Зона умолчания

Илья Мамаев-Найлз

Внимательный наблюдатель и эмпатичный слушатель

Разговор об авторе «Года порно» принято начинать с перечисления институций, которые приняли участие в его судьбе.

«Год порно» — первый роман в совместной серии «Поляндрия NoAge» и «Есть смысл». Такой союз мог сложиться только в 2022 году.

Дарина Якунина основала и много лет развивала издательство «Поляндрия». Вместе с коллегами — «Самокатом», «Белой вороной», «КомпасГидом», «Розовым жирафом», «Абрикобукс» — она создавала новый образ детского чтения в русскоязычном пространстве, лишенный ложной сентиментальности и страха перед «сложными темами». В какой-то момент читатели выросли — и в 2019 году в издательском доме появляется «Поляндрия NoAge». В этом импринте с самого начала выходит переводная проза, в которой удивительным образом социальные высказывания соединяются с литературными достоинствами — неудивительно, что именно они издали «Времеубежище» Георги Господинова, получившую Международную Букеровскую премию.

Примерно в то же время Юлия Петропавловская открыла направление прозы в издательстве «МИФ» — именно под ее началом вышли «Лишь краткий миг земной мы все прекрасны» Оушена Вуонга, «Исчезающая земля» Джулии Филлипс и «Ночной паром в Танжер» Кевина Барри. Правда, вскоре Петропавловская покинула «МИФ», чтобы преобразить издательскую программу фонда «Нужна помощь» — агрегатора для пожертвований в десятки некоммерческих организаций. Она поняла свою задачу достаточно широко. До нее там выходили в основном переводные книги, посвященные организации работы НКО и фандрайзингу. Петропавловская поставила перед собой задачу создать вокруг издательской программы сообщество тех, кто интересуется широким кругом социальных проблем, — и начала издавать как нон-фикшен («Дом с маяком. История Лиды Мониавы, рассказанная ей самой» или «Все мои ребята» Рут Кокер Беркс), так и фикшен (сборник рассказов «Одной цепью» или дебют Даши Благовой «Южный Ветер»). Понятный посыл: через личную историю или художественное высказывание люди лучше смогут понять суть социальной проблемы и проникнуться ею.

К зиме 2022 года стало ясно, что издательская программа «Есть смысл» близка к закрытию. Юлия Петропавловская написала в Фейсбуке [продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории РФ], что жертвователей в фонде стало меньше и он больше не может содержать издательство, которое вот-вот подошло бы к самоокупаемости. На удачу, именно в это время Дарина Якунина, наблюдая за стремительно меняющимся социальным контекстом, решилась на создание русскоязычного направления в «Поляндрия NoAge». После зимней ярмарки Non/fiction они договорились о создании совместной издательской программы и 16 декабря уже выпустили совместный пресс-релиз.

Вместе мы будем искать новые способы осмысления актуальной российской действительности, а часть прибыли перечислять в фонд «Нужна помощь» на развитие социально значимых проектов.

Объединяющая тема книг «Есть смысл»/NoAge в 2023 году — преодоление поколенческого и идеологического разрыва, немоты и непонимания внутри общества, которые привели нас к катастрофе 2022 года.

В тот же день, когда «Поляндрия NoAge» и «Есть смысл» ударили по рукам, Петропавловская написала Илье Мамаеву-Найлзу. Она уже успела прочесть его роман — и он ей очень понравился. Правда, она не понимала, как вписать его в издательскую программу. Теперь же он вписывался идеально. Мамаев-Найлз сразу же согласился.

Текст «Года порно» оказался у Петропавловской благодаря писательской школе «Литературные практики», в которой учился Мамаев-Найлз. Это настолько важный факт его биографии, что он шутит, будто у него три родителя: писательницы Евгения Некрасова и Оксана Васякина и куратор Алеся Атрощенко. Именно они, вместе с Дашей Серенко [внесена в реестр иноагентов], Татьяной Новоселовой и Евгенией Вежлян основали эту школу. Она возникла в результате того, как в русскоязычной прозе после выхода эссе Алексея Поляринова «Культура и трагедия» наметился курс на обращение к современности — в противовес многочисленным стратегиям ее избегания. В своем манифесте они писали:

Современная русская литература не занимает значимого места в мировом литературном процессе, не задает тенденций и никак не влияет на жизнь общества в России. В современной русской прозе малоуспешно ведется поиск нового героя, редко исследуются новые территории и редко прорабатываются актуальные темы. Реальность мается от того, что не подвергается полноценному, подробному, художественному осмыслению. А вместе с ней маемся все мы.

Цель Школы литературных практик — способствовать созданию нового поколения авторов, которые смогут рассказать о современности и о частном / коллективном опыте оригинальным и адекватным реальности языком.

Для многих в русскоязычном литературном поле ценности школы — опора в первую очередь на личный опыт, обращение к современности, репрезентация, поиск адекватного теме языка, изучение преимущественно методов прозы поэтов и женского письма, кросс-жанровость — и сейчас кажутся если не диковатыми, то спорными. Взять хотя бы феномен автофикшена, который может быть (и часто является) следствием письма, основанного на этих ценностях: едва появившись (в артикулированном виде он существует в нашем пространстве пять-шесть лет), он вызвал критику не только консервативного крыла критики, призывающего прекратить «мусолить травмы», но и условно «либерального» — вспомнить хотя бы заметку сооснователя «Фаланстера» и издателя «Горького» Бориса Куприянова «Почему автофикшен не нужен» и колонку литературоведа и писателя Павла Басинского в «Российской газете» под названием «Тотальная победа жанра автофикшен будет означать смерть литературы». Однако кураторок Школы литературных практик эта критика не смущает — и читателей, похоже, тоже. Они упорно стоят на своем, работы учеников продолжают выходить, первый годовой курс на базе Шанинки окончился, второй, на базе Creative Writing School, вот-вот начнется [к моменту выхода сборника второй годовой курс окончен].

Илья Мамаев-Найлз в интервью рассказывает, что школа дала ему две вещи. Во-первых, погружение в современную русскоязычную литературу. В интервью «Прочтению» он признается, что до «Литературных практик» был с ней почти не знаком и читал в основном современную зарубежную литературу, о чем прямо сказал Евгении Некрасовой и Оксане Васякиной на собеседовании. Второе — это среда, в которой можно было учиться писать тексты, обсуждать их с коллегами, переделывать и вновь обсуждать. Как раз из одного из таких обсуждений и начался путь «Года порно», от замысла до издания занявший два с половиной года.

