Зона умолчания

Алексей Поляринов

Обычный писатель

Я был сложным ребенком — я начал приносить родителям неприятности задолго до своего рождения. Когда моей будущей маме было двенадцать — а мне, стало быть, минус двенадцать, — беззубая цыганка на ярмарке сказала ей: «Твой первый сын будет уродом». Мама была молода и суеверна — она поверила в пророчество. Вернувшись домой, она заявила, что ни за что не родит на свет чудовище.

— Но как же так? — удивлялась ее мама, моя будущая бабушка. — Ты хочешь быть бездетной?

— Нет, — сказала моя мама. — Я сначала рожу второго ребенка, а потом резко перестану рожать.

<…>

Мой отец — математик. Он не верил в мистику, беззубых цыганок и прочую абракадабру. Если бы ему сообщили, что он будет жить вечно, он тут же пустил бы себе пулю в лоб — просто чтоб доказать несостоятельность подобного заявления.

И все же однажды он признался мне, что влюбился в мою маму задолго до того, как встретил ее.

— Мне рассказали, что на журфаке учится барышня, которая собирается рожать детей в обратном порядке. Я был покорен. Заочно.

Это самое начало романа «Центр тяжести». Когда я работал продавцом в торговом зале «Подписных изданий» и меня просили порекомендовать что-то из современной прозы, я частенько брал «ЦТ» с полки и предлагал прочесть полторы страницы, добавляя, что их достаточно, чтобы влюбиться в эту книгу, — ведь именно так произошло со мной. И я не смогу говорить об этом романе без учета личного опыта.

Сейчас не так-то просто вспомнить 2017 год, и совершенно непонятно, почему тогда чувствовался оптимизм и появилась надежда на будущее. Крымский консенсус развалился, муниципальные депутаты побеждали на выборах в Москве при помощи новых избирательных технологий, репрессии усиливались, курс рубля давным-давно оставлял желать лучшего, появился хештег #МеТоо, и социальные сети наполнились абсолютно жуткими историями — это всего лишь несколько штрихов для общего фона. При этом в книжном мире случился абсолютный прорыв. Быть может, именно поэтому чувствовался оптимизм.

Начали свою работу Popcorn Books, концептуализировавшие янг-эдалт, и No Kidding Press, принципиально сделавшие ставку на феминистскую литературу. Все продолжают сходить с ума по Янагихаре — и начинают говорить о «литературе травмы». Премию «Национальный бестселлер» получает Алексей Сальников с книгой «Петровы в гриппе и вокруг него», Нобелевка достается Кадзуо Исигуро, «Русский Букер» заканчивает работу на книге «Убить Боборыкина» Александры Николаенко, а «Большая книга» присуждена Льву Данилкину за «Пантократора солнечных пылинок». Ольга Брейнингер начинает говорить об автофикшене и выпускает роман «В Советском Союзе не было аддерола». Дмитрий Глуховский [внесен в реестр иноагентов] делает попытку перепридумать себя и издает роман «Текст», в то время как Анна Старобинец выпускает сенсационную книгу о прерывании беременности «Посмотри на него», скандал вокруг которой не утихал долгие месяцы. Всех шокирует небольшая книга Натальи Мещаниновой «Рассказы» о сексуальном насилии в детстве, где героиня принципиально не дистанцируется от автора. Владимир Медведев романом «Заххок» провоцирует дискуссию о постколониальной литературе в контексте постсоветского пространства. Наконец, Мария Степанова пишет свой романс «Памяти памяти», забивая последний гвоздь в крышку гроба двадцатого века. И, конечно, снова входят в моду литературные мероприятия, а бал начинают править книжные блоги.

На самом деле сейчас кажется, что именно в блогах и было дело.

Телеграм-каналы появились в 2015-м; в 2016-м в запрещенной российскими властями сети Инстаграм появилась функция историй с возможностью отметок другого пользователя в режиме реального времени; возможность платной подписки, введенная в 2015-м в Ютьюб, привела на сервис рекламодателей, расширила возможности монетизации для пользователей и привлекла на сервис новых авторов, которые сделали Ютьюб еще более популярным для зрителей — так, в 2017 году, к примеру, начинается «ВДудь» Юрия Дудя [внесен в реестр иноагентов] и «А поговорить» Ирины Шихман [внесена в реестр иноагентов]. Многие книжные блоги, которые мы хорошо знаем сейчас, начали работу уже тогда. Books & Reviews Валерия Шабанова выпустил первый пост 6 ноября 2015 года, самый старый ролик, сохранившийся на канале Полины Парс, вышел и того раньше — 16 апреля 2015, 4 июля 2016 года в запрещенной российскими властями сети Инстаграм Евгения Власенко запускает проект #книгагид.

Специализированные книжные медиа в российском интернете развиваются долго и трудно, их аудитория растет медленно. СМИ общего интереса на тот момент редко ставили книжный контент в центр внимания (и сейчас реже, чем хотелось бы). А вот легкий доступ к созданию блогов на платформах, где книги становятся частью лайфстайла, где круг подписчиков потенциально не ограничен профессиональной капсулой, — это действительно изменило русскоязычный книжный мир, как теперь можно понять. Я люблю повторять, что самое сложное в нашем деле — соединить читателя и книгу, банально — рассказать ему о том, что интересное ему существует где-то на полках книжных магазинов или на просторах интернета. Это именно то, чем книжные блоги и занялись, — личный и честный отзыв, не похожий на традиционную скупую аннотацию, привлекает читателей. И в итоге те сотни тысяч читателей книжных блогов, больших и малых, сейчас эту информацию получают. Так, в отличие от контекста многих европейских стран с развитыми книжными рынками, где функцию информирования читателя все еще во многом осуществляют как традиционные, так и специализированные книжные медиа, в русскоязычном пространстве кровеносной системой книжного мира стали именно блоги, появившиеся совсем недавно. И читателям повезло, что именно в этот момент на сцену вышло новое поколение писателей, одним из которых стал как раз Алексей Поляринов.

Кстати, задолго до выхода первой книги, он был известен именно как блогер, правда в социальной сети совсем другой эпохи — «Живом Журнале». Многие читали его «Журнал об иностранной литературе». 24 июня 2013 года там появляется несколько первых постов сразу. Сразу пять из них — развернутые отзывы и размышления о книгах: о сцене расстрела в книге «Снег» Орхана Памука, о критике «американской мечты» в «Свободе» Джонатана Франзена, о том, как в «Чернее черного» Хилари Мантел «разбавляет сентиментальность едким сарказмом».

Перечитывая эти тексты, перемежающиеся с откликами на политические события, анекдотами и историями из жизни, понимаешь, как много выросло из этой лично-публичной творческой лаборатории. Привычка публично говорить о прочитанном, постоянная тренировка мысли и поиск точных формулировок — это будущий блестящий эссеист Алексей Поляринов, автор сборников «Почти два килограмма слов» и «Ночная смена».

Одно из ключевых понятий, с помощью которых он описывает процесс размышлений о тексте, — это реинжиниринг. Безусловно, Поляринову важно и непосредственное впечатление, и личный эмоциональный отклик, но если есть и то, и другое, он сразу начинает думать о том, как это работает, как и какими средствами это сделано. Так, например, роман здесь — удивительное изобретение, тонкий механизм, который нужно вскрыть, рассмотреть, разобрать на детали и попробовать собрать заново. Именно поэтому его эссе не грешат пространными описаниями, а читаются как дневник талантливого ученого, который делится с нами своими открытиями. Это — первая часть успеха.

Вторая — Поляринов создает текст с определенными целями, работает в конкретных условиях. Переводя на язык литературы: ни одна книга не существует в вакууме, она существует во множестве контекстов одновременно, некоторые из которых определяют ее значение для читателя, профессионального литературного сообщества, для общества в целом. Это может быть разговор о колониальности/деколониальности/постколониальности, это может быть развитие дискуссии вокруг феминизма или психотерапии, это могут быть многолетние споры об исторической памяти, тоталитаризме, природе зла.

