Зона умолчания

Оксана Васякина

Новая подлинность Оксаны Васякиной

Про эту книгу нужно знать три вещи. Во-первых, Васякина — настоящая, а вы все нет. Во-вторых, это очень страшная книга. В-третьих, несмотря на то, что это очень личная книга, в ней, как в зеркале, отражается вся русская жизнь.

Это отзыв на задней сторонке переплета, который литературный критик Константин Мильчин, оставил на книге Оксаны Васякиной, романе «Рана». Обычно сдержанный на похвалу, он дал очень, очень лестный отзыв.

И был прав во всем.

Сейчас, в 2024 году, наше литературное поле беднеет день ото дня (хотя все еще очень разнообразно). Тогда — все бурлило, кипело, бушевало, менялось. Все было другим, и все было по-другому. И да, в 2020 году для литературы не было ничего важнее выхода «Раны».

Оксана Васякина родилась в Усть-Илимске. Ее детство во многом похоже на детство героини ее трилогии — мать трудилась на заводе, отец работал дальнобойщиком. Мне кажется, что наиболее концентрированно свой детский взгляд она передала в рассказе «Мать сказала, что завтра возьмет меня на завод», который был написан для литературного номера Esquire. Это история о том, как в волшебство детства вторгается взрослая, серьезная жизнь, как сказочный мир (пусть и довольно брутальный) лишается красок, как в нем появляется отчуждение:

Рядом со мной лежал яркий полиэтиленовый пакет. Он был здесь совсем чужой. Здесь, на заводе, все было коричневое, серое, бежевое и холодное. Нарядные алые розы, напечатанные на пакете, вопили о своей неуместности. Я заглянула в пакет, оттуда пахнуло домом. Я глубже опустила голову и еще немного подышала этим запахом, пока прописями и книгой окончательно не овладел завод. На дне я заметила поблескивающий сундучок и вспомнила, что мы взяли его с собой. Я тут же достала его и разложила содержимое на покрывале. Деревянный паровозик, осколки ярко-зеленого каменного колечка и мутный розовый бисер — все это было таким маленьким и незначительным.

Я думаю, что именно в этот момент начался путь Васякиной-писательницы. Человек, однажды чувствовавший цвет жизни и утративший его, будет его искать всегда, пока не найдет — или пока не покинет этот мир. К счастью, довольно рано Васякина увидела его проблеск. Как ни странно, помогла школа:

Когда преподавательница написала на доске список течений: символисты, футуристы, имажинисты, акмеисты, я чуть не упала со стула. Мне тогда показалось, что учительница обладает каким-то сокровенным знанием. И я чувствовала, что мне обязательно тоже это все нужно будет узнать. Иначе зачем вообще быть?

Преподавательница назвала фамилию Мандельштама, затем прочитала стихотворение, кажется, из «Камня» — про эмаль. Я помню, что это была весна ранняя, такая хорошая разгулявшаяся сибирская весна, капель, яркий свет в классе. С поэзией я встретилась именно тогда.

Это наложилось на моду — широкие штаны и безразмерные толстовки, в которых начали ходить окружающие, отмечали в массах приход рэп-музыки, которую Васякина, конечно же, слушала, разбирая тексты. Она пробовала писать сама, ходила к однокласснику, у которого была программа для написания бита, и даже решилась выступить на школьном концерте со своей композицией:

Помню, как стою в актовом зале гимназии № 1 города Усть-Илимска, из динамиков играет мой бит, а я не могу и рта раскрыть, просто смотрю на одноклассников и учительниц в зале, а они смотрят на меня. До сих пор помню, что трек длился 4 минуты 11 секунд. Все это время я стояла на сцене и перекладывала микрофон из одной руки в другую. Когда дорожка закончилась, я сказала в микрофон: «Вот и вся песня», — и ушла со сцены.

Так я ушла из рэпа, но, как ни странно, тяга к письму у меня осталась. Практика показала, что это самый доступный способ для работы с собственным опытом.

(Из интервью порталу «Цех».)

Читателям «Раны» не нужно объяснять, почему Васякина стремилась вырваться в большой город. Как только она окончила школу, сразу уехала, при этом не в ближайший Иркутск, а в относительно далекий Новосибирск, где пыталась поступить в театральный или на факультет журналистики. Не поступила — но и не вернулась домой. Она стала работать в кофейне, худо-бедно обустроилась и продолжала писать стихи. Здесь она активно ищет среду — и находит, знакомясь с литературным критиком Леной Макеенко.

