действительно было много криминала, в Орске была очень высокая преступность, но эти истории с убитыми женщинами всегда подавались в назидание с акцентом на юбку, формируя искаженную причинно-следственную связь. Плюс в моем случае накладывается еще и национальный фактор — в семье практиковалось некоторое восточное служение мужчине.

Эти «практики» проявлялись в самых разных обстоятельствах. Например, в том, что ее чуть было не выдали замуж насильно, когда она была совсем девочкой:

Однажды, когда мне было 12 или 13 лет, я подслушала, как мой отец разговаривает с мужчиной, у которого был племянник, и они договариваются, что хорошо бы нас поженить. Сейчас, когда я мама трех дочерей, я понимаю, что лягу костьми, чтобы о них никогда даже думать так не могли. А тогда мне было весело, любопытно даже. Я рассказала маме. И стала потом свидетелем драки и отстаивания моих прав. На этом история закончилась.

(Из интервью Наталье Ломыкиной для Forbes.)

Или в наказаниях:

Долгое время бытовое насилие лично для меня было нормой. Когда в Москве рассказывала подругам, что в детстве меня били ремнем, то была потрясена их реакцией. Они считали это ужасным, в то время как я не видела ничего особенного: меня же кормят, одевают, подумаешь, бьют иногда. Казалось, что это заслуженное наказание за провинность. Хотя сейчас понимаю, что она точно не стоила того, чтобы бить. Били потому, что нельзя было не бить. Такая была логика.

(Из интервью Кате Петровой для «Реального времени».)

Более того, писательница открыто говорит, что ей пришлось столкнуться с сексуализированным насилием.

Об этом она рассказала Наталье Ломыкиной в интервью Forbes:

Я очень долго не могла говорить «нет» вообще. У меня в глубоком детстве были странные отношения с двоюродными братьями. Я об этом еще никому не рассказывала.

Это были сексуальные домогательства от моих братьев в дошкольном возрасте. Это были трогания и поцелуи. Мой двоюродный брат целовал меня и говорил мне открыть рот, а я стискивала зубы, потому что было неприятно. Он сказал, чтобы я об этом никому не говорила. И я не говорила. Он был взрослый, после армии, а мне шесть лет. Слава богу, он отстал, когда украл себе невесту. Только тогда я выдохнула.

Мне кажется, все это губительно. Ты сначала позволяешь какие-то вещи делать с собой, а потом думаешь: ну, наверное, он старше, он мужчина, он лучше знает, он сильнее… Начинаешь думать: ну если ему так нужно, я помогу ему «разгрузиться после рабочего дня», «удовлетворить потребность». Как-то так себе это объясняешь, хотя в детстве, разумеется, такими словами не мыслишь и, к счастью, в шесть лет ты не очень много потребностей можешь удовлетворить.

<…>

Детям не верят, к ним не присматриваются, не прислушиваются, их мнения как будто не существует, особенно мнения девочек. Хотя я не знаю, как бы действовали взрослые, если бы что-то подобное рассказал сын.

После такого одновременно удивительно и неудивительно, как писательница решилась попробовать сбежать в Москву в 17 лет, официально отпросившись к тете, а на самом деле уехав подавать документы в Издательско-полиграфический колледж. Она его действительно окончит, но позже. Главное стремление, которое в ней было, — порвать со средой, вырваться из круга насилия. Недаром, когда ее спросили в интервью, как отреагировали на ее роман прототипы отрицательных персонажей, тетки и ее сына, она сказала:

Некоторые родственники, разумеется, ознакомились с романом и, вероятно, передали им. Впрочем, когда кто-то попытался меня попрекнуть этим, я сказала так: если еще услышу недовольство, напишу всю правду, как было. На самом деле книжные версии отдельных персонажей лучше своих прототипов. У меня не было цели написать чернуху, а если бы я писала так, как это было на самом деле, вышла бы сплошная «балабановщина».

(Из интервью Любови Соколовской для «Амурской правды».)

Екатерине Манойло было семнадцать в 2005 году.

И уже тогда она знала, что хочет писать. Начав в шесть лет с того, что переписывала концовки историй в «Мурзилке» и «Веселых историях», она чуть позже замахнулась на сиквел к «Интервью с вампиром» Энн Райс:

Когда я научилась писать — это было второе крутое занятие в мире. Книги, которыми я оставалась недовольна, вдохновляли меня переписывать или дописывать истории, как случилось с романом «Интервью с вампиром» Энн Райс. Я сначала посмотрела фильм, потом прочитала книгу и сразу же села писать продолжение, потому что не была готова расстаться с Луи. О существовании «Вампирских хроник» я, к счастью, тогда не знала.

(Из интервью Татьяне Соловьевой для «Прочтения».)

Но путь к обретению собственного голоса занял еще семнадцать лет.

Мы знаем о нем совсем немного. В интервью Полине Бойковой для «Урал56.ру» она рассказывает о его части, еще связанной с Орском:

В школе 88 писала сочинения одноклассникам за шоколадки, в юности посещала Лито «Сонет», участвовала в поэтических и прозаических конкурсах. Когда я прошла отбор для участия в Международном форуме молодых писателей, администрация города купила мне билет на самолет в Москву.