Именно поэтому ключевым для современной русскоязычной литературы стало эссе «Культура и трагедия», вышедшее летом 2018 года в виде первого выпуска подкаста «Поляринов говорит». В нем Поляринов рассматривает реакции двух культур — американской и российской — на трагедии недавнего прошлого. Поляринов показывает, что в первой — реакция мгновенная, что обеспечивает возникновение там и тогда множества произведений, открывающих разговор о случившемся: журналистских лонгридов, фильмов художественных и документальных, наконец, романов и рассказов. На примере 11 сентября 2001 года можно сказать, что со временем многие из них станут частью истории, питательным слоем культуры, но разговор уже открыт, и некоторые, например роман «Жутко громко, запредельно близко» Фоера, останутся с нами. А вот в российской культуре мгновенная реакция почти табуирована, культуре дозволяется приступать к этой теме только спустя много лет, должно пройти время, нужна дистанция. Поляринов приводит более чем болезненный пример — трагедию в Бесланской школе, действительно шокировавшую всю страну. Прошло почти двадцать лет, но где же фильмы, где же книги? Не рискуем ли мы тогда вообще оставить трагические события недавнего прошлого без осмысления и проработки? В финале эссе Поляринов заключает:

Про наше поколение, миллениалов, про тех, кто моложе тридцати, сегодня много пишут. Пишут, что прогресс сделал нас инфантильными, что изменился быт, изменилось отношение ко времени как таковому. И главное — что мы боимся ответственности. Раньше я думал, что это такое преувеличение, что каждое новое поколение всегда подвергается подобной критике. Но пока я читал о Беслане и «Норд-Осте», я понял, что уже заканчиваются десятые годы, а мы еще даже не начали осваивать нулевые, ни я, ни мои сверстники, — мы ни черта не знаем о времени, в котором жили; оно не освоено, не осмыслено — у нас нет точек входа в это время.

И это, наверное, главный вывод, который я сделал, пока собирал данные для этого текста: взрослые — это мы, и, кроме нас самих, нам никто никогда ничего не объяснит.

Я не уверен, что так Поляриновым было задумано, но именно это эссе стало настоящим манифестом нового поколения русскоязычной литературы. То, какую дискуссию оно спровоцировало тогда, сейчас даже приблизительно не описать — после «Культуры и трагедии» ни одна книжная ярмарка не обходилась без круглого стола, где писатели, критики, блогеры, издатели задавались вопросом: как современная литература перестала быть современной и как ее сделать современной вновь? Сейчас моя память может изменить, но я вспоминаю десятые как время, затопленное историческими и фантастическими романами либо романами, где современность не играла функциональной роли — как в византийских иконах, где нет фона, нет пейзажа, нет погоды, а есть только вневременное золото вокруг фигур и зданий. Поляринов сформулировал запрос, который сгустился в воздухе: нам нужна подлинная литература, которая не будет игнорировать время, а, наоборот, вглядится в него. Так, всего несколько лет спустя современной русскоязычной литературой грезят издатели — только перед ярмаркой Non/fiction стало известно об открытии как минимум еще трех издательских программ, в дополнение ко множеству других, открывшихся за несколько предыдущих лет; появились школы литературного мастерства, ставящие во главу угла поиск языка, адекватного современности, и среди них самый яркий пример — Школа литературных практик, запущенная Евгенией Некрасовой, Оксаной Васякиной, Дарьей Серенко [внесена в реестр иноагентов] и Евгенией Вежлян; наконец, появились книги, десятки книг, из которых сейчас можно составить приличную библиотеку. И я считаю, что без эссе Поляринова этого бы не произошло.

Другая вещь, выросшая из ведения «Журнала об иностранной литературе», — переводческая карьера. Именно на просторах ЖЖ образовался переводческий дуэт Поляринов — Карпов. Дмитрий Хряпов, исследователь литературы и сотрудник книжного магазина «Все свободны», в своей статье подробно реконструировал путь «Бесконечной шутки» Дэвида Фостера Уоллеса, в том числе установил предположительную дату знакомства Поляринова и Карпова — 3 февраля 2014 года, когда Поляринов впервые оставил комментарий под постом Карпова. К тому моменту оба уже были увлечены Уоллесом, но работали над его текстами отдельно друг от друга. Но, как утверждает Хряпов, уже спустя год было ясно, что они ведут совместную работу. Спустя четыре года, к декабрьской ярмарке Non/fiction 2018, книга была выпущена издательством «Астрель».

Постфактум трудно представить у «Бесконечной шутки» других переводчиков. Поляринова, с его концепцией обратного инжиниринга, не мог не заинтересовать настолько сложный и совершенный романный механизм — для него эта громадная работа наверняка была настоящим приключением, от которого захватывало дух на каждой новой странице. Карпов — человек непубличный, но по списку текстов, с которыми он работал, вполне ясно, что он не случаен: Уильям Гибсон, Джозеф Макэлрой, Алан Мур — Карпову интересно переводить такие тексты, в которых есть сложная языковая задача. В интервью Андрею Мягкову для «Года литературы» Поляринов и Карпов подробно рассказали о процессе перевода: они переводили куски текста по отдельности, передавали друг другу, затем обсуждали, спорили, переделывали — и так по новому кругу. Здесь сложно не удивиться феномену соавторства — просто прикидывая, что это за объем работы и какой это невероятный марафон, понимаешь, что здесь нужно совпасть и характерами, и увлеченностью. Несмотря на то, что впоследствии Сергей Карпов ушел с головой в самостоятельную переводческую деятельность, а Поляринов больше времени стал уделять собственным романам и эссеистике, мы увидели еще несколько их работ — это «Муравечество», роман режиссера Чарли Кауфмана, и роман «Однажды в Голливуде» режиссера Квентина Тарантино.

Тем не менее за переводом этого культового романа, слывшего непереводимым, в режиме онлайн следили сначала десятки, а потом и сотни человек — интеллектуальная аудитория сосредотачивалась вокруг переводчиков. И, учитывая, что выход «Бесконечной шутки» постоянно откладывался, это сыграло на пользу Поляринову — читатели ловили каждое его слово о будущей книге, и тут, за несколько месяцев до, выходит его первый роман «Центр тяжести», он же ЦТ.

Впрочем, Поляринов здесь действует так же, как и мать одного из главных героев ЦТ, собравшаяся рожать детей в обратном порядке. Далеко не все знают, что в открытом доступе можно найти «нулевой» роман писателя — «Пейзаж с падением Икара», небольшой по объему, но очень выразительный. В его основе лежит авторское размышление об отношениях отца и сына на фоне протяженного разговора о связи искусства и жизни, правды и лжи, подлинности и фальши. Этот роман вошел в длинный список премии «Дебют», журнал «Дон» печатал из него отрывки, однако, судя по авторским высказываниям, Поляринов довольно быстро понял, что перерос его, — и сейчас относится к нему довольно критически. Читая его сейчас, можно заметить, что он немного угловат, прямолинеен для того Поляринова, которого мы знаем. Возможно, это был тот самый момент, когда оформилась внутренняя необходимость рассказывать истории, но еще не было языка, технологий и инструментов, чтобы то, как они были бы рассказаны, соответствовало желаемому уровню. Поляринов как бы оставил его в стороне — и пошел дальше.

В 2020 году в интервью для интернет-журнала издательства ЭКСМО Поляринов так охарактеризовал «Центр тяжести»:

Прекрасная переводчица Анастасия Завозова однажды написала про дебютные романы так: «Это когда писатель так боится, что больше его никогда не издадут, что начинает лихорадочно набивать свой роман всем, что хотел сказать. И вот в какой-то момент книжка становится похожей на чемодан, на котором лежит красный и взмокший автор, пытаясь силой воли утрамбовать туда все важные сюжеты и мысли, все сказанные и несказанные слова, все пятна, оттиски, отблески и промельки, которые торчат из этого романа-чемодана рукавами и штанинами».

Именно так выглядит и мой «Центр тяжести». Я пытался написать обо всем сразу, использовать все возможные приемы и жанры — отсюда и многослойность, и общий хаос внутри книги. Кое-где это меня подвело, сыграло против меня; где-то наоборот. С другой стороны, роман, как говорят читатели, получился очень душевным. По той же причине, наверное, я ни в чем себе не отказывал.