Сейчас Макеенко с нами больше нет: она умерла в 2019 году, после долгой борьбы с раком. В разное время она организовывала поэтические фестивали, была куратором КРЯККа, редактором «Полки», писала регулярные и очень подробные обзоры современной русскоязычной прозы для «Горького», можно даже не пытаться перечислять писателей, поэтов, критиков и издателей, в чьей судьбе она приняла участие. Именно она пригласила Васякину на фестиваль «Поэмания», где Васякина выступила и познакомилась с местным поэтическим сообществом. Когда Оксана отправилась на фестиваль «СловоНова» в Пермь, который организовывал поэт Андрей Родионов, она поехала уже как победительница поэтического слэма. По признанию Васякиной, тогда она впервые почувствовала, что ей открылся мир современной поэзии, а еще она узнала про Литературный институт, где «можно бесплатно жить и учиться».

Так Васякина оказалась в Москве. Поступление зависело от творческого испытания и собеседования. Помог случай — стихи Васякиной попали в руки Евгению Сидорову, который не просто оценил их, а поставил самый высокий балл и таким образом вытянул ее на последнее бюджетное место. Васякина стала студенткой, а Сидоров — ее мастером.

Евгений Сидоров — более чем примечательная фигура. Ребенок войны, он родился в 1938 году, с четырнадцати лет жил самостоятельно, окончил юридический факультет МГУ (все в семье были юристы), но в бурные шестидесятые был поражен расцветом литературы и занялся ею. После работал в литературных журналах (в «Юности» прежде всего), а затем написал диссертацию о стилевых направлениях современной прозы и стал преподавать в Академии общественных наук ЦК КПСС. Когда его кафедру упразднили, он был приглашен проректором Литературного института, где после, в перестроечные годы, стал ректором — и где до сих пор преподает как профессор. С небольшим перерывом — в 1992 году по рекомендации (в том числе академика Лихачева) он стал министром культуры и работал им вплоть до 1997 года, когда его на пять лет назначили послом России в ЮНЕСКО.

Честно говоря, культурой тогда особо никто не интересовался, все занимались только экономическими вопросами, международными займами. Ну так мне же лучше — никакой цензуры.

(Из интервью Марии Божович для портала «Правмир».)

Судя по всему, те принципы, которые Сидоров, друг Евтушенко и Окуджавы, исповедовал как министр, он применял и в образовательном процессе. Когда в конце нулевых и начале десятых в Литературный институт пришло новое поколение авторов, он заметил это — и как будто решил, что лучшим в этой истории будет им не мешать.

Они были очень самостоятельными, хотели расширять границы литературы — и были готовы бунтовать. Васякина вспоминает об этом с теплом — именно там она наконец-то нашла единомышленниц, узнала о левой философии и начала знакомить коллег с феминизмом.

Феминисткой я стала еще в Литературном институте, причем не сразу поняла, что со мной «что-то не так». Начала писать, у меня уже был прозаический цикл текстов про женщин. В то же время приступила к работе над темой женщин-провинциалок. Есть тексты «Розовая полифония» (18+), опубликованные на портале textonly. В них я описываю нескольких женщин, которые живут в одном доме. Когда моя подруга увидела эти тексты, то сказала: «Ой, Оксана, ты так много пишешь про женщин, может быть, ты феминистка?» Тогда я «загуглила» это слово и прочитала, чего вообще хотят феминистки, поняла, что я действительно одна из них.

(Из интервью ИА IrkutskMedia.)

Одним из решающих моментов стало знакомство с поэтессой Галиной Рымбу и со стихами Лиды Юсуповой:

Я не понимала, почему в России так много современных поэтов, фестивалей, издательств, а в Лит это все не попадает. Оказалось, что это тревожило не только меня: на курс старше училась Галина Рымбу, которая бунтовала против системы, я присоединилась к ней и ее сообщникам. Так в Лите открылся независимый семинар по современной поэзии, где мы писали стихи, читали философские тексты и приглашали к себе современных поэтов. Опыт независимого семинара внутри Лита поддерживал меня и мой напор. Под этим напором сдался и преподаватель современной литературы, он выделил 15 минут на каждой паре для моего краткого сообщения о современной поэзии.