В основу романа, как признается сам Мамаев-Найлз, действительно положен его личный опыт. Он действительно работал переводчиком порно — помог идеальный английский язык и профильное образование (тема выпускной работы — «Особенности передачи речи миллениалов при переводе художественных произведений с английского языка на русский», на материале романов Салли Руни, разумеется). А еще он писал с себя жизнь молодого человека в региональном центре, а именно в Марий Эл. Более того, старался добиться топографической точности в романе (а вдруг уличат в ошибке!) — ведь «нанести город на литературную карту» не такая простая задача, как может показаться. При этом несмотря на то, что текст, по авторскому признанию, «получился довольно-таки автофикциональным», Мамаев-Найлз в интервью «Прочтению» все-таки определяет его как классический фикшен:

Изначально — и все время, пока писал, — я пытался свой личный опыт использовать минимально, только там, где он был нужен для фактуры и реалистичности. То есть я скорее просто отталкивался от него и дальше уходил уже полностью в фикшен.

Мне кажется, что, если бы я писал только о себе, своей жизни, получилась бы частная история, а мне хотелось написать что-то более универсальное, отрефлексировать не только свой индивидуальный опыт, но и опыт, через который прошли многие мои близкие и знакомые.

Сейчас, когда держишь в руках «Год порно», можно усомниться, что автор писал ее два с половиной года. Однако Мамаев-Найлз признается, что это была очень непростая работа:

Я старался писать каждый день до и после работы и учебы. <…> Первый год я писал роман параллельно с дипломом, переводами (эротических фильмов в том числе), ремонтом и работой копирайтером и сценаристом в дизайнерской студии <…>. Писал отрывисто, без сил и без какого-либо понимания, что делаю. Я видел, что текст не получается и что я просто механически выжимаю из себя слова и сюжеты, поэтому решил взять паузу, которая растянулась на несколько месяцев. В это время я пытался выстроить структуру романа, расписать по параграфу, что происходит в каждой главе и так далее. Женя Некрасова и Алеся Атрощенко переживали, что я совсем брошу книгу, писали мне, но я все никак не продолжал, и в итоге мы решили созвониться.

По сути, потом я начал почти с чистого листа. Просто завел док и стал писать по новой, иногда копируя что-то из старой версии. К 24.02.22 я закончил около половины книги. Первые несколько недель писать было не то чтобы трудно — просто само письмо стало чем-то другим. Я писал помалу и очень медленно. Потом мне, наоборот, стало писать так легко, как никогда. Пока не могу понять, что именно это было: то ли я решил, что то, что я пишу, важно и книга — это единственный способ для меня сделать высказывание, то ли творчество стало формой эскапизма. Наверное, и то и другое. Как бы там ни было, полгода спустя я закончил финальный черновик и отправил его Алесе с Женей.

Так «литературные родители» не просто научили Мамаева-Найлза письму, но помогли пройти весь путь написания романа. Более того, именно они показали роман Юлии Петропавловской, с которой они сотрудничали раньше по сборнику рассказов «Одной цепью».

Именно здесь может сложиться впечатление, что своей счастливой судьбой «Год порно» обязан именно литературным институциям и той ситуации, которая сложилась в России в начале двадцатых. Отчасти это так. Действительно, когда роман выходит в совместной программе двух издательств с хорошей репутацией, со сложившимися сообществами, более того, становится их премьерой, это не может не выделить его из общей массы книжных новинок. То, что автор — ученик престижной литературной школы, за которого поручаются Евгения Некрасова, Оксана Васякина и Алеся Атрощенко, еще больше увеличивает его шансы быть прочитанным. А когда на задней стороне стоит блерб одного из самых популярных из молодых писателей — Алексея Поляринова, — это просто буст. Тут не стоит удивляться ни попаданию в рекомендательные списки к апрельской ярмарке Non/fiction 2024, ни большому стечению читателей, журналистов и блогеров на презентации романа (которая, кстати, состоялась не на самой ярмарке — видимо, организаторов спугнуло название, — но на домашней площадке «Поляндрии» в Polyandria Letters на Садовой-Сухаревской).

Но, как мы знаем, даже самые теплые рекомендации не помогут распродать тираж. Если книга становится популярной — а «Год порно» стал такой книгой, — дело определенно в самом тексте. Но в чем именно?

Полина Бояркина, главный редактор «Прочтения», отмечает, что текст вбирает в себя сразу множество тем и событий:

Происходит очень любопытная вещь, потому что, с одной стороны, в текст будто бы вместилось огромное количество событий: и болезнь матери, и романтическая линия, и социальные проблемы (вроде людей с ПТСР), и экологическая тема, а если брать глобальный сюжет, то это роман воспитания. С другой же стороны, есть ощущение, что в тексте будто бы ничего не происходит. Не с точки зрения количества событий, а скорее в плане подробного развертывания того или иного события, его масштабности. Это будто бы такой ответ на критику, с которой сталкиваются молодые авторы: мол, ну как человек в 25–30 лет может быть писателем, когда у него нет жизненного опыта?

Константин Мильчин, литературный критик, шеф-редактор «Букмейта» [теперь — «Яндекс Книги»], в рецензии для РБК отмечает достоинства героя:

Главное здесь вовсе не порно, а то, что получается крайне редко в литературе вообще, а уж в современной в частности: главный герой вышел крайне обаятельным. За ним хочется наблюдать. Ему хочется сочувствовать. Он вызывает эмпатию, даже если с ним ничего особенного не происходит. <…> Чужой, вечно несчастный, скитающийся по Йошкар-Оле с томиком Вулфа на английском, переводящий дурацкие тексты, он сразу становится своим и очень уютным для читателя. Это дар, которому нельзя научить, и потому «Год порно» проглатывается почти моментально.

Многие отмечают, что это роман о «новой маскулинности», писательница Ольга Птицева в сборном материале «Прочтения» называет ее «постсоветской»:

Если женских образов, в которых я бы узнавала себя и своих близких женщин, кажется, уже создано достаточно много, то с мужскими я чувствовала недостачу. Кажется, мне очень не хватало именно такой мужской прозы — честной, откровенной и узнаваемой. Во всей этой постсоветской маскулинности легко было упустить, что мальчикам тоже больно / страшно / одиноко, а способов выражения сложного у них еще меньше. Так что Илья Мамаев-Найлз, на мой взгляд, написал не просто увлекательную историю о сепарации молодого мужчины от родителей, но и приоткрыл дверцу в мир чувствующих, а главное, признающих это в себе героев.