Авторы часто бывают резки в оценке своих произведений, особенно тех, что были написаны довольно давно и уже как будто не успевают за ними нынешними. Но летом 2018 года «Центр тяжести» опьянил читателей. С одной стороны, линия про постсоветское детство, девяностые и пропавшее озеро предлагала в общем-то непростой разговор о недавнем прошлом, о тех, кто был детьми в этом поколении, и о тех, кто был родителями. С другой, это был (и есть) острополитический роман — с системами слежения, преследованием журналистов, современным искусством и пожилым правителем, который никак не хочет уходить на покой. С третьей, роман на практике реализовывал те идеи, что сам Поляринов озвучивал в эссе «Культура и трагедия», так как в книге есть попытка действительно найти хоть какие-то причинно-следственные связи между тем, что происходило, и тем, что произошло. С четвертой, и это как раз о том, что говорил сам Поляринов, это был очень разнообразный текст, предлагавший целую палитру сюжетных и стилистических ходов и решений: тогда мы легко могли ожидать такое от зарубежной прозы, но в русскоязычной это было обескураживающе.

Но главное — там много, много жизни. Или, как говорит сам Поляринов, электричества:

Если говорить о языке, то ты пишешь какой-то текст, а потом переставляешь слова до тех пор, пока через них не пойдет ток, ощущение в спинном мозге, в затылке — как предустановленная программа.

Это очень франкенштейновская штука, очень мэри-шеллиевская. Я это именно так вижу. Ты воруешь электричество у больших писателей, когда ты молод. Тебе нужно оживить текст, а своего электричества мало, ты батарейка, ты электрощиток в однокомнатной квартире. А вот там есть Толстой и есть Уоллес, которые один — атомная электростанция, другой — ГЭС, и ты можешь подойти, подключиться и тихонечко утащить. То, что ты утащишь, запитает тебя, все будут видеть, что подсвечено будет другим, не твоим светом, но при этом это будет клево. А потом чем больше ты растешь, тем больше энергии собственной у тебя накапливается, чем больше у тебя опыта, тем лучше ты понимаешь, как электричество вырабатывается внутри тебя. Постепенно происходит такая замена, во всяком случае я так вижу. В каждом следующем тексте — чуть-чуть больше тебя и чуть-чуть меньше ворованного электричества.

(Из интервью журналу Esquire.)

Ксения Лурье в рецензии на «Горьком» отметила юмор героев Поляринова:

Искренний и чуткий юмор из детства превращается в сдавленный, нервный смех, когда герои вдруг понимают, что живут в антиутопии, что в них внедряют чипы, за их передвижениями следят и что в любой момент за ними могут прийти.

Василий Владимирский в рецензии для журнала «Знамя» раскрывал смысл метафор ЦТ:

Поиск третьего пруда в романе — метафора самоопределения отрока Петро, поиска себя в жизни, выявление своего места во вселенной. И в конечном счете — прояснение загадки рождения Петро. Центр тяжести, упомянутый в заглавии романа, — это и есть сердцевина жизни, к которой шаг за шагом идет герой. Он разгадывает окружающий мир и самого себя.

А в книжных блогах на роман взмыла настоящая буря отзывов. За короткое время Поляринов, который считал публичность частью своей работы, стал звездой книжного мира, гостем подкастов и желанным героем для интервью. В ноябре 2018 года Евгения Власенко приглашает его сняться в выпуске своего ютьюб-шоу «Pitstop с Книгагид». Съемка происходит на парковке — Евгения подчеркивает, что когда-то, задолго до того, как стать звездами мировой литературы, именно на парковке встретились Джонатан Франзен и Дэвид Фостер Уоллес, разговорившись и подружившись на всю жизнь. Евгения так завершает подводку:

Не знаю, напишу ли я когда-нибудь что-нибудь, но я уверена, что твои произведения, и текущие и будущие, станут лучшими текстами.

Итого к концу 2018 года у Поляринова напечатаны дебютный роман, перевод культового романа, выполненный совместно с Сергеем Карповым, и небольшой сборник эссе. Перед нами уже был сформировавшийся автор — с тремя замечательными книгами, скромный, но не стесняющийся публичности, при этом не заигрывающий с публикой, активный читатель и автор блога с очень лояльной аудиторией, которая прислушивалась к каждому его книжному совету, и, last but not least, с набором ценностей, которые он четко декларировал в рамках публичной рефлексии.

На мой вопрос, как поменялась его жизнь к тому моменту, он ответил так:

Я не чувствую, что моя жизнь изменилась. Я могу представить, что в России есть три-пять тысяч человек, которые меня точно знают и читали, может, даже больше. Опять же «Центр тяжести» — дебютная книжка, со своими багами дебюта, какая-то критика на нее особо не откликнулась, и меня полюбили, в сущности, соцсети, в частности Инстаграм [продукт компании Meta, признанной экстремистской на территории РФ], за что я страшно благодарен всем инстаграм-блогерам, которые до сих пор продолжают что-то вывешивать и писать. Моя книжка взлетела исключительно благодаря интернету. Если бы я ее напечатал в 2009-м, я бы не продал даже тысячу, наверное.

<…>

Раньше я писал как бы в пустоту, был даже страх: вот допишешь ты роман, и что дальше? Теперь этого страха нет, я точно знаю, что книга будет напечатана. Это, конечно же, освобождает.

К этому моменту Поляринов закончил трудиться над дизайном аквариумов — эту работу он любил и тепло вспоминает о ней и поныне, — и перешел работать в частную компанию сценаристом. И уже заканчивал второй роман — «Риф».

Есть простой закон в книжном мире. По общему правилу публика и критика щедры на похвалу дебютанту — и очень строги ко второму роману. От дебютанта не ждут практически ничего, на второй роман проецируют свои самые высокие ожидания. Так что пережить выход второго романа бывает гораздо тяжелее, чем первого.

Поляринов так описывал рождение сюжета «Рифа» в интервью интернет-журналу издательства ЭКСМО:

В послесловии к книге я рассказываю немного о случае, после которого начал делать первые наброски. Я много лет наблюдал за сложными отношениями моих мамы и тети с их матерью, моей бабушкой. И мне всегда было странно видеть их конфликты, часто случавшиеся из-за вещей, которых я просто не понимал. И я хотел написать об этом, отсюда и возникла эта «мысль семейная».

А потом, где-то в 2016 году, я прочел статью о Наполеоне Шиньоне, опальном американском антропологе, и две эти идеи как-то сами собой сошлись у меня в голове. Я придумал героиню, которая работает сценаристкой и пытается адаптировать для экрана мемуары опального антрополога. По моей изначальной задумке, она должна была начать копать под него и выяснить, что он лидер секты. В итоге от этой идеи почти ничего не осталось, но сама тема сект меня зацепила, и я подумал, что сектантство — это отличная метафора для очень многих вещей: от насилия в семье до государственного террора.

Когда берешь в руки экземпляр «Рифа», практически сразу видишь, как долго и кропотливо автор работал над ним. Если в случае с ЦТ Поляринов, как молодой автор, на радости полностью доверился издательству, то здесь он старался внимательно контролировать весь процесс вместе со своей агенткой. Обложка, над которой работал сам Ник Теплов, легенда интеллектуального книжного дизайна, сразу обращает на себя внимание — она совсем не похожа на те, что тогда выпускало издательство ЭКСМО. Бескрайняя снежная равнина в несколько слоев, где трудно различить границу между небом и землей, верхом и низом, трудно сказать — идет ли снежная буря прямо сейчас, или перед нами оптический эффект из-за очень сильного мороза. И, конечно, оленьи рога и черные пузырьки, которые немного намекают нам на сюжетные линии. Голубой и синий, белый и серый, капля черного — выразительно и минималистично, сразу вспоминаются слова Поляринова о пустоте, которая очень важна в тексте:

Пустота — это пространство. А пространство я воспринимаю как возможность дышать. Пустыня — не место, где ничего нет; пустыня — место, где ты можешь дышать бесконечно.