(Из интервью порталу «Цех».)

Васякина страшно много читает — философов, филологов, авторов официальной и неподцензурной литературы. Спустя несколько месяцев после окончания Литературного института она устраивается работать в независимый книжный магазин «Порядок слов» в «Электротеатре Станиславский». Рассказывая о книге Лиды Юсуповой в одном из стихотворений, она вспоминает этот период так:

<…>

теперь я работаю в книжном магазине

каждое утро приходя на работу я поднимаю черную шторку

вытаскиваю и выставляю книги на прилавок

каждый день я выставляю их по-новому я знаю

вечером я буду возвращать книги под черную штору

я думаю о том что это похоже на буддийские мандалы

а я кропотливая гномиха погружаюсь в тишину и расставляю книги

новый день — новый порядок

чтобы вечером его разрушить

<…>

Это фрагмент опубликованного на сайте журнала «Сноб» текста, который впоследствии войдет в книгу «Ветер ярости», уже после выхода из печати сборника «Женская проза». Изначально Васякина представила сборник в качестве дипломной работы — и защитилась на отлично. Рецензентами были Андрей Василевский, главный редактор «Нового мира», и литературный критик Галина Седых. После этого она выпустила «Женскую прозу» в издательстве «Арго-Риск» в 2016 году, в том же году, когда окончила Литературный институт. Это одно из самых престижных издательств поэтических книг на русском языке, существующее с 1993 года и основанное поэтом и создателем портала о поэзии «Вавилон» Дмитрием Кузьминым. Это был прекрасный институциональный выбор — в «Арго-Риске» печатались новаторские, экспериментальные книги всего цвета современной российской поэзии, как уже известных публике поэтов, так и дебютантов: можно с уверенностью сказать, что без этого портфеля нельзя будет изучать историю поэзии на русском языке. Возможно, именно поэтому Васякину замечает профессиональное сообщество, которое обращало внимание на книги издательства и на выбор Кузьмина.

«Женскую прозу» номинируют на премию Андрея Белого, она попадает в короткий список. В это время поэтические премии не оказывают влияния на продажи, в литературной среде спорят о том, не способствуют ли они выстраиванию деструктивных иерархий, их периодически сотрясают скандалы, но Васякина смело идет этим путем. Это могло бы показаться странным — какой в этом толк? Ответ она дала много позже, в январе 2022 года, объясняя внимание к премиям:

Я никогда не скрывала, что предельно амбициозна. Когда у меня спрашивают, чего ты хочешь, я отвечаю, что хочу быть писательницей. Я никогда не кокетничаю и не говорю «Ой, вы знаете, так приятно, но это не так важно». Я хочу премии, я хочу признания, я хочу любви читателей, я хочу тиражи. Почему я не могу хотеть реализоваться как профессионалка?

<…> Для меня важно, что я являюсь наследницей определенной литературной интеллектуальной традиции, являюсь наследницей русской литературы вообще. И когда мне говорят: «Ты разрываешь традицию, ты портишь литературу». Я возражаю: «Нет, я ее преобразую! я ее обогащаю своим текстом!» И это важно для меня. И я, конечно же, куплю себе платье и пойду на премию вручения, красивая сяду и буду ждать. Потому что для меня это праздник, для меня это в том числе ступень перехода.

(Из интервью Наталье Ломыкиной для Forbes.)

В этом — литературная стратегия Васякиной. Она не отвергает институции только потому, что они институции, официальные или нет. Она считает, что имеет право на их признание, на то, чтобы они поработали на ее славу. Она не приходит в литературу как просительница, она приходит в нее как полноправная наследница, хочет зайти через парадную дверь — и делает это. Как можно ответить человеку, который говорит, что то, что ты пишешь, не похоже на стихи потому, что в них нет рифмы? Я поэтесса, у меня и диплом есть. В лоб? Возможно. Но действенно. И это важно из-за двух обстоятельств.