Этот форум — легендарные «Липки», основанные Сергеем Филатовым, скончавшимся в 2023 году в возрасте 87 лет. Советского инженера-энергетика, его вынесло в большую политику на волне перестройки, затем он попал в команду Бориса Ельцина и стал одним из ключевых участников великих и печальных событий 1990-х годов. Однако он покинул политику довольно быстро, уйдя в 1996 году с поста руководителя администрации президента, проработав на этой должности почти три года. После этого главным его делом стал «Фонд социально-экономических и интеллектуальных программ» — прогрессистская организация, целью которой являлась системная поддержка культуры в стране и в пределах Содружества Независимых Государств. Самым известным ее проектом стал форум «Липки», впервые проведенный в 2001 году. На сайте форума можно найти приветственный буклет, составленный к двадцатилетию «Липок», — занятный документ, который однажды станет предметом для изучения историков литературы. В самом его начале помещено пространное эссе Филатова о нем самом, истории форума, его мотивах. Его главная идея была в том, что на фоне падения государственного участия в культуре необходима ее частная поддержка — и прежде всего книги, на которые в свою очередь, по его мнению, опирается и театр, и кинематограф. Так, он захотел создать площадку, на которой смогут встретиться молодые писатели и профессиональные литераторы, где будут проходить мастерские редакторов толстых литературных журналов, круглые столы о целях и задачах литературы. Филатов употребил все свое влияние и все свои старые правительственные связи на то, чтобы этот проект не только состоялся, но и продолжал работать долгие годы. В буклете можно найти и приветственное слово участникам первого форума от Александра Солженицына, и правительственные телеграммы от президентов и премьеров, и приветственные письма от чиновников разных лет, которые, судя по программам, каждый год приезжали на форум, чтобы выступить перед молодым поколением писателей.

Екатерина Манойло оказалась в «Липках» в 2011 году. В списках за этот год можно найти много имен и фамилий, знакомых нам по сегодняшнему литературному полю — и которых довольно трудно представить сейчас в одном пространстве. Так, с писательницей в том же году на форум отправились писательница Ольга Брейнингер, писатель Евгений Кремчуков, критик Борис Кутенков, критик Николай Подосокорский, писательница Анна Ремез, поэтесса Галина Рымбу, писатели Игорь Савельев и Булат Ханов. Мастер-классы в тот год вели главный редактор «Иностранной литературы» Александр Ливергант и главный редактор «Знамени» Сергей Чупринин, критик Валерия Пустовая и писатель Эдуард Успенский, участники слушали Максима Кронгауза, Якова Гордина, Дмитрия Бака, Олега Чухонцева, Льва Аннинского.

Однако Манойло выпустила свой первый роман позже, чем вышеперечисленные коллеги-писатели, несмотря на всю инфраструктуру «Липок». Тогда она не чувствовала в себе сил:

Будь я тогда посильнее в прозе и посмелее, может, смогла бы прямо там завести необходимые связи и показать текст мастеру.

(Из интервью Евгении Власенко для Ridero.)

Но уже наверняка поняла значимость для писателя литературного комьюнити. Об этом она будет говорить тогда, когда будет обсуждать с журналистами блог, и тогда, когда будет рассказывать о Литературном институте имени Горького, Лите, куда поступила в 2016 году. Так Манойло ответила Евгении Власенко на вопрос, зачем она это сделала:

Не каждый может развиваться, когда варится исключительно в собственном соку. Но я и не могу сказать, что это всем помогло: на первых курсах на семинарах все очень вежливые, а к третьему курсу просыпаются сволочи-критики и мы просто рвем друг друга.

Вопрос Евгении Власенко не праздный. В книжном мире Литературный институт имеет противоречивую репутацию даже среди его выпускников: одни его хвалят и рассказывают, как и в чем он им помог, другие говорят, что идея институции, где обучают писательству на протяжении шести лет, изжила себя. Екатерина Манойло, очевидно, когда шла туда, имела о нем романтические представления:

Что может быть лучше для литературоцентричного человека, чем приходить в заведение и часами говорить о литературе с людьми, которых ты не всегда любишь, но, по крайней мере, понимаешь? Это такая магия, что многие, только чтобы она не закончилась, идут в аспирантуру — побыть еще в этой среде.

(Из интервью Татьяне Соловьевой для «Прочтения».)

Однако сейчас, завершив обучение, Манойло к нему относится куда более критично:

Может, ради этого не стоит отдавать Литинституту шесть лет. Есть и более короткий путь: писательская резиденция в Переделкино, форум для молодых писателей в Липках.

(Из интервью Евгении Власенко для Ridero.)

И еще более критично к идее, что можно научить писать:

Писать научить нельзя. Но можно рассказать, как все устроено в литературном процессе, и тем самым отбить желание или окончательно влюбить в ремесло. Мне Лит дал знание, что нет никакого секрета, нужно просто много работать. Без выходных. Например, «Отца» я закончила писать в роддоме.

(Из интервью Андрею Мягкову для «Года литературы».)

Кажется, что это образование только лишь рассеяло иллюзии, помогло понять устройство литературного процесса и дало протекцию мастера, писателя и критика Павла Басинского, для публикации романа в журнале «Новый мир». Да, очевидно, что Манойло обязана первому появлению в свете «Отца…» именно ему, но при этом в получении премии «Лицей» и в заключении договора на издание книги в «Альпине.Проза» Басинский не принимал никакого участия — это достижения и труд самой Манойло. Да и сама идея романа, как можно видеть по интервью, зрела в писательнице уже очень давно — судя по всему, она крутила ее в голове еще в 2011 году, в Липках.

Почему же Екатерине Манойло понадобился такой крюк?

На этот счет у меня есть три соображения.