Снежная пустыня. Очень холодный воздух.

Выход «Рифа» был еще и знаковым событием для собственно книжной индустрии. Рынок очевидно менялся, аудитории дробились и становились более взыскательными, появлялась мода на современную русскоязычную литературу. Где-то за полгода до выхода «Рифа» я разговаривал с сотрудницей ЭКСМО, которая рассказывала, что в издательстве понимают: нужно реагировать на перемены и искать новую эстетику, новые способы разговора с читателем. Она показала мне наметки по будущему импринту издательства, название для которого обсуждали очень долго, но остановились на слове Inspiria. Несколько внутренних серий с цветовой дифференциацией, лучшие переводчики и хорошая редактура, разработка и презентация дополнительного контента к книге сразу же во время релиза — было видно, как ЭКСМО хочет порвать с имиджем «фабричного» издательства, улучшить свою репутацию и сгладить нехватку пиара. Оранжевый цвет предназначался для серии «Loft», где к выходу намечались лауреаты самых престижных зарубежных премий и авторы интеллектуального сегмента, в том числе русскоязычные. Первой книгой «Inspiria. Loft» в издательстве единодушно запланировали новый роман Поляринова, ведь его первый роман неожиданно для них самих стал бестселлером — без особых усилий продал и первый тираж, и первую допечатку, и вторую, да еще и звучал в тех блогах и СМИ, которые обычно очень прохладно относились к ЭКСМО. Такой знаковый релиз и большой стартовый тираж как будто были и признанием, и извинением одновременно — и это было справедливо. Это была победа автора, который настоял на своем.

Итак, в сентябре 2020 года читатели, оправившись от локдауна и еще не зная о наступающей второй волне ковида, ринулись за новой книжкой. Что они там нашли?

Прежде всего это истории трех женщин, каждая из которых в определенный момент жизни оказалась в замкнутом сообществе разной степени токсичности, от неприветливого северного города до жутковатой тоталитарной секты. Это очень сухой, аккуратный текст, очень внимательный к деталям, очень скупой на средства выразительности — отчего, как только какое-нибудь из них проявляется (к примеру, буквализованная метафора, встроенная легенда или путешествие по сознанию героини), оно производит тройной, четверной эффект — и это особенно остро начинаешь чувствовать, подбираясь к финалу. Именно благодаря этому авторское размышление о природе тоталитарности, пропаганды, одурманивания, влияния всего этого на частного человека, его сознание и семейную жизнь прозвучало очень ярко.

Евгения Власенко так писала о романе в сентябре 2020-го, сразу после его выхода:

В новом романе Поляринова одни герои сбрасывают рога, чтобы избавиться от воспоминаний, другие — по крупицам собирают прошлое, чтобы выбраться из забвения. И на этой разности подходов к памяти — как к ресурсу и как оружию — не важно, память ли это отдельного человека или целого народа, построено авторское высказывание. В «Рифе» совсем другой, повзрослевший Поляринов: немногословный, точный, пронзительный. При этом все тот же любопытный исследователь культуры, адепт современного искусства и мастерский рассказчик.

Литературный критик Галина Юзефович, большая поклонница эссеистики Поляринова, была строга к «Рифу», но завершила рецензию следующими словами:

В конце концов, на фоне множества очевидно естественных, природных и при этом столь же очевидно нечитаемых русских книг «Риф» выглядит чужеродно и уже хотя бы в силу этого интересно и привлекательно. А его суховатая искусственность оказывается свойством, практически не нуждающимся в читательском снисхождении, — скорее оригинальной особенностью, чем собственно дефектом.

Арсений Гаврицков в рецензии для портала «Горький»:

С новым романом Поляринова в какой-то момент случилось то, чего боялась Мердок: он получился слишком правильным, слишком рациональным. При этом лучший эпизод «Рифа» словно родившаяся в голове Чарли Кауфмана сцена бессознательного трипа Ли в самом конце романа, ее пребывание в лимбе между сном и явью. Это максимально нетипичный, чарующе странный Поляринов — такого не было ни в «Центре тяжести», ни на одной другой странице «Рифа». От замысла до исполнения эта часть романа — одно громкое восторженное «вау», которое следует за несколькими секундами ошеломленного молчания.

И это только несколько примеров. Разумеется, не все были довольны романом — но прочитали его тогда, кажется, все. У Поляринова берут несколько десятков интервью «Прочтение», «Мастридер», Полина Парс (список можно продолжать долго), книга была на предзаказе в «Подписных изданиях» и оказалась в топе «Фаланстера». Поляринов был самым желанным гостем на книжных фестивалях в Архангельске, Благовещенске, Красноярске, Москве, он был хедлайнером «Южного фестиваля» в Краснодаре и почетным гостем на открытии «Библиотеки партнерского материала» в Нижнем Новгороде.

У книги сложилась неплохая премиальная судьба — книга была номинирована на «Национальный бестселлер», вошла в короткие списки премий «ФИКШН35», «Большая книга», «НОС».

Поляринов — на пике популярности.

Об итогах «Большой книги» стало известно 9 декабря 2021 года.

Финальные дебаты премии «НОС» прошли 4 февраля 2022 года.

Жюри премии «ФИКШН35» определило короткий список 20 февраля 2022 года. И так и не собралось, чтобы определить победителя.

А еще — 14 февраля уехала в типографию новая книга Поляринова, второй сборник эссе — «Ночная смена».

Но 24 февраля 2022 года изменило все. За несколько считаных дней Поляринов покинул Россию.

В недавнем интервью медиа Paper Kartuli он рассказал о том, как оказался в Грузии, а по поводу своих чувств сказал следующее:

Только в последнее время я стал осознавать, что 2023 год ушиб [нас] каким-то особенным образом. В 2022-м ты лишь начинал дрейфовать на отколовшемся куске ледника и смирялся с этим, потому что была надежда, что рано или поздно его прибьет куда-то: «Ну вот пока так, путь плывет, посмотрим куда».

2023 год переформатировал это: ты начинаешь понимать, что ледник может никуда и никогда не прибить. И твое ожидание может закончиться ничем. Эта мысль меня только настигла. Я еще ее до конца не продумал, но метафора ледника меня пугает, и я пока не знаю, что с ней делать.

Сейчас Поляринов редко выступает публично, почти не рассказывает о том, что он делает, — только реагирует на те события, на которые, очевидно, не может не реагировать. Зная его романы, эссе, перечитывая его интервью, переслушивая его подкасты, понимаешь, что писатель-гуманист, всегда выступающий за человека и против авторитарного и тоталитарного типов мышления, не мог поступить иначе — сохранить свой язык, свои принципы, для него важнее всего. В интервью Esquire, которое я уже упоминал выше, Поляринов так ответил на вопрос, почему он пишет:

Я в принципе жизни боюсь. Это наша сквозная тема разговоров с друзьями, с семьей, что меня почти все пугает в жизни. Я пугливый и нервный человек. Это как раз одна из причин, по которой я пишу. Ты контролируешь мир, когда ты пишешь. Мой страх перед миром и моя политизированность связаны с ощущением полного отсутствия контроля над тем, что происходит. Оно постоянно нервирует, постоянно над тобой.

Но когда я читаю, когда я пишу, у меня возникает состояние внутреннего контроля. Это действительно нечто вроде медитации.

Судя по всему, для Поляринова отдать свой язык — значит отдать контроль над собственной жизнью, собственной судьбой. И этого он позволить себе не смог.

При этом Поляринов не теряет связи со своей аудиторией. В феврале 2023 года в издательстве «Альпина.Проза» вышло переиздание «Центра тяжести» с новой обложкой и авторским предисловием. Там он пишет:

Первый черновик «Центра тяжести» я закончил в самом конце 2016 года. Это была книга о молодых людях, которые пытаются, по выражению одного из героев, «[выстроить] вокруг родных капсулу разумного, безопасного мира», но ничего не выходит — стенки капсулы истончаются, а в конце — спойлер! — герои терпят крах и бегут из страны.