Во-первых, Васякина неоднократно говорила о том, что ей интересен именно русский язык. Философское, теоретическое чтение, знакомство с лучшими произведениями феминистской или постколониальной литературы ей нужно не для слепого копирования, но для того, чтобы раздвинуть границы русского литературного языка изнутри. Именно поэтому она не только хорошо знает привычную нам классику, но и постоянно говорит о забытых именах из истории русскоязычной поэзии и прозы — Анне Буниной, Евдокии Ростопчиной, Елене Гуро, — пишет о них эссе и рассказывает в интервью. Она словно говорит нам: «Посмотрите, я часть этого, и у меня есть и предшественники, и предшественницы. Я здесь на своем месте». И да — почти вся ее поэзия и проза посвящены России и русскому языку.

Во-вторых, потому что это помогает с помощью институций знакомить большое количество людей не только со своими произведениями, но и с ценностями, которые в них содержатся. И это был идеальный момент.

С конца нулевых — начала десятых в русскоязычном пространстве возникает новая волна феминистского движения. Сначала в медиа: мало-помалу проблемы женской репрезентации, представленности женщин в институциях и руководстве институций, проблемы домашнего насилия и насилия вообще становятся легитимной частью повестки медиа общего интереса и общественно-политических СМИ. В это время журналисты в России, несмотря на потихоньку сгущающиеся тучи, считали частью своей социальной миссии рассказывать об этом. Знаковым событием стало открытие в 2013 году Wonderzine, медиа о современных женщинах и для современных женщин. Оно не было похоже на издания, которые в тот момент было принято считать женскими: ни на Cosmopolitan, ни на Vogue, ни на «Домашний очаг». Оно было лайфстайловым, коммерческим, социальным и удивительно свежим — находило таких героинь, которых раньше не было принято ставить в центр. Это значило, что все действительно переменилось — и феминизм вошел в мейнстрим.

Решающим, как и во многом другом в российской культуре, стал 2017 год. К этому времени уже были в чести споры о феминитивах, разговоры о правилах поведения на рабочем месте, осуждение объективации женщин как практики, принятой в литературе и кино, культурные обозреватели бравировали знанием теста Бекдел: «В фильме должно быть хотя бы две женщины, которые разговаривают друг с другом — не о мужчинах». Но даже те, кто думал, что все не всерьез, поняли, что они неправы, когда женщины Голливуда вместе выступили против продюсера Харви Вайнштейна. Вопрос о домогательствах стал одним из важнейших в повестке и дошел даже до Государственной думы, когда журналистки выдвинули обвинения против члена партии ЛДПР Леонида Слуцкого и даже устроили журналистский бойкот по освещению деятельности Думы. Появилось движение #МеТоо — под этим хештегом женщины (а потом и не только женщины) массово рассказывали о домогательствах и нежелательном внимании в социальных сетях. Мне кажется, что каждый, кто тогда читал эти истории, думал, что мир уже не будет таким, как прежде, — прочитанное не оставляло сомнений в том, что нужны перемены.

В 2017 году Саша Шадрина основывает издательство No Kidding Press, которое в своем манифесте транслирует, что будет издавать книги «о женщинах, для женщин, написанные женщинами». В 2017 году Галина Рымбу на базе семинаров в петербургском независимом книжном магазине «Порядок слов» основывает проект «Ф-письмо», где будут публиковаться важнейшие аналитические и художественные тексты. В 2017 году Мария Нестеренко пишет для «Горького» гид по феминистской литературе. Совсем скоро выйдут первые книги в Ф-серии Common Place. Феминизм стал полноправной частью книжного поля.

Как это отражается не институционально, а в текстах? Считается, что феминистскую поэзию можно описать через трех китов — травму, трансгрессию и телесность. Это характерно для многих книг, которые вышли тогда: и для «Посмотри на него» Анны Старобинец, и для «Калечины-Малечины» Евгении Некрасовой, и для «Раунда» Анны Немзер, и многих других, особенно сборников рассказов.

Но в «Женской прозе» Оксаны Васякиной это видно особенно отчетливо:

Я открываю окно, там голуби ждут еды, и листья опали,

Я открываю окно, чтобы кислород поступал в нашу комнату.

Ты спишь уже очень давно на своем диване,

И я подхожу погладить твои маленькие бархатные уши,

И ты не просыпаешься, а только постанываешь во сне.

Эти «маленькие бархатные уши» по силе сравнимы с «я помню все твои трещинки» Земфиры. Или:

Потом ты бережно несешь сирень домой, она мерцает в твоих руках.

Это моя память.

Запах твоего пота. Твоих глаз. Влажный. Вязкий. Темный.