Дарья Митякина в рецензии для BluePrint говорит о деколониальном контексте:

Путь героя в «Годе порно» — процесс внутренней деколонизации. Пока девушки считают, что «не нужно встречаться с марийцами. Вы все алкаши», а лучший друг высмеивает таблички в городе на двух официальных языках, Марк читает основоположника марийской литературы Сергея Чавайна, ищет священные рощи и захоронения расстрелянных во времена сталинских репрессий.

А Ксения Грициенко, главный редактор оригинальных проектов для «Букмейта» [теперь — «Яндекс Книги»], в рецензии для «Кинопоиска», помимо антипатриархальности, отмечает «вечность» посыла романа:

Прикрываясь провокационным названием, Илья Мамаев-Найлз, в сущности, рассказывает простую историю: как не потерять себя, когда среда подталкивает только к этому.

Лиза Биргер в своей рецензии для сайта-который-нельзя-называть и вовсе объявила «Год порно» Мамаева-Найлза вместе со «Спрингфилдом» Сергея Давыдова романами поколения, вполне убедительно это обосновав.

Помимо вышеперечисленного, я отмечу три вещи, о которых писал раньше для других площадок и которые кажутся важными в романе лично мне:

• автор ни разу не скатывается в пошлость, хотя все к тому располагает (видимо, тут сказался опыт чтения зарубежной прозы, долгая работа над текстом и советы старших товарищей);

• текст манифестирует новую модель отношений детей с родителями, которую я условно называю «любовь без надежды на понимание», перестает пытаться им что-то доказать;

• главный герой легко отпускает — людей, ситуации, вещи. Это очень редкое качество для героя в русскоязычной литературе, даже в самой современной. Не получилось, не сошлись — ну что же поделать, идем дальше. Безусловно, помимо похвал, роман постоянно критикуют. Причем часто за то, за что другие хвалят. Кто-то за бессюжетность, кто-то за то, что герой — рохля, кто-то за рваный язык, кто-то за вторичность, кто-то за безыдейность.

Удивительно, как так получилось, что именно к этому небольшому дебютному роману оказалось приковано так много внимания? Почему столь разные люди хвалят его? Почему в том, за что одни хвалят, другие видят недостатки?

На этом месте мне хочется вернуться к словам самого автора, который выше сказал, что, оттолкнувшись от собственного опыта, пытался написать книгу про многих людей. Видимо, у него это получилось, и даже не как у Салли Руни, с которой его постоянно сравнивают, а как у Сэлинджера — и тут уж я не боюсь скатиться в пошлость.

На мой взгляд, секрет Холдена Колфилда, главного героя «Над пропастью во ржи», в том, что он внимательный наблюдатель и эмпатичный слушатель. Сэлинджер дает нам такую точку зрения на происходящее в романе, что, видя мир глазами героя, мы видим его сами, чувствуем его — тоже сами. И можем найти в нем то, что нам важно найти. Это великолепная модель, которая на практике оказывается практически не тиражируемой, — для нее автору (да и герою тоже) необходимо смирить свое «я», чтобы дать возможность войти в текст читателю. И именно это сделал Илья Мамаев-Найлз в «Годе порно» со своим героем Марком.

И именно поэтому каждому из нас, кому этот роман действительно полюбился, кажется — а вероятно, так оно и есть, — что в нем есть и антипатриархальность, и новая маскулинность, и деколониальность, и современный язык, и достоверный мир, и обаятельный герой. Ведь Марк — это мы: те, кто ищет и (не) находит, пытается понять что-то про свои корни, влюбляется, чувствует себя уязвимым, шутит, расстраивается, встает перед выбором и (не) хочет его совершать, надеется, да и что уж тут, оказывается в 2022 году. В конце концов, работы культурных институций это тоже касается — раз появился такой роман и такой герой, можно ли поверить, что все усилия были зря?

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Не так часто, как хотелось бы.

Когда вам пишется легче всего?

Когда отношусь к письму просто как к игре.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Не стал бы представляться и поскорее бы ушел.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Литература ничего не должна.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да, только так у меня получается написать что-то, что мне самому хочется прочитать.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

«В диких условиях» Джона Кракауэра. Хотя можно и «Год порно».

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

«Авария во время путешествия автостопом» Дениса Джонсона (хотя с тем же успехом можно назвать любой другой рассказ из сборника «Иисусов сын»), «Аравия» Джеймса Джойса, «Студент» Антона Чехова, «Forever Overhead» Дэвида Фостера Уоллеса.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

В количестве лет между датой рождения и смерти.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Спортом.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Да, я очень горжусь романом, который напишу, когда мне будет около 40. Наверное, потому что я его еще не написал.

За кем из коллег по письму вы следите?

Да почти за всеми, правда редко успеваю читать, что они пишут.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

У меня довольно развитое воображение, так что нет.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Только если совсем нет никакой возможности, чтобы вечно жил я.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Много самого разного, и все так или иначе связано с людьми или природой.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Десятки. Но теперь, когда быть похожими на них не получилось, мне хочется быть похожим на себя.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Пиши.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Я много путешествовал на машине без связи, поэтому могу точно сказать, что что-то одно я бесконечно слушать не могу. Но есть песни, которые я люблю переслушивать больше других, вроде «Girl from the North Country» Боба Дилана и Джонни Кэша, «Running Up That Hill» Кейт Буш, «Cortez the Killer» Нила Янга и Крейзи Хорс и «Old Man» того же Янга.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Сосновые иголки. Хотя мне бы очень не хотелось, чтобы меня кто-нибудь съел.

Литература лучше, чем секс?

Лучше, когда регулярно есть и то и другое.

ВРЕМЯ ВОЗМОЖНОСТЕЙ

Алена не помнила, что спала этой ночью.

Словно просто моргнула, ложась в кровать, и тут же прозвенел будильник. В спальне все так же темнели тени от штор, только узенькие полоски света, сменив направление, удлинились и дотрагивались теперь до ее ног. Она не помнила, что спала и раньше. Точно не в последние несколько дней, не после того, как ей назначили этот проект и намекнули на повышение. И не в последние недели или месяцы. Алена не вспомнила бы, когда именно она перестала спать и почему, даже если бы захотела.