Во-первых, Екатерина Манойло — писательница феминистского поворота. К сожалению, некоторые рецензенты, рассуждая о ее прозе и о ней самой, весьма некстати съезжают в экзотизацию. При этом Манойло вполне себе отчетливо и последовательно придерживается де колониальных и феминистских позиций, открыто и прямо говорит об этом. Когда ее спросила об отношении к феминизму Любовь Соколовская в интервью «Амурской правде», писательница ответила:

Положительно. Да и как может быть иначе, если я женщина и если у меня три дочери? Феминизм — это же про свободу выбора. Я счастлива быть женщиной, счастлива иметь выбор, носить брюки или юбку, макси или мини, готовить самой или покупать готовую еду (всегда второе), строить карьеру или быт (всегда первое). А теперь представьте, что у некоторых женщин этого выбора просто нет. Они по умолчанию воспринимаются, иногда и воспитываются как обслуживающий персонал. Грамотность в гендерной проблематике необходима. И меня радует, что сейчас мы стали больше об этом говорить, разбираться в исторических вехах и событиях, расширять свои знания. Что еще меня радует из последних тенденций, так это идея сестринства. В финале «Отца…» главная героиня находит понимание и поддержку именно от женщины.

В своих интервью она постоянно осуждает насилие, говорит о положении женщин, критикует патриархальные обычаи, говорит о вреде виктимблейминга. Более того, она считает это одной из задач при написании своих текстов, а роман «Отец смотрит на запад» определяет весьма отчетливо:

Да, потому что весь роман вырос из сцены победы женщины над нечеловеческими по отношению к ней условиями, вместе с сестринством, эмпатией к другим людям и готовностью протянуть руку помощи. Для меня, безусловно, это феминистское высказывание.

(Из интервью Кате Петровой для «Реального времени».)

Феминистский поворот в русскоязычной литературе произошел ближе к концу десятых годов. Он стал возможным благодаря сложнейшей упорной работе сотен активисток и активистов, в первую очередь — в медиа и независимой журналистике. Сейчас гендерная проблематика на любом уровне никого не удивляет, она является частью общественной дискуссии. Однако совсем недавно (а в некоторых кругах — и поныне) слово «феминизм» имело резко отрицательную коннотацию, на тех, кто поднимал вопросы, связанные с положением женщин в обществе, домашним насилием и репрезентацией, смотрели косо, над феминитивами смеялись, а фразы «сама виновата» и «украшение коллектива» были нормой жизни. В литературе этот процесс далеко не завершен, но все-таки уже давно идет — сейчас нормально задать вопрос о гендерном составе жюри литературной премии, о представленности женщин в литературе в целом, потихоньку снимается жанровая стигма со словосочетания «женская литература», а разговор о социальной функции литературы (например, в отношении романа, где поднимается тема домашнего насилия) считается не просто приемлемым, а необходимым.

Если говорить о несколько абстрактном «литературном сестринстве», то можно сказать, что путь, по которому прошла Екатерина Манойло, проложили издательство No Kidding Press, Ольга Славникова, Оксана Васякина, Евгения Некрасова (последних трех Манойло называет среди своих любимых современных писательниц), Анна Старобинец, Наталья Мещанинова, Вера Богданова и многие другие.

Смешно (на самом деле нет) сказать, что в 2011 году всего этого не было. Но легче — что именно их усилия помогли Манойло найти язык, адекватный тому, что она хотела сказать.

Второе соображение связано с героиней Манойло. Сейчас, после того как вышли «Отец смотрит на запад» и «Ветер уносит мертвые листья», после того как мы можем прочитать рассказы Манойло для «Правил жизни» и Blueprint (и даже рассказ из этой рассылки), можно сказать, что у писательницы складывается если не свой тип, то некоторая схема развития героинь, некоторые общие свойства. И я предполагаю, что это связано как раз с опытом преодоления травмы домашнего и/или сексуализированного насилия.

Дело в том, что литература, которая пытается работать с психологическими травмами, произвела тип персонажа-жертвы. Самый понятный и легкий пример — Джуд из романа «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары. На протяжении этого огромного романа мы действительно глубоко постигаем психологию героя, пережившего страшное насилие, мы пробуем понять человека, который живет с его последствиями, читаем о том, как он справляется или не справляется с ними. На мой взгляд, такие произведения, если они пробуждают у читателя эмпатию, действительно могут постепенно способствовать положительным изменениям в обществе, работать, что называется, на смягчение нравов.

Однако героини Манойло отчетливо другие.

В романе «Отец смотрит на запад» героиня уже давно вырвалась из своего токсичного и страшного окружения. При этом, когда она попадает в него вновь, оно вновь грозится ее уничтожить — почти со всех сторон она в угрожающем положении и даже почти погибает, однако в итоге спасается (не без сестринской помощи) и наконец-таки прощается с прошлым.

Во втором романе «Ветер уносит мертвые листья» героини, оказавшиеся в кругу домашнего насилия, не без труда вырываются из него, достигают своих целей и потом, скажем так, получают страшную силу, которая также наказывает тех, кто причастен к насилию.

В рассказе «ООО „Вечность“» героиня смогла преодолеть горе сама, найдя в себе силы с помощью того, что ей дорого, — и, кажется, сможет помочь другим.

Наконец, в нашем рассказе мы видим девушку, которой суждено стать джокером, этакой Харли Квин из комиксов DC.

Героини Манойло освобождаются, мстят, переворачивают ситуации с ног на голову. Они словно отказываются быть жертвами и даже в тяжелейшей ситуации, в том или ином ракурсе, одерживают победу над злом.

В этом смысле, если говорить о прямых предшественницах Манойло, необходимо вспомнить писательницу и сценаристку Наталью Мещанинову и ее книгу «Рассказы», которая впервые вышла в 2017 году. В этой небольшой книге автофикциональной прозы героиня в детском возрасте терпит страшное насилие от отчима и сталкивается с предательством матери. Сухая, стилистически выверенная, эта книжка произвела в свое время оглушительное впечатление: мало кто мог представить такой сюжет в литературе, написанный с такой откровенностью, да еще и отражающий личную судьбу писательницы. Тем не менее шокирующий материал книги часто заслоняет ее гениальный финал. Героиня выходит из этого мрака победительницей, возвращая себе свою жизнь, власть над нею при помощи письма — тех самых строк, что мы читаем. В этом оказывается ее волшебная суперсила.