Прошло пять лет с момента выхода книги, и вот я пишу предисловие к переизданию, Россия в изоляции, я за границей и не знаю, смогу ли когда-то вернуться, и, хотя сам я в безопасности, мне тем не менее приходится тщательно подбирать слова, чтобы не навредить оставшимся на родине моим редакторам, агенту и издателю.

И дальше:

Теперь, глядя на «Центр тяжести» спустя пять лет после его завершения, спустя десяток исторических событий, последствия которых нам всем теперь придется разгребать, я думаю, что могу дать молодым авторам один совет: больше доверять интуиции и не бояться идей, которые кажутся вам безумными или чернушными. Мой опыт показывает, что в России именно безумные идеи имеют свойство воплощаться в жизнь — как правило, только они, увы, и воплощаются.

Сейчас, насколько мне известно, Алексей Поляринов завершил работу над своим третьим романом, связанным, судя по интервью Paper Kartuli, с ростовским периодом жизни Поляринова. Возможно, в не столь отдаленном будущем мы сможем его прочесть.

Надеюсь, он полон самых безумных идей.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Нет.

Когда вам пишется легче всего?

Легче всего когда пишется. Но такое бывает крайне редко.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Привет, я Алексей. Приятно познакомиться.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Только на нее и должна.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да. Чем больше сочувствую персонажу, тем более жестоким по отношению к нему стараюсь быть.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Мои, наверно.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

«Сомнение», «Зубчатые колеса», «Вальдшнеп», да в целом любой рассказ Акутагавы.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

В попугаях (в смысле — в подражателях).

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Чистил бы аквариумы, наверно. Больше я ничего не умею.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Пусть будет мое эссе про морг из «Ночной смены».

За кем из коллег по письму вы следите?

Стараюсь следить за всеми. Мне кажется, писатель должен читать живых коллег в том числе, чтобы понимать ландшафт, в котором он существует.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Автор всегда мертв, по-настоящему живые люди книжек не пишут. Им есть чем заняться.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Загранпаспорт.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Конечно, но я не верю, что так будет.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Честно говоря, терпеть не могу этот вопрос и обычно просто игнорирую его.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Да. Киану Ривз.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Никогда не перечитывай написанное, отправляй как есть. Завали личку других писателей своими рукописями и просьбами их пристроить. Это именно так работает. Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Каждый день это новая песня. Сегодня — Reckoner by Radiohead.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Долго думал, как бы так пооригинальнее выпендриться, но понял, что пусть будет просто вкус лакрицы. Отличная вещь, но сильно на любителя.

Литература лучше, чем секс?

Сон. Сон лучше — и секса, и литературы.

ТЕСТОВОЕ УСТРОЙСТВО ДЛЯ СИСТЕМЫ УДЕРЖАНИЯ ПАССАЖИРОВ

По утрам Полину ела тоска.

Приятного аппетита, говорила Полина, едва проснувшись.

У самой Полины аппетита не было, но она была рада, что хотя бы тоска питается хорошо.

От нее, от тоски, Полина пряталась на работе.

Ездила в университет, бубнила заученные за годы лекции, не глядя на студентов, на автомате, как машина.

По выходным Полина навещала Ваню. Ваня лежал в клинике, в искусственной коме, на экспериментальном лечении. Это началось полгода назад. Или, может, раньше, но примерно тогда они заметили первые симптомы. Сначала испортилось зрение, но он не придал значения. Сказал, мол, слишком много в экран пялюсь, надо гимнастику для глаз делать. Потом начались проблемы со слухом, что было очень огорчительно, он постоянно все переспрашивал: а? чего? ты что-то сказала? повтори, пожалуйста.

Полина страшно бесилась и шутила про слуховой аппарат, а теперь жалела, конечно.

Были и другие симптомы: он мог забыть, какую серию любимого сериала посмотрел вчера, и смотрел ее заново, как в первый раз. Полина удивлялась: ты же вчера то же самое смотрел, ты чего? А он хлопал глазами и спрашивал: да? А потом смеялся еще: так даже лучше, классная серия. И шутил, мол, люди постоянно говорят: вот бы стереть себе память и прочитать/посмотреть что-то любимое еще раз, а у меня такое почти каждый день!

В конце февраля ей позвонила соседка и испуганным голосом сообщила, что Ваню привезли в больницу, его чуть не сбил автобус. Ваня стоял на проезжей части прямо посреди дороги и не мог вспомнить, как тут оказался, не помнил, куда и откуда шел. Провалы случались все чаще, иногда он не узнавал друзей, забывал имена, даже свое собственное. Врач смотрел на анализы и грустно вздыхал. Дегенерация мозговых тканей, прогноз не очень хороший.

Полина смотрела, как Ваня сидит на больничной койке и пластиковой ложкой ест желе из небольшого больничного контейнера, ей было больно и жалко его. Хотелось обнять, прижать к себе, защитить этого большого доброго увальня. Он ловил ее взгляд, улыбался ей. Говорил:

— Тебя я всегда узнаю. Тебя не забуду.

Потом, уже в марте, позвонил врач, предложил «обсудить перспективы». Перспективы были нерадужные: есть, конечно, таблетки, они замедлят процесс, но ключевое слово «замедлят». Об излечении речи не идет.

По тону врача Полина догадалась, что есть еще какой-то вариант. Врач говорил так, словно нарезал круги вокруг темы, которой боялся коснуться, и надеялся, что Полина сама укажет на эту пустоту в его речи, на пустоту, которую он выразительно пытается обходить.

— А если не таблетки, тогда что? — спросила она, и врач с благодарностью выдохнул, радостный, что теперь может свободно перейти именно к этой теме.

— Есть еще один вариант. Экспериментальное лечение. Протезирование памяти. Вы, наверно, слышали?

Полина покачала головой, и врач объяснил. Достал буклет с картинками, на которых было несколько снимков мозга и какие-то волны, идущие от одного мозга к другому.

— Китайские ученые в последнее время достигли на этом поприще больших успехов. Множество удачных кейсов.

— И в чем заключается это… эм… протезирование.

— Как бы вам объяснить. Специалисты выявляют слабые участки памяти у пациента и заменяют их.

Врач рассказывал о достижениях китайской науки, и Полина снова ощутила пустоту в его речи: он наворачивал круги вокруг неприятного признания, и это ужасно раздражало.

— Господи, да скажите вы как есть, — устало перебила она.

Врач вздрогнул, запнулся и, прочистив горло, наконец произнес:

— Для лечения необходимо изготовить протез. Для этого необходимо участие партнера. Человека, который лучше всех знает пациента. Делит с ним общие воспоминания.

— Окей. Что от меня требуется?

Врач сжал губы, словно набирался смелости сказать то, что необходимо. Повернул к ней буклет с двумя изображениями мозга и цепочки между ними.

— Всего этапов три. Первый — извлечение поврежденного фрагмента из мозга пациента. Второй — внедрение фрагмента в мозг донора. Третий — обратная пересадка исправленного фрагмента от донора пациенту.

Полина сразу все поняла, но еще какое-то время сидела молча, пыталась осмыслить.

— То есть, чтобы помочь Ване, надо вскрыть череп мне?

Врач нервно рассмеялся:

— Господи боже, нет, конечно. Мы же не в девятнадцатом веке! Операция абсолютно безболезненная, все делается за десять минут через глазной нерв. Даже анестезия не нужна. Ну, только по желанию.

— И мой мозг нужен вам, чтобы изготовить протез? Как это работает вообще?

— Ваш мозг — здоровый мозг — сам изготовит протез. В этом вся суть. Мозг Ивана Романовича сейчас не способен корректно хранить воспоминания. Мы отсканируем ваши голос и лицо, перекодируем их в сигналы и пошлем в мозг Ивану Романовичу, затем извлечем из него звенья, которые реагируют именно на вас, и пересадим их вам. Ваш мозг укрепит эти звенья, они обрастут новым веществом памяти, потом мы пересадим их обратно, и… — Врач запнулся. — С большой вероятностью это остановит процесс деградации. Вы двадцать лет в браке, так что прогноз очень хороший.

Она взяла время — подумать. Весь следующий день ходила как в тумане, пила успокоительные, злилась, тихо ругалась в пустой квартире сама с собой.