Она помнила, что вчера за стеной раздались взрывы. Приглушенные, как биение сердца. Как она заперла дверь в ванную и, не отпуская ручку, вслушивалась в звуки снаружи. Шея и щеки нагревались от ее собственного дыхания. Грудь вздулась, чуть не разрываясь. Но лампочки под потолком все еще горели, и тюбики кремов и масел, утрамбованные на крохотной полочке под зеркалом, даже не пошатнулись. Помнила, как вышла в коридор и осторожными шагами приблизилась к окну. На улице все было как обычно. Белая ночь, капромовские многоэтажки — такие же, как в ее родном городе, только выше в несколько раз, громкие компании людей, расположившиеся кругами возле скамеек. Она вздрогнула, когда взрывы прогремели снова и небо разрезало рыжими полосами. Стоило им угаснуть, как на их месте вспыхнуло синим. Затем красным. Фейерверк. Это был всего лишь фейерверк. Нужно меньше читать новости.

Алена помнила, как после того, как он кончился, она увидела в отражении себя в белой ночной маске для лица. Услышала ее легкий цветочный аромат. И успокоилась. Все было хорошо.

Маски увлажняли ее кожу и помогали обрести свежий вид. После тридцати даже с регулярным восьмичасовым сном этого добиться не так просто, а для Алены ночная маска и вовсе была единственным способом продолжать нормально существовать, скрывая от других, что на самом деле она давно уже не спит. Закажи кто-нибудь их агентству рекламную кампанию таких масок, Алена бы сделала все, чтобы этот проект достался ей. Вместо этого ей назначили другой проект. Тот самый проект, который, как она была уверена, станет поворотным в ее карьере. Или в жизни. Она точно не помнила, как и не помнила, почему так решила.

Офис был в самом центре Питера и занимал несколько этажей. Помимо рабочих пространств, там были полностью оборудованный фитнес-зал, каминная комната с приглушенным светом и широкими мягкими диванами, а также комната с массажными креслами и кухня с пивными кранами. Все оформлено в лофтовом стиле. Реальный лофт, а не тот, что пародировали кафе в ее родном городе. На соседних этажах располагались офисы крупнейших российских компаний. Постоянные клиенты их агентства, заказывающие рекламу во всех пятидесяти с лишним городах, в которых агентство размещало уличную рекламу.

Ничем, кроме кухни, а точнее кофейной машины на кухне, Алена не пользовалась. Она боялась, что ее уволят, если заметят сидящей возле камина в рабочее время. К ней и так уже все относились холодно и странно. Алена была из города, название которого они слышали впервые. Она не улавливала их шуток. Не обладала той легкостью, с которой они перемещались по офису, говорили о работе, жизни и хобби. Когда она тоже пыталась поделиться чем-то похожим, ей почему-то становилось неловко и стыдно. Было видно, что и другим некомфортно ее слушать. Неужели она так уж сильно от них отличается?

Утро на работе прошло как обычно. К обеду Алена отправила черновые варианты слоганов Саше, своему руководителю, потом поела на кухне то, что принесла из дома. Когда вернулась обратно, увидела сообщение от Саши. Он просил ее подойти в переговорку. Сейчас. Алена взяла блокнот с края стола, порылась в ящике в поиске ручки, сначала в одном, потом в другом. Ручка нашлась все на том же столе, прямо возле клавиатуры. Она схватила ее и пошла.

Дверь была открыта, и внутри переговорки стояла тишина, но Алена все равно постучалась. Она еще ни разу здесь не была, хоть проработала в агентстве больше года и вела рекламные кампании довольно крупных клиентов. Самая большая комната в офисе со столом на несколько десятков человек. Сюда бы запросто поместилась съемная квартира Алены. И родительская двушка, в которой после их смерти жил Аленин брат. В центре сидел Рачков, гендиректор. Из-под стола выпирали подошвы его кроссовок. Слишком далеко друг от друга даже для его роста и комплекции. Через стул от него сидел Саша. Напряженный, испуганный, но делал вид, будто расслаблен. Алена подошла ближе.

— Всем привет, — сказала она.

Рачков ничего не сказал и продолжил смотреть в телефон. Руководитель кивнул ей, хотя они только недавно пили кофе и обсуждали планы на выходные. Алена соврала, что, возможно, поедет с друзьями за город. В этом городе у нее еще не было друзей. И все, что она хотела сделать на выходных, — это попытаться наконец поспать. Это была тяжелая неделя. Как и прошлая неделя. Как и все другие недели, с тех пор как случилось нечто, что перевернуло жизнь с ног на голову. Что это было? Переезд в Питер? Работа в компании? Алена не то чтобы не хотела в этом разобраться. У нее было чувство, будто этого делать не стоит. Каждый раз, когда она начинала задаваться вопросами, ее одолевал страх.

Напротив нее висел экран проектора. Алена взглянула на него и узнала свои тексты. По телу прошел ток. Посмотрела на Сашу. Если бы он тут же не отвернулся, он бы увидел в ее глазах что-то среднее между вопросом и мольбой. Рачков молчал и никак не реагировал на присутствие Алены.

— Я думаю, можем начинать, — сказал Саша. — Да?..

Рачков еще несколько секунд продолжал сидеть неподвижно, потом заблокировал телефон и бросил его на стол. Глубоко вдохнул и выдохнул через нос и посмотрел Алене в глаза. У нее сперло дыхание. Его взгляд был подавляющим. Он не просто впивался в тебя, а наваливался всем весом двухметрового обрюзгшего тела.

— Алена, — сказал он, — как ты считаешь, это хорошая реклама?

Она повернулась к экрану и сделала вид, что пробегается по текстам. Секундная передышка. Все лучше, чем ничего.

Конечно, это была плохая реклама. Скучная, бездарная и достаточно хорошо сделанная, чтобы не выделяться на фоне большинства билбордов, плакатов и вывесок. Алена улыбнулась про себя. Ей пришлось постараться, чтобы слоганы не привлекали абсолютно никакого внимания. Она помнила, что ей почему-то нужно было сделать их такими.

— Здесь доступно, понятным языком рассказано про все преимущества, эм, предложения. Так как наша целевая аудитория — мужчины из регионов с низкооплачиваемой работой или безработные, то это ключевой момент, на котором, как я считаю…

— Нет, подожди, подожди. Я спросил: ты считаешь, что это хорошая реклама?