Когда Катя Петрова в интервью для «Реального времени» спрашивает писательницу, была ли работа над романом «Отец смотрит на запад» терапевтичной, она отвечает:

Я не хожу к психотерапевту и предпочитаю все проблемы решать через творчество и письмо. Для меня писательство очень лечебно. И совсем необязательно писать художественное произведение, достаточно вести дневник. Наверное, я не готова отвечать на наводящие вопросы постороннего человека, но я готова отвечать на вопросы, которые мне ставит жанр произведения.

Однако, в отличие от Мещаниновой, Манойло не называет свое письмо автофикциональным (хотя иногда в разговоре может и частично согласиться с этим определением). И для этого есть причина. Посвятив роман Кате, поместив перед ним свою детскую фотографию, более того, дав ей фамилию, которая когда-то принадлежала ей самой, писательница как будто может дать ей немного другую судьбу, нежели чем себе, обратиться к ней, спасти ее, дать ей возможность пережить что-то иначе. Это почти как стать богом в альтернативной вселенной, в которой живет ты-человек:

Когда я писала роман, то начала вспоминать многое из того, что уже забылось. У меня крайне мало воспоминаний с отцом, а положительных практически нет. К тому же я хотела спасти ту девочку, которую создала, и окутать ее обещанием, что все будет хорошо. И когда описывала положительный опыт общения с отцом от лица вымышленной Кати, то получала искреннее удовольствие, как будто это были мои воспоминания. Правда, было немного страшно, поскольку я создала ложные воспоминания о собственном отце. Но для меня это даже хорошо. Ведь история маленькой Кати из романа заполнила ту дыру в воспоминаниях, которая образовалась у меня. В общем, письмо лечит. Пишите!

(Из интервью Кате Петровой для «Реального времени».)

Для этого не обязательно совпадать с героиней полностью. Важны, как сказала Манойло выше, вопросы жанра:

Конечно, в сюжете присутствует элемент автобиографичности. В основу лег мой конфликт с отцом. Вообще мысль написать книгу появилась, когда встал вопрос об эксгумации его тела. Чтобы выписать умершего человека из квартиры, чиновники потребовали справку, которой у нас не было. В качестве альтернативного варианта предложили раскопать могилу и провести экспертизу. Роман писался с конца. Сцена в склепе и несостоявшийся диалог с отцом в последней главе были написаны в первую очередь.

Да, с отцом у нас действительно были непростые отношения. Меня, в отличие от моей героини, не называли Улбосын, но было очевидно, что отец хотел сына, а если дочь — то другую, покорную и беспрекословную. Я же, несмотря на принадлежность к слабому полу, всегда отличалась сильным характером. Однако, возвращаясь к вашему вопросу, разделить, где правда, где вымысел, теперь уже сложно даже мне самой. Когда я пишу, я действую в интересах литературы. Порой описывая героя, у которого есть конкретный прототип, понимаешь, что это пошлость совершеннейшая.

<…>

В памяти остается так, как описано в книге. Впрочем, я с уверенностью могу сказать, что два персонажа в романе полностью выдуманные — это мать Кати и бабушка. Мама у меня есть, но совсем другая.

(Из интервью Любови Соколовской для «Амурской правды».)

И третье соображение. История Екатерины Манойло не столько говорит нам о крушении иллюзий, сколько о ненадежности окружающего мира. Небезопасная семья с домашним насилием, где у тебя нет защиты. Агрессивная среда родного города. Литературный институт, где ты сталкиваешься с непониманием.

Такая ненадежность учит одному — важности собственной устойчивости и постоянного ее укрепления, и пониманию, что главная твоя опора — это ты сама. Судя по всему, это есть в самой Манойло — и именно это тот самый второй слой, та самая для кого-то скрытая, а для кого-то явная установка ее произведений. Об этом же она говорит тогда, когда ее спрашивают о воспитании дочерей, — она пытается показать им мир, дать образование, помочь им стать образованными, самостоятельными, независимыми. Их общение строится на доверии и любви. Так, например, именно старшая дочь писательницы стала автором фотографий, которые использовались для обложек книг:

Для первого романа Ева сфотографировала меня в Орске, она тогда как раз окончила курсы по фотографии и на мне отрабатывала навыки. А для второго я попросила ее сделать кадр в школе — и одноклассницы согласились ей позировать.

(Там же.)

Для того, чтобы себя укрепить, обрести устойчивость, найти свой язык и свой способ справляться с травмой, и понадобился этот крюк в 17 лет. И судя по тому, что Манойло не собирается останавливаться, у нее все получилось.

Конечно, не обошлось и без удачи — хорошее литературное произведение не всегда получает премию. Не обошлось без добрых людей, которые, оценив талант, помогли ему дойти до читателя: Татьяна Соловьева и Павел Подкосов из «Альпины.Проза» проделали невероятную работу и сделали все, чтобы роман стал бестселлером. Но только сама Екатерина Манойло знает, какого труда ей стоило оказаться в той точке, где она находится сегодня, — мы можем это только предположить.