Какое право вы имеете? Какое, а? Какое право вы имеете ставить меня перед таким выбором? Я же просто не могу отказаться. А если я не готова? Разве можно требовать от человека таких жертв?

А может, кого-то еще попросить? Может, найти другого… добровольца? Разве так уж необходимо, чтобы именно я?..

Но в инструкции, которую дал ей врач, было четко написано: да, необходимо. Протез должен быть изготовлен в мозгу кого-то, с кем пациент делит быт и общие воспоминания. Только тогда протез будет достаточно прочным и переживет третью фазу — обратную пересадку. Собственно протезирование.

Первые дни после операции Полина постоянно чувствовала тошноту и головокружение. Хотя врач уверял, что все пройдет очень быстро. Но ничего не проходило, и врач прописывал какие-то нейролептики, просил поменьше волноваться:

— Это нервное. Вы, главное, не накручивайте себя!

Ее голова ощущалась теперь как тесная клетка, где жили сразу две большие птицы, и ни одна из них не могла нормально расправить крылья. Иногда, шагая по улице домой, Полина вдруг вспоминала запахи или мысли, которых никогда не чувствовала и не думала, и она ловила себя на том, что это Ванина поврежденная память прорастает в ее голове.

— Это называется «артефакты». Нормальный процесс, — объяснял врач, — это даже хорошо. Обычно это говорит о том, что воспоминание прижилось и ваш мозг уже наращивает вокруг него новые ткани памяти.

Ваню тем временем ввели в кому. Поговорить с ним не было никакой возможности, она могла только зайти посмотреть на него, беспомощного, спящего, обмотанного шлангами, проводами и датчиками.

Ей казалось, что пересадка памяти должна как-то сблизить их, теперь часть его личности застряла где-то в ее извилинах, но на деле выходило наоборот — Полина чувствовала отторжение, чуждость всего происходящего. Дома, проснувшись утром, она накидывала кимоно, вспоминала, что это Ванин подарок, и словно видела себя со стороны, его глазами. Видела себя со спины, словно одновременно сидела на краю кровати и лежала в ней на Ваниной половине. Пару раз, заходя в помещения, где они вместе бывали, она замирала, хваталась за дверной косяк — предметы двоились. Но это был не оптический эффект, двоилось не в глазах.

Каждый вечер она компульсивно читала все, что могла нагуглить о протезировании. Больше всего ее поразила статья о китаянке: она вынашивала память мужа и стала видеть ужасные образы: пятна крови, которые он стирает с пола, ножи, пилы, дверь в подвал. Оказалось, муж был серийным убийцей и при выращивании протеза его главный секрет, самые жестокие картинки из его глазных нервов, так сказать, протекли в ее воспоминания. Именно так называли этот феномен авторы технологии: «протечка».

— Не переживайте, — успокаивал врач, — это была старая прошивка. В новом софте мы исключили любые возможности протечек. Теперь носитель получает только общие воспоминания. Вы не увидите ничего, гм, лишнего, это исключено.

Ну спасибо, успокоили.

По утрам она смотрела на себя в зеркало, и лицо казалось ей непривычным, странным. Иногда она не могла вспомнить, как выглядит.

— Это и есть артефакты памяти вашего мужа. Вам нужно достроить их. Почаще смотрите в зеркало. Ваша главная задача сейчас сделать так, чтобы ваше лицо снова стало привычным, запомнить себя заново. Это сделает протез достаточно прочным, чтобы муж вас не забыл.

Каждый день перед зеркалом она вглядывалась в себя, изучала черты, трогала лоб, проводила пальцами по горбинке на носу. Затем смотрела на их совместную фотографию на столе.

Ежедневное упражнение помогало не только в создании протеза, оно заставило ее перебрать всю их семейную жизнь. Примерно так перебирают старый хлам из кладовки и находят фотоальбомы, о которых и думать забыли. В инструкции от врача было сказано, что раздражение — нормальная реакция на пересаженные фрагменты памяти, но Полина не чувствовала раздражения, она чувствовала кое-что другое — то, что было, кажется, гораздо хуже — разочарование. И, занимаясь пересборкой их семейной жизни, она все чаще замечала в ней пустоты и залезала глубже и дальше. Однажды вечером во время очередного сеанса перед зеркалом она вдруг осознала, что пустоты и забытые места в памяти мужа — это не результат болезни, чаще всего это просто его характер. Полина перебирала звенья пересаженной памяти и нарвалась на неприятное откровение: она — ее образ, ее лицо, ее голос — в его воспоминаниях была как будто причиной всех его неудач и в том, что их жизнь не сложилась, Ваня, похоже, винил ее и только ее. Как будто если бы ее не было, он бы всего добился. Вторым неприятным откровением было то, что она сама словно бы страдала от потерь и забыла многое из того, что вообще-то забывать нельзя. Теперь она проматывала прошлое и останавливалась на сценах, которых совершенно не помнила: вот они сидят на кухне, и он, мертвецки пьяный, спрашивает: «Че лыбишься? Смешно тебе, да?» Таких сцен было много, и она сама стерла их из своего «альбома», потому что…

Она кружила вокруг ответа и не могла решиться произнести его вслух.

— Скажите, а можно все отменить?

Врач смотрел на нее, с трудом скрывая раздражение.

— Слушайте. — Он снял очки, зажмурился, потер переносицу большим и указательным пальцами. — Осталось совсем чуть-чуть. Я понимаю, тяжело. Но протез почти готов. Всего пару дней. Мы не можем отменить все сейчас.

— Почему?

— Во-первых, вам придется платить неустойку. Операция не бесплатна, она очень-очень дорогая, и ее оплатила компания, а вы подписали договор. Кроме того, если откажетесь, тогда что? Ваш муж все так же будет болен и забудет вас. Вы этого хотите?

Этого ли я хочу? Хороший вопрос.

Полина работала над протезом, результаты были не очень: казалось, становится только хуже. Ее задачей было восстанавливать утраченные участки, на деле же выходило наоборот. Теперь в стоп-кадрах их совместной жизни у Вани не было лица, и самого Вани не было. Вместо мужа с ней разговаривал, держал ее за руку, признавался в любви какой-то манекен, угловатый, похожий на те, что на краш-тестах сажают в автомобили, чтобы вмазать их в стену на полной скорости и затем оценить повреждения. Мозг Полины словно бы отказывался сохранять Ванины черты. Она смотрела на его фотографию и узнавала лицо, но стоило отвести взгляд, убрать фотографию — место Вани вновь занимал манекен для краш-тестов, без рта и с двумя черными кружками вместо глаз. Она часто думала о том, почему так происходит: допустим, у каждого из нас в голове есть отдельный кабинет, в котором сохраняются все наши воспоминания, и с ее кабинетом, думала она, что-то случилось — пожар или потоп. Возможно, это не Ваня болен, это она больна, и это ей, а не ему теперь нужен, необходим протез, ведь это ее воспоминания на самом деле пришли в негодность. Или, возможно, некая полиция памяти провела обыск, извлекла из чертогов разума все важные видеозаписи, связанные с Ваней, и заменила их другими — на этих других записях вместо сцен своей жизни Полина видела что-то похожее на следственные эксперименты, где незнакомые ей люди воспроизводили события ее прошлого со слов случайных свидетелей, понятых.

Но отказаться уже было нельзя. Протез прорастал в ее голове, она работала над ним каждый день. Она вспоминала.

Они начали встречаться еще на втором курсе. После пар шли в «Макдак». Ваня заказывал картошку фри, они садились есть на улице, и его окружали воробьи, он был как Белоснежка в мультике, улыбался, довольный, и кормил их с рук.

— Воро-о-обушки мои, — приговаривал он.