У него был твердый голос самоуверенного, страстного человека. Он знал, что может уничтожить собеседника в любой момент. И знал, что Алена тоже это знает.

— Она выполняет свою задачу.

— Какую задачу? — сказал он и, прежде чем она успела ответить, отвернулся и обратился к Саше: — Почему мы до сих пор нанимаем бестолковых людей?

Алена выдохнула. Бестолковая, глупая женщина. Да, отлично, за это ее не уволят.

Саша начал что-то мямлить в ее (свою) защиту, поправляя очки. Рачков повернулся обратно.

— Садись, — сказал он.

Она неуклюже отодвинула стул и присела. Рачков медленно, мучительно медленно, как будто что-то проверяя, осмотрел ее лицо. Кожа была влажной и сияющей. Синяки под глазами тщательно замаскированы. На щеки Алена нанесла румяна. Немного, тонким слоем, чтобы Рачков и другие смогли принять их за жизненный тонус. Рачков оглядел ее губы, плечи, задержался на груди — которая, впрочем, не представляла собой ничего особенного, тем более под широким свитшотом, — и руки, которые Алена положила на стол и скрестила перед собой.

— Знаешь, почему этот проект назначили тебе?

На этот вопрос Алена не заготовила ответ. Она задавалась им весь прошлый день, но так и не смогла найти хоть какое-то разумное объяснение. До этого подобные кампании назначали более опытным сотрудникам. Видимо, их креативы плохо отработали, но руководство ведь не думало всерьез, что Алена справится лучше самых успешных рекламщиков агентства?

— Только человек из провинции может по-настоящему понимать Россию.

Он сделал паузу, видимо ожидая, что она кивнет или что-то скажет в одобрение. Алена непроизвольно качнула головой, не то чтобы не соглашаясь, скорее просто выражая неуверенность. Все сложнее. Все всегда сложнее, чем истины в абсолютной форме.

— Что могут продать петербуржцы и москвичи?

Что угодно за правильную цену. Так говорили в агентстве. Но Алена не стала произносить это вслух, ведь вопросы Рачкова всегда риторические.

— Они запросто продадут мамашам памперсы с цветочками и мишками. Тампоны какие-нибудь. Квартиры с видом на залив. Эксклюзивные машины. Все, что они умеют, — это продавать людям, которые и так уже комфортно живут, еще больший комфорт. А ты, ты никогда нормально не жила. Ты не знаешь, каково это — жить хорошо. В этом твоя сила.

Саша взглянул на Алену и тут же опустил взгляд обратно на стол. Было ли ему неловко от того, что ей приходится выслушивать этот бред? Или он тоже во все это верил, но считал, что не стоит произносить такие вещи вслух, чтобы не ранить ее чувства? Не рушить иллюзии?

— Именно поэтому мы крупным шрифтом показываем, сколько они заработают денег, если…

— Нет, подожди. Какие деньги? Зачем нам те, кто идет за деньги? Деньги — это бонус. Не за них они идут.

— А за что тогда? — спросила Алена.

Еле подавила ухмылку и приподняла брови, как бы с искренним интересом. Замерла, уставившись Рачкову прямо в глаза. Без агрессии. С самой убедительной наивностью, которую могла изобразить. Рачков и комната немного плыли, то ли от нервов, то ли от усталости, которую она все тяжелее ощущала во всем теле.

— Это ты мне скажи. За что человек готов отдать единственное, что у него есть?

Рачков ждал ответа, с чего-то решив, что он у нее есть, но Алена коротко покачала головой:

— Я не знаю.

Рачков продолжал на нее смотреть. Она чувствовала его пот вперемешку с одеколоном. Его громадные ноги под столом, проскользнувшие так близко, что по ее ляжкам прошла судорога. Подтянув к себе ноги, он приподнялся на стуле и теперь возвышался над Аленой, заслоняя плечами и грудью солнечный свет.

Алена могла просто встать и уйти. Уволиться и поискать что-то другое. Но нет, всю финансовую подушку она потратила на переезд, спонтанный недельный отпуск прошлой осенью и еще один не менее спонтанный отпуск зимой, хотя она и не помнила, что там такого произошло. Она явно не ездила на юг. На коже бы остался загар, а весной она была белее офисной бумаги, и ее руки пахли мерзлой землей. Куда бы она ни ездила — и почему сразу ездила, она вполне могла потратить все здесь, — денег у нее почти не осталось. Если уйти сейчас, то придется возвращаться домой и смириться, что из нее в этой жизни так ничего и не вышло.

— За что-то большее? — сказала Алена тихо. Она почувствовала сырой холод на спине и под мышками.

Рачков обернулся к Саше с широкой и простодушной улыбкой:

— Во. Видишь, я ж говорил. Поэтому нам нужна она, а не Слава или Кристина. Сырая, середнячок, да, но шарит.

По ее телу снова прошел ток, но другой. Слава и Кристина вели самых крупных клиентов, и вообще их все знали в индустрии как самых титулованных, топовых рекламщиков. Услышать, что Алена в чем-то лучше них, было обнадеживающе. Может, Рачков не такой уж и мудак. Тем более разве не все великие люди мудаки? По крайней мере, у него есть талант к рекламе. И он видит талант в Алене. Да и вообще, с чего она взяла, что он мудак? Она не могла вспомнить ни одного раза, когда он бы сделал ей что-то плохое.

Ей дали несколько часов на то, чтобы подготовить новые креативы. Иначе типографии не успеют напечатать баннеры к сроку. Алена старалась об этом не думать. Старалась не представлять эту рекламу на улицах и трассах, в автобусах, метро, на остановках. А если что-то и представлялось, то в ее воображении толпы людей просто проходили мимо, не обращая внимания на то, что у них перед носом. Хоть она и знала, что реклама работает не так, что она, к слову, действительно работает, картинка в голове выглядела реалистично.

Креативы были открыты на экране ее компьютера. Она скроллила вверх и вниз в ожидании новых идей. Если убрать в сторону этические дилеммы и сам контекст — в чем заключалось и то и другое, Алена не помнила, — основная проблема состояла в том, что идея чего-то большего в слоганах и так уже читалась. Просто это «большее» было стандартным, чем-то, что скармливали с телевизора и из учебников. Оно не вызывало нужной эмоции и мотивации — на что Алена, в общем-то, и рассчитывала. Она ведь помнила, что нужно саботировать этот проект. Просто не помнила почему.