Тем не менее без курьезов тоже не обходится. 4 октября 2023 года в Бетховенском зале Большого театра традиционно состоялась церемония вручения одной из двух оставшихся национальных книжных премий — «Ясной Поляны». Каждый из членов жюри по очереди рассказывал о книгах короткого списка русскоязычной номинации. После писателя Владислава Отрошенко на сцену к кафедре поднялся ректор Литературного института, Алексей Варламов. Ему предстояло рассказать о книгах Эдуарда Веркина и Екатерины Манойло. После того, как он выразил радость, что эти два автора «имеют отношение к Литературному институту», и восхищенной речи об Эдуарде Веркине он перешел к рассказу о своих впечатлениях от книги «Отец смотрит на запад». Приведем фрагмент речи:

Что касается Кати Манойло, она человек более молодой, не такой искушенный, все-таки Веркин уже опытный литератор, у него за спиной много написанных книг. Что касается Кати Манойло, мне кажется, что в этой книге, в этой не очень большой… или очень большой повести, или не очень большом романе самое удивительное — как автор нас завораживает. Веркин тоже завораживает, но Манойло завораживает вот по-своему, по-женски, она как-то чарует, эту книжку мы обсуждали на той самой школе критики в «Ясной Поляне». Надо сказать, что там были разные рецензии, были разные точки зрения, в том числе была одна очень интересная слушательница из Баку, те, кто читал Манойло, знают, что там действие происходит на границе России и Казахстана, и там два этноса, две культуры, две традиции, мусульманская, христианская, православная, и вот они вступают в такое очень сложное взаимодействие. Понятно, что я как читатель смотрю на это все глазами… ну, с христианской точки зрения, а слушательница наша была, поскольку она представитель мусульманской культуры, то она говорила, что все не так, ну у нее были какие-то свои претензии, не буду сейчас углубляться в детали. И я потом тоже стал думать — вот, например, главная героиня, Катя и одновременно Улбосын, так называют девочек, когда хотят в мусульманских семьях, чтобы родился мальчик, и девочку называют «да будет сын», что, конечно, ужасно, наверное, для такой девочки, которая живет с таким именем. Потом я стал думать, девочки часто рождаются в любой семье, хоть в мусульманской, хоть не в мусульманской, часто родители, отцы хотят мальчиков. Так это что, каждая вторая девочка была бы Улбосын? Вряд ли это так. Но тем не менее это все приходит в голову потом, когда ты читаешь, она правда тебя завораживает, ее интонация, какая-то психологическая точность, какие-то характеристики, то, как построен сюжет, ощущение, что это делает не молодой автор, а это делает достаточно искушенный в литературе человек, который постиг какие-то тайны нашего ремесла, не иначе как доцент Басинский научил ее всему этому. По крайней мере, я могу сказать, что это книга, которую надо читать точно в один присест.

В этот момент в телеграм-канале Екатерины Манойло «120 дней соломы» появятся три буквы и точка:

МДА.

И правда, что можно сказать, когда о результате многих лет труда говорят — так?

Литературный критик Елена Васильева после этого написала в своем канале «Да сколько можно», чье название как нельзя лучше подходит случаю, такой пост:

В остальном премии — это бесконечные взаимные похвалы, пафосные речи на десять минут, награждение душных книг (мы шутили, что надо ввести для оценки книг критерий душноты; не такая уже это и шутка), речи жюри о том, что талантливая писательница завораживает по-женски, чарует, но ощущение, что делает это не молодой автор, а достаточно искушенный в литературе человек, не иначе как доцент Литинститута научил ее всему этому.

Ну не могла же она сама написать хороший текст, правда?

В декабре Катя написала в своем канале, что спустя пару месяцев после церемонии она столкнулась с Варламовым — и он принес ей извинения за свою речь.

Что же, быть может, так феминистский поворот дойдет и до Литературного института. Но дело не только в этом. Проблема еще и в том, что, рассуждая о Екатерине Манойло и ее романе, Варламов, быть может, из-за того, что она совсем недавно была студенткой Литературного института, поместил ее в рамку «молодой и талантливой», которую, как полагается, надо и похвалить, и пожарить — ведь молодым полагается критика, как же без этого. Он не понял, что имеет дело со зрелой, умелой, осознанной писательницей, которая вынашивала эту книгу долгие годы и знала то, о чем пишет, так как видела все сама. Точнее, так: судя по его речи, все-таки понял, но решил не доверять самому себе и пошел по накатанной колее.

Ни одна книга не существует в вакууме — каждая из них находится на пересечении десятков контекстов, которые могут помочь в том, чтобы ее понять. Достаточно лишь немного потрудиться и уделить им внимание.

Мы не знаем, какие еще истории нам расскажет Екатерина Манойло, какой материал есть на страницах ее дневника. Когда ее спросили, можно ли определить в ее романе соотношение правды и вымысла, она сказала:

А какое это имеет значение для читателя? Почему это так всех волнует? Ответ на этот вопрос сродни шпаргалке: если я скажу, что все это пережила, читатель станет мне верить. А если признаюсь, что выдумала этот эпизод, он скажет: «А, понятно, она ничего не знает…» Считаю, это читерство, в литературе оно ни к чему.

(Из интервью Любови Соколовской для «Амурской правды».)

Настоящий урок достоинства — и уважения к тому, о чем автор готов говорить, а о чем — предпочитает молчать.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Радует, когда я могу найти время на процесс. А уже в процессе всякое бывает.

Когда вам пишется легче всего?

Когда нахожусь в дороге. Например, конспект «Уродки»

я написала в самолете.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Екатерина Манойло, писательница. Кажется, я так и представляюсь.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Да, но не должна списывать слово в слово.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да, но им это не помогает.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

За меня говорят мои тексты.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

«Во сне ты горько плакал», Юрий Казаков.

«Кошка под дождем», Эрнест Хемингуэй.

«Кусок мяса», Джек Лондон.

«Настя», Владимир Сорокин и проч.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Охватами, получается.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Снимала бы кино.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Когда я была во втором классе, учительница попросила выписать на листочек свои мечты. Большая часть того, что я написала, сбылась. Вот этим и горжусь.

Из несбыточного там было: «Хочу, чтобы мама, папа и я прожили 200 лет».

За кем из коллег по письму вы следите?