Сирень, предвестница печали, которая занимает огромное место в классической поэзии, из благородного и/или эстетского, соседствует с запахом пота, физиологической жидкости, которую в иное время можно встретить в батальной поэзии, где-то, где говорится о лошадях. Но у Васякиной все переворачивается — и он становится деталью любви. Или:

Стирали окровавленные полотенца в холодной воде на зеленой траве

И смеялись, как жаль, что у женщин происходит так с телом.

Феминистки в целом, не только поэтессы/поэтки и писательницы, держали и держат в фокусе дестигматизацию менструации. Так, в 2020 году Галина Рымбу напишет стихотворение «Моя вагина», которое вызовет чудовищный, невероятный скандал — оно и сейчас читается очень резким, каким оно и задумывалось, в нем Рымбу собирает все патриархальные стереотипы и переигрывает их. И у Рымбу, и у Васякиной — это пример трансгрессии, в данном случае того, что называют «дозволенным», разрушение лицемерной общественной конвенции. А вот другой прекрасный пример разговора о трансгрессии из сборника «Женская проза»:

Если ты пожелаешь, я стану твоим телом.

Когда ты говоришь о своих границах, ты имеешь в виду дистанцию,

Но я слышу только — я закончилась там, где солнце сияет сквозь волоски на твоих руках.

Здесь само слово «граница» проникает в стихотворение, мы читаем здесь очень хрупкое размышление о взаимодействии двух человек, о том, как вообще понятие границы зыбко, но ощутимо. И опять же телесность: «волоски на твоих руках» — это слова из честного любовного взаимодействия, а не из языка старой, «высокой» поэзии. Но они уже здесь и меняют поэзию. Уже поменяли.

Но для того, чтобы быть услышанной, одной «женской прозы» было мало. Васякина продолжала писать, выступать, участвовать в дискуссиях. Следующим прорывом стала поэма «Когда мы жили в Сибири» и премия «Лицей», где Васякина заняла первое место в поэтической номинации.

В интервью она рассказывает, что подала заявку на премию без особых ожиданий:

У премии же такой консервативный флер, мне там не место. Это была чистейшей воды игра. Я взяла свою поэму «Сибирь», поставила там везде заглавные буквы, знаки препинания и отправила <…> и благополучно об этом забыла.

(Из интервью Эдуарду Лукоянову для портала «Горький».)

В оригинальном виде, без заглавных букв и знаков препинания, поэма вышла на сайте журнала «Сноб» в 2018 году. Начинается она так:

когда мы жили в сибири

денег ни у кого не было

и мать ходила на завод просто так чтобы не потерять работу

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила на темную остановку Дружба

ждать заводского автобуса

Неоднократно в своих интервью Васякина говорила, что эта поэма — о любви, и она не обманывает. Когда она пишет об огромности Сибири, о том, как проживали сибирские зимы, как добывали, запасали, хранили, употребляли пищу, когда описывает мать, отца, других людей, когда она говорит о себе внутри всего этого — все это полно любви, но не безусловно-восторженной, а сложной, осознанной, стремящейся понять любви, не лишенной при этом загадки. Наверное, главный прием поэмы — постоянные повторы на разных уровнях, где-то отражающие монотонность труда, где-то сосредотачивающие наше внимание, где-то передающие оптическую иллюзию (или не иллюзию), где-то пробуждающие тревогу, а где-то создающие ощущение творящегося на наших глазах ритуала, произнесения магического текста. Возможно, поэтому, когда читаешь ее, иногда вспоминается Велимир Хлебников — как и у него, так и в этой поэме чувствуется что-то древнее и сильное, хотя ее действие происходит совсем в недалеком прошлом.