В офисе было привычно тихо. Только щелчки по клавиатуре, приглушенные, мягкие. Щелчки и завывание кондиционера. И конечно, странные, истеричные звуки от девушки, сидящей напротив Алены. Девушка выражала вслух все, что Алена привыкла пропускать внутри себя. Она хихикала, плакала, ныла, иногда даже визжала. Алена могла бы припомнить ее имя при желании, но взяла за правило игнорировать ее, абстрагироваться, вынести ее за скобки вместе с другими вещами и явлениями, которые от нее не зависели.

Время выходило. Алена надела наушники и просто в качестве эксперимента начала придумывать рекламу, как обычно. Если она найдет удачные варианты, она сможет так их исказить, что работать они не будут, но Рачкову понравятся. По крайней мере, так она себя убеждала. Проект почему-то вызывал у нее отторжение. И вместе с тем она не могла думать ни о чем другом. Это была амбициозная задача. Почти невозможная. И Алена чувствовала, что смогла бы ее потянуть. Более того, она хотела этого. Где-то внутри нее пульсировал незнакомый ей нарыв, и, работая над проектом, она как бы нащупывала его. Воспаленный эпицентр ее боли. Ей хотелось найти его и стиснуть ногтями, пусть она и сделает этим только хуже.

Обычно Алена ставила себя на место покупателя и искала фразы, заходы, которые заставили бы его что-то купить. В этом случае все оказалось немного труднее: платил не покупатель, а продавец, но в конечном счете расплачивался покупатель. Алена знала нескольких мужчин, которые попадали в целевую аудиторию, и, перебрав их в голове, остановилась на том, кого знала лучше всего.

Миша был ночным охранником. Завод, на котором он раньше работал инженером, закрылся, а других в их маленьком городке не было. Он устроился на время в торговый центр, но прошло уже несколько лет, а он до сих пор сидел в своей каморке с маленьким шуршащим телевизором, электрической плитой, пластиковым чайником и мусорным ведром, заваленным упаковками дошика и сосисок по красной цене. Алена только однажды мельком увидела эту комнатушку, когда пришла с ним прощаться.

Миша тогда развалился в потертом кресле, закинув ноги на стол. С ним происходила метаморфоза мужчин среднего возраста, когда руки слабеют, живот обрастает жировой прослойкой, а голова лысеет. Жалкое зрелище. Большинство мужчин в их городке проходили через это, становились эдакими городскими лабрадорами, которых регулярно перекармливают и не выгуливают, и Алену это то смешило, то пугало до жути. Услышав Алену, Миша скинул ноги, встал и пробормотал без эмоций, что ей нельзя здесь находиться. Брат всегда был занудой.

— Я сейчас поеду на вокзал, — сказала Алена.

— Ладно.

Они неловко обнялись и с тех пор не виделись. Миша бы ни за что не переехал куда-то, как Алена. Его вообще было невозможно на что-то сподвигнуть. Он избегал ситуаций, где нужно что-то решать. Жил с Катей, женщиной, которую не любил, потому что ему было проще терпеть ее каждый день, чем разорвать с ней отношения. О, Алена представляла, как бы это было. Миша бы даже не смог объяснить Кате, почему он хочет разойтись. Любви не было, ну и что с того — насколько он знал, ее ни у кого не было.

Он не получал удовольствия от работы — а что, разве кто-то получал? Он рано умрет, если будет жить возле ТЭЦ, как мама с папой, — ладно, все однажды умрут. В конце концов, его жизнь не была плохой. Она просто его не радовала.

— Ты так выгоришь и впадешь в депрессию, — сказала ему Алена в один из их редких созвонов. Она специально так сформулировала фразу. Пусть решит, что худшее еще не случилось.

Обычно в такие моменты он отвечал, что все нормально, но тогда промолчал.

— Перестань только переводить мне деньги. Мы нормально справляемся.

— У меня остаются лишние. Уж лучше переведу тебе, чем потрачу здесь на какую-нибудь фигню.

— Не надо, — сказал он.

— Я видела, как вы нормально справляетесь. Ты нормально не ешь и одет как непонятно кто.

— Все нормально, поняла? Я нашел другую работу. Скоро все будет хорошо.

Алена забыла, про какую работу он тогда говорил. Да скорее всего, просто соврал. Его задевало, что сестра зарабатывает настолько больше него, что в состоянии ему помогать. Десять-пятнадцать тысяч здесь погоды не сделают, а для Миши это половина зарплаты. Она хотела как лучше.

Эта работа — которую Алене нужно было прорекламировать — Мише бы вполне подошла. Возможно, он смог бы вернуться в инженерию. Деньги платили колоссальные. Может, она сделала бы его счастливым? Ведь этого хотят люди, когда мечтают о чем-то большем. О счастье, которое они обретут, достигнув большего, чем то, на что они когда-то могли надеяться. Миша точно желал счастья. Пусть даже втайне от самого себя.

Алена вспоминала их детство и юность. Миша собирал миниатюрные космические ракеты из картона и пенопласта, которые они воровали у черного хода в детский магазин, пока сотрудник уходил внутрь за другими коробками. Они скидывались карманными деньгами на петарды, Миша доставал из них порох и начинял им ракету. Потом они уходили на одну из заброшенных строек, и Миша устанавливал свою поделку на длинную доску, чтобы ракета полетела ровно вверх. Он всегда позволял поджечь фитиль Алене, и они вместе застывали, наблюдая, как искра заползает в их космический корабль и тот взмывает вверх над ними и городом. Миша улыбался, а Алена визжала и смеялась. Брат был ее героем. Она любила его до невозможности. Так, как не любила даже папу.

Алена зацепилась за это ощущение, и слова сами начали складываться в ее голове. Не помня себя, она стала их набирать. А затем перенесла на баннеры. Простые фразы, наполненные подлинной искренностью и любовью. Обещания счастья. Это были хорошие слоганы. Возможно, лучшие из тех, что придумала Алена.

Она перечитывала их снова и снова, потом отправила ссылку Саше. Он ответил ей моментально. Еще через пару минут ей написал Рачков. Алену не удивила их реакция. Она всегда знала, когда придумывала что-то стоящее. Поэтому ей казалось чем-то самим собой разумеющимся то, что Саша подошел к ее столу светясь и улыбаясь.