Не слежу только за теми, чьи взгляды на жизнь не разделяю.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

О, такой вопрос был в творческой части на экзамене по современной зарубежной литературе в Лите! Мертв, конечно.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Раньше думала, что не могу без кофе. Но вот сейчас мне врач запретил его, и я как-то живу, хотя каждый день думаю, что сорвусь, поглядываю на кофейник, вздыхаю.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Не буду лукавить, да. Всегда этого и хотела.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Когда дети не болеют.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Как писал в сочинении Григорий Ганжа: «Я хочу быть похожим только на самого себя». Цитата — тест на возраст. Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Меньше читайте, запритесь в четырех стенах и пишите, никому не показывайте рукопись.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

People Are Strange, The Doors.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Со вкусом слез.

Литература лучше, чем секс?

Нет)

УРОДКА

Я — Мария Крапивина. Красивое имя, нормальная фамилия. Я была бы рада, если бы меня обзывали Машкой-промокашкой или даже Машкой-обрыгашкой, Крапивой, в конце концов. Но меня все кличут уродкой. Кричат в спину:

— Уродка, уродка, отдай свои глаза!

Я, разумеется, считаю это несправедливым. Вот Зойка Сидорова уродка настоящая. У нее и мамка уродка, и папка урод. Потомственная, одним словом. Морда лошадиная, желтые зубы вперед торчат, вместо волос пушок, будто драного кота вычесали.

«Драный кот, драный кот, у тебя пустой живот», — пела Фиби Буффе. Только вряд ли Фиби имела дело с уличными котами. Вот я постоянно. Не подумайте, я не какая-нибудь там живодерка, никого не мучаю. Наоборот даже. Просто котов бесит, что я их не боюсь и не кричу, когда меня царапают или кусают. Вон кот Яшка настоящий рок-н-ролльщик, залез однажды на забор и орал оттуда, спрыгнуть будто не может. А внизу овчарка соседская. Я на забор и Яшку за шкирку, он вырвался — и по мне, как скалолаз, расцарапал плечо в кровь и обратно на забор. Овчарка от такого представления даже лаять перестала. А меня потащили в травмпункт вытаскивать занозы, обрабатывать царапины, одну даже зашить пришлось.

Как вы могли догадаться, мои уродства приобретенные. В травмпункте меня все знают и всегда встречают с интересом, особенно когда уродство не сразу бросается в глаза, мол, что на этот раз. Вот однажды меня привезли с ожогами на заднем месте. Я тогда с бабушкой часто оставалась, пили чай с ней на кухне, и она полезла за вареньем в кладовку, а я смотрю, стульчик маленький на полу светится красной спиралькой. Уселась. Раздавила змейку. Бабушка прибежала и такая: чем это пахнет? И как завизжит!

Практикантка в процедурном в обморок упала, когда меня в обгорелых штанах увидела. Неприятно, конечно, было, и даже унизительно. Но это хотя бы не на видном месте! Никто никого не зовет уродкой из-за шрамов на жопе.

А вот другой случай был. У нас в городке есть общежитие, и там тяжеленная дверь на тугой-тугой пружине. Был дождь, я заскочила, чтобы не на улице торчать. От нечего делать доставала вахтершу тетю Валю. Фиалки ей из баночки залила всклень, клеточки в сканворде закрасила, коробочку с соком со стола схватила, стиснула, красивые кляксы у нее на рубашке получились, но она побежала застирывать. И пока ее не было, я на телефонный звонок ответила. Вместо «Алло, общежитие» сказала: «Общага на крови слушает». Книжка такая стоит у нас в библиотеке дома культуры, я запомнила обложку. Когда тетя Валя меня погнала, я сделала вид, что ухожу, шмыгнула за дверь, сразу развернулась, но забыла про эту пружинищу, и БАМ!

Крови было много, я тогда впервые своротила нос и сломала два передних зуба. Ладно, Сидорова, извини, лучше зубы как у тебя, чем мои осколки. Так вот, тетя Валя в ужасе, общежицкие в ужасе, а я смеюсь, не могу успокоиться, ну точно же общага на крови.

Вы уже поняли, что я не совсем обычный подросток. Забавно, в детстве я думала наоборот, что все люди — нездоровы, все они что-то там ойкают, плачут, жалуются, а я одна такая, каким и должен быть человек. У меня редкое заболевание: я совсем-совсем не чувствую боли, ни капельки. Как не чувствовала и моя бедная мама, которая из-за мутации какого-то там гена в сорок выглядела семидесятилетней старушкой. Такой же ген и у меня. И я, выходит, недолго пробуду молодой. Ни янг, ни бьютифул. Ничего ты не знаешь, Лана Дель Рей.

Но вообще, если не смотреть на уродства, у меня есть кое-что по-настоящему красивое. Глаза, например, когда я их не расчесываю до язв. Про такие говорят: на пол-лица. И цвет такой серый. Как пыль, прибитая первыми каплями дождя. И волосы густющие, только мыть их надо и расчесывать, но мне всегда лениво. Колтуны не распутываю, вырываю с корнями, а волос меньше не становится. Я их мокрыми ладонями приглаживаю и заколками уминаю, чтобы не хватал кто ни попадя. Потому что мне часто кричат:

— Эй, уродка, отдай свои волосы!

Красота не спасает мир. Из-за красоты мама и умерла. Польстилась на лаковые туфельки. Они натирали ей и пятки, и пальцы, но она же ничего не чувствовала, и дело дошло до заражения крови. Мама моя была старенькая принцесса, а в гробу будто даже помолодела. И лицо ее было белое-белое, будто фарфоровое.