Сейчас читатель узнает здесь наблюдения, которые предвещают будущие романы Васякиной. «Рану», о матери:

она поднималась в шесть утра

на кухне выпивала кофе и выкуривала сигарету

потом надевала дубленку и выходила на темную остановку Дружба

ждать заводского автобуса

я не помню какое в сибири лето но помню страшные ослепительные зимы

и в моих воспоминаниях мать всегда в заиндевевшем автобусе смотрит сквозь мутное стекло на дорогу

у нее губы в жирной бордовой помаде

и над губами светлые усики покрыты инеем

она смотрит перед собой

на дорогу

И «Степь», об отце:

из окна его машины

были деревья

была серая асфальтовая дуга

в белых голодных сугробах

и он кричал

это наша страна

это наши бесконечно жестокие сибирские земли

это все на что хватает глаз

все это нам принадлежит

и я это все ненавижу

Васякина в интервью Екатерине Писаревой для книги «Ветер ярости» вспоминает, как много ее отец читал — постоянно с книжкой или с газетой. А еще что его любимым писателем был Максим Горький. Он был классово близок отцу Васякиной, и когда тот узнал, что Оксана пишет, говорил, что писать надо понятно, для таких же, как он и она. И если посмотреть ее высказывания за долгие годы, становится ясно, что она солидарна с ним в этом классовом чувстве. Так, например, вспоминая о школьной литературе или рассуждая о классике сейчас, она справедливо замечает, что большая часть литературы XIX века написана представителями высшего класса, богатыми людьми, повседневность и труд которых драматически отличаются не только от повседневности и труда ее самой, но и ее предков. Она не видела в них себя — и недоумевала, ей хотелось найти отражение своего опыта в искусстве. Когда Васякина сформировалась как писательница и поэтесса, она стала стремиться рассказать о своем опыте и опыте своего класса в своих произведениях. Для этого не подходил ни возвышенный язык поэзии прошлого, ни усложненный язык французской левой философии, ни карикатурное крестьянское опрощение. Окорочка и майонез, сухарики «Кириешки» и жирная бордовая помада, магазин «Тридцатка» и первый кладбищенский заезд. Один из главных инструментов Васякиной — это филигранный отбор деталей и образов, предельно понятных максимально большому количеству людей. Другой — использование простых и точных глаголов, которые держат синтаксис и как раз помогают формировать повторы, о которых мы говорили выше. Так ткань стиха может не казаться «изысканной», но оказывается очень прочной и красивой настолько, насколько может быть красивым сукно, вышедшее из фабричного станка, — ниточка к ниточке видны только под увеличительным стеклом.

И это, разумеется, заметно профессионалам. 6 июня 2019 года на большой сцене фестиваля «Красная площадь» было объявлено решение жюри:

В итоге выходит корейский посол и начинает говорить долгую речь, а у меня в руках веник из сирени, который превратился уже в какой-то пожухший куст. И тут говорят: «Оксана Васякина!» Да ладно? Вот это кайф. Так я получила премию «Лицей».

(Из интервью Эдуарду Лукоянову для портала «Горький».)

Эффект не заставил себя долго ждать — Васякина стала желанной гостьей на книжных фестивалях, о поэме стали писать в интернете, ее приглашали с проектами в Центр Вознесенского, а Илье Данишевскому удалось запитчить коммерческому директору книгу Васякиной «Ветер ярости», которая в итоге вышла в импринте «Ангедония» издательства ACT с фотографией поэтессы на суперобложке.

Тут надо сказать, что существовало два сборника «Ветер ярости». Первый Васякина начала писать еще незадолго до начала эпохи #МеТоо или #янебоюсьсказать, а закончила, когда она была в самом разгаре. Это именно сборник-высказывание, который был очень нужен тогда, прежде всего себе самой, чтобы справиться с теми чувствами, которые ее переполняли. В издании «Ангедонии» Васякина признается, что эта работа связана с тем, что она начала ходить к психотерапевту и «вытаскивать из себя все, что связано с насилием, и переоценивать события своей жизни». И спустя некоторое время после написания, когда Васякина решает все-таки выпустить эти стихи в свет, она не полагается на издательства — ей хочется выпустить его как можно быстрей — но покупает принтер, бумагу и печатает сборники у себя дома и тут же своими руками сшивает. Разумеется, точный тираж неизвестен, но в разных интервью она называет цифры около трех тысяч. Три тысячи самиздатовских сборников, распространенных через социальные сети, друзей и знакомых, с обязательным условием — они должны оказаться именно в женских руках. Это поразительный случай — и во многом поэтому ко времени издания в «Ангедонии» вокруг сборника сложилась своя мифология.