— Алена, это гениально, — сказал он.

— Хорошо получилось, ага.

— Просто хотел тебе сказать, что ты отлично отработала. Я знаю, что это было непросто. Ты большая молодец. И еще, у нас скоро освободится один офис. Если хочешь, можешь перебраться туда.

— В смысле, отдельный офис?

— Да, твой личный.

— О, это было бы просто прекрасно. А то меня здесь немного отвлекает шум.

Алена еле заметно кивнула в сторону девушки напротив. Саша глянул туда, потом повернулся и странно на нее посмотрел. Как будто не совсем понимал, о чем она. Конечно. Откуда ему знать, про какой шум говорит Алена. Он не работал с той девушкой по восемь часов в день. Алена скоро тоже не будет знать. В тихом собственном офисе она быстро об этом забудет.

Неделю спустя компания устроила ежегодный корпоратив на теплоходе. Алену повысили, выплатили солидную премию и рассказали в корпоративной рассылке об успехе ее кампании. Она купила себе белое шелковое платье с декольте и открытой спиной, о котором давно мечтала. Сделала завивку, мелирование и профессиональный макияж, после которого с трудом себя узнавала.

На пристань Алена приехала на такси. Большая часть сотрудников уже собралась, и все, сбившись в группки, общались. Когда Алена вышла из машины, многие обернулись и замолчали. Она постаралась вспомнить, делала ли она себе маску прошлым вечером. Да, точно делала. Этого она не забывала.

— Ты ж моя женщина, — сказала ей Кристина и впервые обняла и поцеловала ее.

Другие тоже подходили и обнимали ее, трогали ее во время разговоров и неприкрыто раздевали взглядом. Они хвалили ее последние креативы, вспоминали, что уже давно заметили ее талант — еще на той кампании, когда… что там у тебя было… ну про… Алена улыбалась им, кивала и отвечала любезностями. Разумеется, она видела их лицемерие, но это не мешало ей искренне наслаждаться общением. Люди кажутся очень приятными, когда говорят приятные вещи.

На середине очередного бокала шампанского Алена предложила пойти танцевать на палубе и, не дожидаясь ответа, отправилась наверх. Все пошли за ней следом. Нева была спокойна, почти не ощущались волны, но воздух был достаточно прохладный, и некоторые спустились обратно накинуть ветровки и свитера.

Алене было жарко. Она встала у фальшборта, положив на него ладони, широко, как если бы между ее запястьями и талией тянулись раскрывшиеся паруса. Ветер трепал ее платье, щекоча колени и грудь. Она зажмурилась на несколько секунд, сморщив нос, а потом резко открыла глаза. Петербург горел блекло-золотым светом. На воде искрились сотни разноцветных огоньков теплоходов, катеров и яхт. Эхом доносилась музыка. Люди смеялись и матерились. Алена улыбалась и слегка покачивалась. Потом за ее спиной включились колонки. Она ощутила, как их вибрации проходят сквозь нее. Алена отошла от края палубы и стала танцевать. Медленно, как бы во сне, она поднимала руки вверх, поворачивала их и опускала одну за другой. Она то ли плыла, то ли взлетала. Ее глаза были закрыты, но она чувствовала прикованные к ней взгляды.

— Птичка, — услышала Алена голос Рачкова. — Ну что за птичка.

В этот вечер она видела его, только когда Рачков произносил вступительную речь — про то, что нужно воспринимать эти трудные времена как время возможностей. Все аплодировали ему и одобрительно кричали. Потом он ушел вместе с другими руководителями в VIP-комнату, и никого из них так долго не было видно, что Алена даже забыла об их присутствии.

Она отошла в сторону, взяла чей-то полупустой бокал и выпила из него залпом. В глазах двоилось. Алена искала точку, на которой сможет сфокусироваться, но весь город двигался прочь. Они проплыли под разведенным мостом. За ним открылся вид на набережную. Она находилась так близко, что Алена почти различала очертания лиц людей, которые им махали и трясли бутылками над головами. За их спинами возвышались билборды, на одном из которых рабочий, зависнув на веревках, приклеивал новую рекламу полоска за полоской.

Кто-то возле Алены начал кричать и показывать рукой в ту сторону. Его крик подхватили другие, и Алена почувствовала, что ее хлопают по плечам. Окружающие что-то воодушевленно ей говорили, но она не могла разобрать. Ее вдруг обдало жаром, ко рту подступила рвота. Локтями пробивая себе путь через толпу, Алена пошла вниз и там, стараясь изобразить на лице улыбку, пробежала через весь зал в туалет. Подняла стульчак, задрала платье, села на колени напротив унитаза и, собрав волосы в одну руку, дала выйти рвоте наружу. Потом прополоскала рот и протерла слезы. Макияж немного размазался, но не сильно.

Выйдя из туалета, она направилась в сторону диванов за своей сумкой, но ее кто-то окликнул, и она остановилась. Она стояла возле приоткрытой двери в VIP-комнату. У Алены проступила гусиная кожа. Как будто Алена против воли вспомнила то, что навсегда собиралась забыть. Она сразу поняла, кто был внутри и зачем позвал ее по имени. Она знала, что произойдет, если зайдет внутрь. Но в то же время ей не верилось, что это и правда возможно. Какая грубая пошлость. Это даже смешно.

Алена шагнула внутрь. Огромные руки стиснули ее талию, тут же утащили в сторону и прижали к стене. Дверь захлопнулась, и щелкнул замок. Изо рта Рачкова разило смесью ментола, виски и чего-то чесночного. Скорее всего, рулетиков из ветчины, которые подавали на закуску. Он возил губами по ее лицу, и Алена чувствовала влажное тепло его слюней на щеках, подбородке и шее, которое моментально превращалось в холод. Ей хотелось расхохотаться, настолько абсурдным ей представлялось происходящее. Но потом он забрался под платье и сунул пальцы ей между ног. Стало больно, и Алена сжала ноги, но его рука оставалась там же и была крепче, чем ее мягкие бедра. Собрав силы, она толкнула Рачкова, но он не сдвинулся с места, и его туловище, как пресс, прижало ее руки. Он резко схватил свободной ладонью сначала одно ее запястье, затем другое и прижал их к стенке над Алениной головой.