Туфли эти цвета компотной вишни, на фигурном каблучке, я храню у себя под кроватью, стираю пыль, рассматриваю и трогаю темные пятнышки на кожаных задниках. Бабушка хотела их выбросить, приговаривала, что мать сносила семь железных сапог, а эти туфли ее в могилу загнали. Но я отстояла наследство. Подрасту до тридцать восьмого размера ноги и наконец смогу их надевать. Если, конечно, доживу, как говорит Игнат.

Мы с Игнатом ходим в одну школу. Только я учусь в шестом, а он в десятом классе. Из-за этого классового неравенства мы пересекаемся только на большой перемене в его персональной курилке. Он всегда забивается в щель между старым корпусом и недостроенным бассейном.

Я спрашиваю:

— Почему ты куришь здесь один?

Игнат отвечает:

— Потому что у меня «Данхилл», вытащишь пачку в компании — сразу половины нет.

Я не выношу табачного дыма и плююсь, когда Игнат курит. Может, поэтому он со мной и дружит. Я-то точно не буду стрелять дорогие сигареты. Еще нам всегда есть о чем поговорить. Например, о кружке современного искусства…

Тут надо пояснить, как в нашем Мухосранске появился этот кружок. Короче, город загибался, единственное развлекательное место — торговый центр — стоял пыльный тусклый полупустой. Открывались там на короткое время магазины, потом вывески «открыто» сменялись на «аренда», а потом рольставни опускались, пряча пустоту. Но вдруг в мире что-то поменялось, и у наших заводов началась вторая жизнь. Вот родители Сидоровой делают гильзы, отец Игната, дядя Валера, шьет бронежилеты. Он, кстати, мной восхищается, говорит, что, будь у всех моя особенность, получилась бы идеальная армия.

Теперь в город зачастили всякие шишки, золотые мозги нашей оборонки, а с ними их жены: городские фифы, сначала высушенные, а потом раскрашенные. И вот они то киноклуб организуют — я благодаря им кучу фильмов посмотрела, то курсы креативного письма — наш местный поэт, что в городской газете печатается, весь исплевался. А еще штаб самовыражения для юных художников — мы с Игнатом первые записались.

Кружок ведет Элеонора. Из необычного о ней: всегда носит с собой сменку. Думаю, это потому, что ей стремно в своих красивых туфельках цокать по нашим стремным асфальтам. Особенно мне нравятся одни, цвета топленого молока, с квадратными носами, клянусь, они выглядят как пирожные, и хочется их лизнуть. Элеонора всегда сбрасывает туфли под столом, а я, делая вид, будто уронила карандаш или еще что, с минуту ими любуюсь. Я видела похожие на втором этаже ТЦ в дорогущем обувном, аж пятнадцать тысяч за пару. И, конечно, они не такие шикарные, и нет на них аккуратной пряжечки в тон, но цвет тот самый.

Я про них Игнату все уши прожужжала.

Элеонора коллекционерка, собирает работы молодых да неизвестных. Я так понимаю, план дождаться, когда они прославятся, и разбогатеть. Она говорит:

— Если вы считаете себя художниками, значит, вы и есть художники.

Элеонора придумала нам занятие: объединиться в пары и защитить свой проект. Игнат предложил устроить перформанс в стиле Марины Абрамович «Ритм ноль», это где художница выложила на стол семьдесят два предмета, и каждый мог использовать любую вещь, чтобы сделать ей больно или приятно. Ну, в моем случае, конечно, Игнат предложил сосредоточиться на боли. Мол, человек почувствует власть над чужой жизнью, посмотрим, как далеко он зайдет… Вам тоже кажется, что Игнат меня не любит, да?

Элеонора не одобрила такой подход:

— Во-первых, опасно, во-вторых, вторично, в-третьих, не имеет смысла, потому что ОНА не чувствует боль как таковую.

Когда Элеонора имеет в виду меня, я прям чувствую, что она хочет назвать меня уродкой. Я злюсь и прикусываю язык до крови. Как всегда. Мне хочется придумать что-то эдакое. Поэтому в курилке мы с Игнатом спорим. Он говорит:

— Нет, безопасные перформансы зрителю неинтересны. И вообще надо уходить в Сеть, мы будем творить цифровое искусство. А еще денег заработаем.

Я спрашиваю:

— А на те туфли хватит?

Игнат нехотя отвечает:

— Может, и хватит. Конечно, все накладные лягут на меня, у тебя даже смартфона нет.

И он излагает идею. По тому, как складно он ее преподносит, я делаю вывод, что он давно все спланировал. После школы мы сверстали презентацию «Ритм 2.0» в поверпойнте, как учила Элеонора, мол, какие у нас цели и задачи, сочинили манифест и приготовились документировать мой акт акционизма. Место действия — комната Игната. Техническую сторону он тоже взял на себя. Мне сказал:

— Смотри в камеру и слушайся меня!

Разложил на столе реквизит: линейка, томик Достоевского, киянка, цепь от велосипеда, ветка, мухобойка, гвоздь, провод от зарядника.

Я представляла себя Мариной Абрамович только в первые пятнадцать минут, когда все шло по лайту. Потом сосредоточилась на мелькающих буквах в правой части экрана. Когда я послушно делала все, о чем просили в чате и что требовал Игнат, буквы становились большими и кричали восклицательными знаками, типа «ОФИГЕТЬ!!!»

Я отлупила себя мухобойкой по щекам за десять тысяч рублей, отхлестала цепью спину за восемьдесят, вбила гвоздь в ладонь за пятьдесят и за пятьдесят его вытащила. Потом помехи какие-то в голове, и собственное изображение лохматое в кровоподтеках напомнило мне Вишенку. И я покатилась со смеху. Игнат просил заткнуться, мол, мой хохот и эти зубы сколотые пугают людей и сбивают ставки, но я не могла остановиться. Вишенка — это бомж, ветеран уже никто не помнит, каких именно боевых действий, домой вернулся без ног, а как будто и без головы. Часто сидит перед проходной завода без протезов, с кровоточащими культями, и смотрит в никуда. Надо будет рассказать про него Элеоноре — считай, наш местный акционист. Благодаря нашему кружку я легко могу представить Вишенку в каком-нибудь Берлинском музее современного искусства. И вот я смотрела на себя, а видела его. Чесала глаза, но наваждение не исчезало.