— Ты и сам как воробушек, — говорила Полина, и так это прозвище за ним и закрепилось и очень ему шло. По крайней мере, в первые годы их совместной жизни. Тогда, в юности, она что-то в нем разглядела, что-то в нем было такое простое и неброское. Он был умным, симпатичным и застенчивым парнем. Он был порядочным, а под Ростовом в те времена порядочность мужчины — или в его случае юноши — была большим конкурентным преимуществом. Ваня был первым парнем в ее жизни, который не курил, не напивался, не торчал, не набивал бандитских татуировок, не распускал руки, не повышал голос, не отпускал сальных шуток, не ввязывался в драки, не крал, не убивал, не мучил животных, не стоял на учете у ментов, не прогуливал школу, не вылетал из института, не коллекционировал холодное оружие, не увлекался боксом или борьбой, не разговаривал с набитым ртом, не грубил старшим. Он был порядочным — а порядочность в той среде, где она выросла, была аномалией. И именно это тогда, в юности, и привлекло Полину. Одной порядочности было достаточно, чтобы выйти за него. Но это было тогда. А теперь — что? Прошло двадцать лет, и вот, заглянув в Ванину голову (точнее, заимев его в своей голове), она обнаружила там огромные пространства обиды.

Она вспомнила, как Ваня впервые пригласил ее домой, познакомил с родителями. На следующий день после пар он ждал ее с букетом лилий у входа в универ. Сообщил, что мама ее одобрила. Полина тогда не придала значения этим словам, а зря, потому что далее стало ясно, что одобрение матери — важнейший механизм Ваниного мироздания. Особенно тяжело было, когда готовились к свадьбе: Полина быстро сообразила, что делать, взяла на себя всю подготовку и полностью, еще на ранней стадии, отрезала Ванину мать, Веру Михайловну, от всех связанных с церемонией хлопот. Как только Ваня заикался о маме, Полина гладила его по руке и максимально добрым и ласковым тоном говорила: не надо беспокоить маму, еще не хватало валить на нее наши заботы.

На свадьбе Вера Михайловна ходила с напряженным лицом и всякий раз пыталась влезть, посоветовать что-то организаторам, ворчала на официантов, но те лишь улыбались и кивали — Полина дала им всем строгую инструкцию игнорировать женщину в лиловом.

Во время застолья Вера Михайловна иногда искоса, щурясь смотрела на Полину, словно не могла поверить, что в мире нашлась женщина, переигравшая ее в позиционной свадебной войне. Рядом с Верой Михайловной сидел страшно довольный муж, отец Вани, Роман Петрович, и смотрел на Полину с восхищением. В тот вечер даже он набрался смелости и дал отпор жене. Всякий раз, когда он подливал себе водки и Вера Михайловна с возгласом «ну куда ты опять!» тянулась, чтобы отобрать рюмку, он перехватывал ее руку, опрокидывал в себя водку и тут же целовал жену прямо в губы. Она отбивалась, кричала «ну что ты за дурак такой, а!», но было видно, что ей приятно.

Первый год совместной с Ваней жизни был тяжелым — мать всюду совала свой нос, и Ваня страшно обижался, когда Полина просила его с ней на эту тему поговорить. И без того кроткий и застенчивый, с мамой Ваня становился и вовсе ручным. Полина огромные силы тратила только на то, чтобы защитить свой быт от постоянных набегов Веры Михайловны.

Поэтому, едва узнав, что беременна, Полина быстро сообразила: надо срочно переезжать, как можно дальше, потому что…

Много лет она обходила комнату с именем сына стороной, но сейчас, когда в ее сознании застряли осколки сознания мужа, случилось именно то, чего она так боялась — протечка: подавленные воспоминания об Илюше снова преследовали ее по ночам.

Она вспоминала Илюшину любовь к словам. Точнее, чувствительность. Илюша никогда не принимал слова на веру, всегда пытался разобраться в их сути, в том, что они означают.

— Он сын филолога, — говорил Ваня, — конечно, он любит слова.

Например, они вместе — она и Илюша — ходили на птичий рынок, за кормом для рыб.

— Птичий, птичий, птичий, — повторял сын, словно катал слово во рту, пытался его распробовать. — Почему он «птичий», если тут рыбы?

— Птиц тут тоже продают, вон там, — говорила Полина и, помолчав, добавляла: — А вообще ты прав, конечно. Имена — странная штука. На блошином рынке ведь тоже не блох продают.

На «птичку» они ездили за пупками. Пупками называли кормовых рыбок — маленьких, тусклых, медлительных. Их специально выращивали на корм другим рыбам — ярким, красивым, хищным.

Пупки Полине были нужны, чтобы кормить живущую в аквариуме на кафедре крылатку, pterois volitans, морскую хищную рыбу по кличке Вельзевул. Аквариум на кафедре появился из-за развода профессора Демченко. Жена выгнала его из дома, и он «на время, пока не найдет постоянную квартиру», перевез свой аквариум в преподавательскую. В феврале Демченко подхватил грипп и внезапно умер от осложнений. Вельзевул стал сиротой, никто толком не знал, что с ним делать. Один из преподавателей предложил просто выставить аквариум на «Авито», отдать в хорошие руки, потому что — ну а кто за ним ухаживать будет? Коллеги собрали круглый стол и поделили обязанности. Сложнее всего, конечно, было с кормлением. Чтобы кормить крылатку, необходимо как минимум раз в неделю таскаться на птичий рынок за пупками — желающих было немного; решили тянуть спички, короткая досталась Полине.

И теперь, в дополнение к основной работе, она по субботам ездила на «птичку» за пупками. Илюша вызывался ехать с ней, он обожал птичий рынок.

Процесс кормления напоминал ритуал. Илюша смотрел в ведро, выбирал пупка, Полина ловила его сачком и бросала в аквариум. Крылатка кидалась к добыче, тут же глотала, и пузо ее раздувалось.

— Пупок, пупок, пупок, — бормотал Илюша. — Какое странное слово. Оно значит совсем не то, что значит.

Однажды утром Полина пришла на кафедру, а Вельзевул был мертв — рыба плавала кверху пузом, вода в аквариуме помутнела. Полина быстро поняла, что случилось: ночью вырубило электричество, компрессор встал, Вельзевул задохнулся без аэрации.

Сложнее всего было сказать об этом сыну. Она тянула до субботы и, когда пришло время ехать на птичий рынок за пупками, все еще обдумывала перспективу встать пораньше и метнуться в ближайший аквариумный салон — или на ту же «птичку» — и поискать крылатку такого же размера, похожую на Вельзевула. Ей почему-то было страшно от перспективы рассказать сыну о смерти. Пусть даже о смерти дурацкой рыбы, которая и домашним животным не была в полном смысле. Но Полина знала, что сын любил рыбу, и потому всерьез до последней секунды обдумывала вариант с подменой.

В итоге все же сказала ему — без подробностей: ей казалось, что, если Илюша узнает, как именно умер Вельзевул, будет только хуже. Сын принял новость стоически. Расстроился, но не плакал. Несколько минут грустно вздыхал, сидя на кухне за завтраком. Потом ушел в свою комнату. Полина пару раз заглядывала к нему, проверяя, не плачет ли он в подушку, но нет — он не плакал. Сперва делал уроки, затем читал комиксы, лежа в кровати, под одеялом.

— Чего ты взвилась-то? — спрашивал Ваня. — Ему уже девять. Он чувствительный мальчик, это да, но не настолько, чтобы умершая рыба разбила ему сердце. Расслабься.

Полина и правда не находила себе места. Ей теперь все казалось невероятно важным: сын впервые узнал о смерти, и она думала, что это требует от нее, от матери, каких-то определенных действий, ритуалов, невыполнение которых грозит в будущем ужасными последствиями.

А потом была поездка к родителям Вани. Полина полностью стерла, удалила ее из своих внутренних архивов, но теперь — через память мужа — воспоминания протекли.

Они ехали по ночной дороге и снова ругались. Полина не помнила слов, только интонации. Она была за рулем, Илюша сидел сзади и что-то лепетал, пытался прервать их ругань, отвлечь внимание на себя. А потом был удар, и очнулась она уже в машине скорой. Они с Ваней были пристегнуты, а Илюша нет. Почему он не был пристегнут? Она же сама его пристегнула. Нет, он был пристегнут. Он точно был пристегнут.

Сейчас в архивах памяти она все чаще открывала страницы, которые, казалось, уничтожила, но они опять возникали, протекали в ее голову из воспоминаний мужа.