Алена ничего не говорила. Она не издавала ни звука. Когда Рачков ослабил хватку и пустил ее руку в свои расстегнутые джинсы, она взяла пальцами его вялый член и начала монотонно его мастурбировать. Она перестала сопротивляться и просто ждала, когда это кончится.

— Шлюха ты драная, — шептал Рачков. — Тебе это нравится, да? Давай только в этот раз без выкидонов.

Его голос срывался, Рачков тяжело дышал. Он выдернул руку Алены, развернул за плечи и прижал лицом к стене. Она сама задрала платье, чтобы Рачков его не порвал. Он стянул с нее трусы, несколько раз попытался вставить член в Алену, но тот выпадал наружу.

— Сука, — услышала Алена за спиной.

Она стояла неподвижно с закрытыми глазами, держа руки над собой. Немного отдалилась от стены, чтобы резьба не отпечаталась на ее щеке. Только минуту спустя Рачков сказал, чтобы она ушла, и Алена, надев трусы, медленно вышла из комнаты и тихо закрыла за собой дверь. Несколько человек в зале, кажется, одним из них был Саша, взглянули на нее и резко отвернулись, как будто если они посмотрят на нее секундой дальше, то им придется сложить все эти факты — растрепанные волосы, закрывшуюся дверь, теперь уже точно потекший макияж — и ввязаться в историю, о которой они ничего не хотели знать.

Она взяла с дивана сумку, поднялась на палубу и, пробравшись через танцующих и поющих людей, нашла сбоку тихий закуток, где ее никто не найдет. Села прямо на ледяную, влажную от брызг палубу, подтянула и обняла колени. В фальшборте было круглое отверстие размером с Аленино лицо. Она смотрела через него на реку, город, жизнь. Вечный праздник по поводу и без. Было уже далеко за полночь, но на улице было светло. Возможно, ночь, как и она, носит маску, чтобы не пугать других непроглядной тьмой.

Теплоход причалил к пристани. Алена дождалась, пока все спустятся на берег. И только когда их голоса достаточно отдалились, она тоже спустилась и пошла в сторону дома.

Набережная была пустой. Впереди виднелся разведенный Литейный мост. Именно так Алена представляла безысходность. Разрубленный пополам мост, торжественно вздымающийся к небу, который соединяет тебя с домом.

На плитке и парапетах стояли пустые бутылки вина, чекушки водки и виски, пивные банки. Под ногами то и дело хрустело битое стекло, но Алена все равно сняла каблуки и пошла босиком.

Ей нужно было с кем-то поговорить. Чтобы ее выслушали. Она не станет грузить. Достаточно обычного small talk. Алена написала брату. Окно их переписки состояло только из ее сообщений. Когда он не ответил, она позвонила. Абонент был недоступен. Она попробовала еще несколько раз, а потом набрала Катю.

— Алло? — Катя звучала сонно и раздраженно.

— Я не могу до него дозвониться.

Катя ничего не говорила, но Алена слышала ее учащающееся дыхание.

— Алена, тебе нужно перестать это делать. Мы ведь уже обсуждали.

Алена понятия не имела, о чем она говорит.

— Я все понимаю, но звони хотя бы не ночью. Мне ведь тоже тяжело, понимаешь?

Утренний озноб ощущался во всем теле, и у Алены судорожно дергалась рука, которой она держала телефон.

— Можно я с ним поговорю? Он дома? Можешь дать его рабочий? Я видела в его каморке телефон, его он точно возьмет. Миша просто обижается, что я переводила ему деньги. Но я ведь хотела как лучше. Знаю, что ему мало платят. Так просто немного накидывала на продукты.

— Ты снова перевела деньги?

— Нет-нет, я перестала. Честно. Я пробовала пару раз, но перевод почему-то не проходил. Миша, наверное, сменил карту.

— Алена…

— Я просто хочу с ним поговорить.

— Я тоже. Я тоже, Алена. Но его больше нет. Мы вместе с тобой его хоронили.

Алена расхохоталась. Она уже дошла до Литейного и теперь вблизи смотрела, как громадный кусок дороги на шесть полос с фонарями и проводами уходит в небо. Что-то хрустело под ее пятками. Из ступней шла кровь. Какой абсурд. Катя пытается спрятать от нее ее родного брата. Неужели она настолько ревнует? Это уже даже не смешно.

Алена отвернулась от реки. На крыше дома возвышался экран. На нем загоралась и гасла реклама. И тогда Алена его увидела. Давнее фото, на котором он еще молодой и крепкий. Правда, от Миши там было одно лицо — армейские фото были слишком старыми и плохого качества. Новых им не прислали. Возможно, их и не делали. Алена взяла фото со времен его работы на заводе, наложила на тело в форме и добавила свои тексты. Миша смотрел гордо, самодовольно улыбаясь, в предвкушении жизни, которая наконец началась. Он тогда только стал инженером. И все вот-вот должно было наладиться.

— Я теперь совсем одна, да? — сказала Алена голосом, который не узнавала. Она не отрывала взгляд от Миши на экране.

— Просто живи дальше. Время все лечит.

Алена почувствовала, как по ее щекам текут слезы. Ее всю трясло, и боль в ногах становилась нестерпимой.

— Он тебя даже не любил, — сказала Алена, дрожа от холода. — И ты его никогда не любила. Ты никогда не любила его, как я.

Алена рассмеялась. На другом конце стояла тишина. Возможно, Катя бросила трубку. Алена чувствовала, как телефон нагревается от ее щеки и прилипает, и прижимала его плотнее.

Реклама погасла. На ее месте появилась другая, продающая прокладки. Потом следующая, про люксовую китайскую машину. Новый российский сериал.

Алена прислонилась к гранитному парапету и, приподняв сначала одну ногу, потом другую, выковыряла из ступней осколки стекла. Ее лицо распухло от влаги. Ей было щекотно. Да, ей было ужасно щекотно. Настолько, что она ухохоталась до слез. И где это ее так угораздило? Она что, ходила по теплоходу босой? Она ничего не помнила.

Она не могла ничего вспомнить.

Танцевала на палубе.

Дул ветер.

Все вокруг были очень милыми.

Кажется, ее много хвалили.

Восторгались ее новым платьем.

Да, точно.

Ночь была чудесной.

Наверное, действительно ее первая чудесная ночь в Петербурге.

А может, и за всю жизнь.

Алена не могла вспомнить, чтобы когда-нибудь было лучше.