Когда все закончилось, Игнат обработал мои порезы и синяки, и попросил остаться. Он вытащил из-под кровати коробку и вручил мне, несмотря на то, что «я все испортила». Внутри лежали две гладкие карамельные лодочки. Я поставила их на пол и равнодушно стала пихать свой тридцать седьмой размер в купленный тридцать шестой.

— Извини, последнюю пару забрал. Не одной тебе эта модель понравилась.

Я впервые ночевала не дома. Бабушка, наверное, и не заметила. Папина мама как будто ожила вместе с заводом, куда она устроилась кладовщицей, и проживала теперь новую жизнь, в которой не было места внучке-уродке.

Мы лежим на разложенном диване и смотрим в потолок, Игнат выдает:

— Ты же знаешь, когда мужчина покупает туфли своей женщине, он рассчитывает на что-то взамен…

А потом Игнат поворачивается на бок ко мне лицом. Смотрит в глаза и говорит, что я красавица. А сам он в мертвом свете, исходящем от включенного монитора, похож на своего отца. Сейчас ему можно дать и тридцать, и сорок. Игнат целует меня в губы и шею. Трогает подмышки, гладит мой живот. Я ничего не чувствую, будто на мне бронежилет, сшитый дядей Валерой. Игнат запускает руку мне за спину, ощупывает копчик и стягивает трусы. Потом укладывается сверху, как крышка гроба, мне некуда деться и становится тошно. Я брыкаюсь, а он мокро дышит в ухо:

— Потише, а то отец услышит…

Больше я не издаю ни звука. Игнат возится у меня между ног, и мне кажется, что он протыкает меня локтем. Неожиданно для себя я ойкаю, тело вдруг испускает страшный красный крик, ладонь, пробитая гвоздем, воет как сирена, стонет спина. Тихонько скулят старые шрамы. Тело будто проснулось и пытается докричаться до мозга. Впервые в жизни у меня срабатывает инстинкт самосохранения, и я вырываюсь из-под Игната. Он спрашивает:

— Ты чего?

Тело кричит, и я кричу вместе с ним:

— Ты что со мной сделал?

Полчаса не могу успокоиться, меня колотит, я рыдаю, смазывая сопли на подушку. Игнат встает, наливает воды в стакан и выплескивает мне в лицо. От этого почему-то становится немного легче. Игнат обтирает себя и меня влажными салфетками, больше не разговариваем. Когда он засыпает, я кое-как встаю и, держа пробитую ладонь отдельно, будто фонарь, ковыляю к компьютеру, просматриваю запись стрима. Вместо Вишенки я теперь четко вижу себя, и мне не до смеха. Вот, значит, какая она — боль. Интересно, нормальные люди чувствуют это красное жжение так же сильно, как я? Или, может быть, у них ощущения боли гораздо сильнее, а я по-прежнему полупригасшая, а вдруг наоборот? И я понимаю, что мы, может, и не сдали экзамен Элеоноре, но точно хорошо заработали.

Утром я смотрюсь в зеркало и решаю, что в школу мне нельзя. Спрашиваю Игната насчет моей доли заработанного. Игнат отвечает с кривой усмешкой:

— Пусть пока у меня все побудет. У тебя ведь ни виртуального кошелька, ни карточки. Куда я тебе переведу?

Я пожимаю плечами и говорю, что пойду к бабке, и сначала действительно направляюсь туда. Все время чувствую ЭТО, будто раньше я была цельной и здоровой, а теперь рассыпаюсь, расхожусь по швам. И это все Игнат — расколдовал мое тело, научил его выть, стонать и плакать. Я тоже хочу поставить над ним эксперимент.

Во дворе школы стоит танк. Ненастоящий, конечно. Я обхожу его, будто выбираюсь из засады, не хочу, чтобы кто-то крикнул: «Эй, уродка! Что на этот раз с тобой случилось? Целовалась с питбулем? Не догадалась подставить руки, когда падала?» Забегаю за угол, все спокойно, идут уроки.

Там, где Игнат обычно раскуривает свои данхиллы, я вижу пожарную лестницу и забираюсь на крышу старого корпуса, каждая железная перекладина дается тяжело и взрывается острыми углами боли. Ложусь на спину. Какое-то время кажется, что я снова ничего не чувствую. Небо голубое, но с облачными прожилками цвета моих новых туфель. Будь я художницей, написала бы пейзаж. Вспоминаю свои детские рисунки и маму. Кажется, я не помню ее молодой, мне неприятно от одной только мысли, но я произношу это вслух: «Старуха родила уродку». Теперь я думаю, что не сморщусь раньше времени как сухофрукт и не получу новых увечий. А старые уродства заживут: у Сидоровой боли́, у Игната боли́, у уродки заживи.

Буду как все. Буду уязвимой, буду бояться драных котов и собак, буду бояться упасть и удариться.

Наконец снизу доносятся шаги: это Игнат ныряет в проход, заваленный мусором. Чувствую вонь сигарет и, как всегда, хочу сплюнуть. Тихонько встаю, смотрю по сторонам, как в игре «Царь горы», вижу обломок бетона с торчащими арматуринами, с усилием приподнимаю, окликаю Игната:

— Эй, урод!

Игнат поднимает лицо, и последнее, что я слышу: «хрясь».

Интересно, он успел почувствовать боль?