Илья Данишевский — поэт, писатель, культуртрегер, уникальная фигура в литературной жизни 2010-х годов. Помимо личного таланта (достаточно вспомнить книгу «Маннелиг в цепях»), он обладал уникальным чутьем и чувством времени — что в сумме дало настоящий издательский гений. Жан Жене, Луи Фердинанд Селин, Славой Жижек, Эльфрида Елинек и тут же — Алексей Цветков, Мария Степанова, Павел Нерлер, Петр Павленский, сборники о диссидентах и о репрессированных по 58-й статье и много других книг, более острых и ярких. Во многом именно благодаря его предложениям издательская версия «Ветра ярости» не похожа на самиздатовскую — оголенная душа второй и умно продуманная архитектура первой.

В издательской версии все служит тому, чтобы смысл васякинской поэзии стал доступен более широкой публике, чтобы те, кто не находится в контексте современной поэзии, смогли прочесть ее стихи, не испугавшись их авангардности. Книга начинается даже не со слогана на обложке, но с предисловия Елены Фанайловой — великолепной поэтессы, которой Васякина к тому времени уже давно восхищается. Она вводит читателя, спокойно, сухо, ясно, и в контексты современной поэтической ситуации, и в поэтику Васякиной. А затем книга превращается практически в перформанс на бумаге, презентацию внутри одной книги. Слово берет книжная обозревательница Екатерина Писарева, писавшая в ту пору для «Новой газеты». Она рассказывает о том, как они познакомились с Оксаной и какое впечатление ее стихотворения на нее произвели, а затем начинается интервью, которое пройдет красной нитью сквозь всю книгу, где Писарева задает вопросы — о первой любви, о сексуальности, о родителях, о родном городе, об ориентирах и взглядах. В какой-то момент интервью прерывается, Васякина коротко прямой речью рассказывает об отдельном цикле или поэме, а затем мы знакомимся с самими произведениями, затем это повторяется несколько раз, потом продолжается интервью — и так далее. Столь качественно проработанных книг современной поэзии у нас не встречается — быть может, просто я не знаю сопоставимых примеров.

Если и можно найти в «Ветре ярости» главную тему, то это опыт жизни в ситуации окружающего насилия: семейного, сексуализированного, институционального. В коротком предисловии к «Ветру ярости» Васякина пишет:

Я видела многих женщин, переживших изнасилования, я знаю женщин, которые в рутинном режиме занимаются сексом по принуждению. Я сама много раз попадала в ситуации, когда легче было «перетерпеть», и терпела. Несколько раз я избегала изнасилований, а в другие разы — нет.

В одном из интервью она рассказала, как после проработки ПТСР ее начала переполнять ярость к любому насилию и безнаказанности, — и она нашла стихи единственным способом ее выпустить. Этот цикл, полный мистических мотивов, метафизики женского тела, страшных, но точнейших метафор, кричит о том, что такой уровень накала чувств бывает невозможно выразить даже приблизительно реалистично, поскольку это не поддается человеческому пониманию. Куда более ясное произведение и настоящий шедевр — поэма (я бы даже назвал ее перформативной поэмой) «Что я знаю о насилии».

Повествовательница едет в метро. Она вспоминает о насилии над собой, над теткой, над матерью, ее мысль идет дальше — и она думает о насилии над женщинами вообще. В этом месте ее накрывает паническая атака. Она уже сталкивалась с этим прежде и знает прием: чтобы справиться с приступом, нужно считать от ста к одному. И психологический прием становится литературным — вся поэма превращается в попытку справиться, где счет перемежают случайные и неслучайные мысли, размышления, наблюдения повествовательницы, связанные с насилием:

пятьдесят один

почему

пятьдесят

почему мужчины пишут тексты о войне

на которой никогда не были

и не пишут о том что они делают с нами здесь

сорок девять

почему все читают феминистские тексты

и становятся профеминистами в фейсбуке

но никто из насильников не признает

своей вины публично

Это мощное художественное переживание — если уловить внутренний ритм поэмы, она мгновенно обретает объем. Тогда даже самый далекий от поэзии человек начнет понимать, что именно хотела сказать Васякина и что именно она чувствовала, работая над этим произведением.

А потом случилась «Рана».

Первые десять страниц первого романа она написала в апреле 2020 года, после объявления локдауна во время пандемии COVID-19:

В прошлом апреле, когда нас закрыли, я начала писать, причем совершенно неосознанно, если честно, — потому что стало спокойно, потому что не надо было никуда бежать. Я сказала спасибо Собянину в этот момент, потому что не нужно тревожиться, что тебя где-то нет, а можно просто быть дома.