Вот она вернулась домой от подруги. Поздно. Дернула ручку — заперто. Достала ключ и тут же поняла: дело не в ключе, дверь заперта изнутри, на защелку. Достала мобильник, набрала Ваню, он тут же сбросил, набрала еще раз — тщетно. Открыла чат, написала: «Это я стучу, открой». Ваня прочел сообщение, но не ответил. Еще минуту она стояла под дверью, ощущая тошноту и беспомощность. Затем замок все же щелкнул, дверь открылась, Полина увидела Ванину спину — он по-медвежьи шагал на кухню.

Полина сняла пальто, зашла в ванную, умылась, долго держала сложенные лодочкой ладони под струей холодной воды. Ее мутило, она оттягивала тяжелый разговор. Закрыла кран, вытерла лицо и прошла на кухню, где за столом спиной к двери сидел Ваня. На столе стояла початая бутылка коньяка и тарелка с нарезанным черным хлебом. Полина села напротив. Лицо у Вани было напряженное, он словно бы в уме пытался рассчитать какую-то сложную формулу. Полина никогда не видела его таким. Или нет, видела. Пару лет назад, когда он на отдыхе в Сочи перебрал с домашним вином и всю ночь лежал в постели в состоянии странной отчужденности и, казалось, даже моргал с трудом.

— Че ты лыбишься? — спросил он. — Смешно тебе, да? — Что?

— Довольна собой, я смотрю. Хорошо тебе!

И тут до нее дошло: он почти добил бутылку коньяка и теперь настолько пьян, что даже говорит с трудом. Она видела кухню сразу с двух ракурсов, его воспоминания об этой ночи протекли в ее память: теперь она знала, о чем он думал, и была очень рада, что не знала тогда, настолько страшно и тошно было в его голове. Потом была ссора, она собирала вещи, а он ходил за ней, орал. Она заперлась от него в кабинете, он так лупил по двери, что едва не сорвал ее с петель. Полина подперла дверь стулом. Когда стало ясно, что он уснул, она по-быстрому побросала в чемодан вещи — все, что попалось под руку, — и съехала. Потом — а что было потом? Потом он нашел ее и умолял вернуться. И она возвращалась, и все было хорошо. До тех пор, пока опять не становилось плохо. И так — много, много раз.

И вот они опять сидят за столом на кухне. Зачем? Их ведь давно ничего не связывает, кроме общих воспоминаний, кроме горя. Полина моргает — и видит перед собой не мужа, а манекен для краш-тестов.

Откуда тут манекен? Зачем ее память подменяет людей на манекены? Что это? Защитный механизм? Это ведь как-то связано с судебной тяжбой, да?

Сотрудник страховой компании в отчете указал, что Илюша был не пристегнут. Полина прочла отчет, и ее затрясло. Ей казалось, что эта ложь в отчете как-то оскорбляет, оскверняет смерть сына и ставит под вопрос ее любовь к нему. Страховщики как будто намекали: машина в порядке, это ты, мать, виновата, это ты не пристегнула его, ты не проследила. Это все из-за тебя.

Она решила, что накажет их, подаст в суд, разорит, втопчет в землю. Сейчас об этом дико вспоминать, но тогда ей казалось важным доказать, что страховая врет. Ничего важнее не было. Так началась тяжба из-за ремней безопасности. Ваня отговаривал ее, умолял взять деньги страховой и отступить, но горе было сильнее. Она искала людей, попадавших в аварии на автомобилях именно этой модели, и обнаружила несколько похожих случаев: пассажиры на заднем сиденье получали травмы, несовместимые с жизнью, хотя были пристегнуты. Полина организовала целую кампанию, в одиночку вышла на бой с огромной корпорацией.

Именно так она оказалась в центре испытаний безопасности автомобилей. Ее встретил сотрудник Вова. Он рассказал о своей работе: кроме прочего его задача — изучать повреждения, разные виды повреждений: фронтальный удар, смещенный удар, боковой удар, удар сзади. В машину сажают манекен, разгоняют ее и впечатывают в стену или в тележку, имитирующую другое транспортное средство. Он повернул ноутбук и запустил видео: на экране машина в замедленной съемке гнулась от удара о стену, брызги фар летели во все стороны, как конфетти из хлопушки. За рулем — подбитый сработавшей подушкой безопасности манекен.

— Это мой коллега. Его зовут Тор. Никакого отношения к скандинавской мифологии. THOR — это Test device for Human Occupant Restraint. Тестовое устройство для системы удержания пассажиров. Он — испытательный манекен, композитный: стальной позвоночник, пластиковые ребра, виниловая кожа. Под кожей — сотни датчиков, целая нервная система. Работа у Тора простая — сидеть в машине и получать травмы, моя работа — снимать показания датчиков и вправлять ему кости, готовить к следующему тесту. Конкретно этот Тор — настоящий ветеран труда, он пережил уже больше пяти тысяч фронтальных и боковых ударов.

— Я думала, они одноразовые, — сказала Полина.

Вова рассмеялся.

— Это распространенное заблуждение. На деле Тор — сложнейший компьютер, андроид с очень тонкой системой настройки и калибровки. Он стоит гораздо дороже автомобилей, в которые его сажают. Покупать нового Тора очень дорого. Для этого и нужны люди вроде меня, моя работа — доставать Тора из покореженных машин и, так сказать, ставить на ноги.

Полина видела, как у Вовы горят глаза, — он явно обожал свою работу и любил о ней говорить, с жаром, смеясь и жестикулируя, так, словно пересказывал сюжет любимого фильма.

— В шестидесятых, — говорил он, — до изобретения Тора, в краш-тестах использовали свиней и человеческие тела. Ну, трупы. Брали из морга жмура, сажали за руль, били об стену, а потом патологоанатом инспектировал повреждения. — Тут Вова понял, что его понесло, осекся и стал извиняться.

Он ознакомился с делом Полины и обещал помочь.

— Я подготовил Тортика. Это уменьшенная версия Тора. — Он показал на маленький манекен ребенка на заднем сиденье машины. — Компания выделила нам несколько списанных авто той самой модели, сейчас проведу несколько тестов. Сначала пристегну Тортика, а потом отстегну. Так мы узнаем, был ли ваш сын…

Полина, стоя за стеклом, наблюдала, как машину ставят на рельсы. Затем срабатывала сирена, машина разгонялась и билась о большую телегу, имитирующую кузов грузовика. Один раз, второй, третий.

Сирена, разгон, удар.

Сирена, разгон, удар.

Сирена, разгон, удар.

>>>

— Иван Романович, просыпайтесь! Как себя чувствуете?

Иван приоткрыл слипшиеся глаза и поморщился. В голове словно прокатился шар от боулинга и ударился о стенку черепа.

— Мм…

— Ничего, ничего. Это сначала так, через час уже ходить будете. У меня для вас хорошие новости. Операция прошла успешно. Полина Георгиевна пришла вас проведать. Оставлю вас наедине.

Иван приподнялся на локтях, он постепенно, с задержкой, вспоминал, где он и что случилось. Дегенерация мозговых клеток, плохой прогноз, но есть вариант — какая-то операция, да? Они что-то сделали с его мозгом. Какое-то слово, как же его… протез? До чего же дошла наука, подумал он и поморщился, потому что память о протезе как будто оттолкнула его. Он снова попытался сосредоточиться и вновь ощутил удар внутри головы. Тогда он огляделся. Перед глазами плыло, и сфокусировать взгляд не получалось — анестезия все еще чадила в мозгу; он увидел бьющий из окна утренний свет и силуэт в кресле возле койки. Он хотел позвать, но запнулся: как же ее зовут? У нее было имя, врач только что назвал ее по имени. Иван шарил в памяти, пытаясь вызволить оттуда имя, но упирался в пустоту.

— Прикинь, как странно, — хрипло сказал он, — не могу вспомнить, как тебя зовут. Может, побочный эффект. Пройдет, наверно.

Она подошла и склонилась над ним, и он наконец разглядел ее лицо — манекен без рта и с двумя черными кружками вместо глаз.