(Из интервью Полине Бояркиной для портала «Прочтение».)

Однако события, которые легли в основу романа, случились еще раньше. 18 февраля 2019 года, во время подготовки Васякиной сборника «Ветер ярости», умирает ее мать. В память о ней она пишет послесловие, которое заканчивает словами:

Мама — моя большая рана. Эту книгу мы посвятили ей.

Так появляется слово, которое станет заглавием романа. И причины этого чувства, там же:

Я надеялась, что она проживет еще лет пять, я надеялась, что нам удастся с ней когда-нибудь поговорить о нас, о наших сложных отношениях и боли, которую мне эти отношения причиняли.

И в посмертном стихотворении, которое следует сразу за послесловием:

я ей признаюсь в своей дикой безответной любви

и она молча ее принимает

Во-первых, это роман о жизни со смертью — о том, как смерть сначала грозится прийти в твою жизнь, затем приходит, забирая близкого человека, а после отказывается уходить, постоянно напоминая о себе во время горевания, процесса примирения-принятия смерти другого. Героиня, рассказчица, отправляется к матери, чтобы провести с ней ее последние дни, проводит их с ней, а затем хоронит ее, провожает ее в последний путь, а потом везет ее прах через всю страну в свой родной город. В предисловии Полина Барскова, поэтесса, писательница, исследовательница блокадного текста, пишет:

Первое, что настигает тебя при чтении нового текста Оксаны Васякиной, — невыносимая прямота.

Действительно, Васякина прямо, не отворачиваясь смотрит в свое горе, она прямо говорит о том, о чем не принято говорить, — о том, что ты видишь, когда твоя мать тяжело болеет и что происходит с ее телом, о том, что ты чувствуешь, когда в твоих руках оказывается урна (коробка?) с прахом, о том, что значит вдруг оказаться среди тех, кого ты хотела забыть.

И еще о том, что значит, вглядевшись в горе, увидеть свое отражение в отражении матери.

Ведь, во-вторых, это роман о потере точки отсчета координат. Для героини эта ледяная женщина (снежная королева?) была точкой отсчета. Она отстраивалась от нее всю жизнь, стремясь отойти как можно дальше. Однако вдруг эта точка исчезает — и как найти новую? И нужно ли искать?

На последних страницах романа писательница говорит об этом как в первую очередь об обретении, даже присвоении языка, благодаря которому происходит превращение себя из объекта в субъект, из того, над кем совершается действие, в того, кто совершает действие:

Ты научила меня говорить. Ты научила меня читать. Ты научила меня писать. Ты подарила мне язык.

<>

Я злюсь так, как злилась ты, я чувствую, я ненавижу так, как это делала ты.

<>

И ни разу до этого я не обратилась к тебе. Я говорила и писала о тебе и тебя: она, мама, мать, ее. Но не писала тебе: ты.

<>

Ты, не названная ты, стала мне могилой.

И дальше:

Разве это возможно — быть источниками перекрестной объективации и при этом решить конфликт нашего общего внутреннего камня?

Васякина видит в этом возможность создать свой язык, производный от материнского (значит, потенциально доступный для ее понимания), но разомкнутый — в противовес ее замкнутому, твердому языку.

Язык должен быть/стать настолько разомкнутым, чтобы принять начальное и конечное «Мама, я люблю тебя». То, что было нельзя сказать, — то, что в прежних координатах было «нельзя».

Именно такой язык может растопить лед, принятый вместе с молоком матери, если верить одному из эпиграфов романа. И героиня доказывает это, растапливая лед в себе в финале: она переплавляет золото матери для того, чтобы сделать обручальные кольца, она приняла свою идентичность, она способна любить и любит, это ее способ дышать — снова обретенный при помощи языка.

Мой блерб должен был оказаться на задней стороне книги, но, увы, в силу некоторых технических причин этого не случилось. Тогда я набросал его так:

Ноль тепла героиня получила от своей матери. Ее болезнь, смерть, похороны и долгая дорога с урной ее праха — долгий путь, в котором героиня понимает, что именно этот ноль — точка отсчета координат, относительно которой выстроена вся ее жизнь. На этом пути ей предстоит попрощаться со старым миром, переосмыслить идеи дружбы и отношений и осознать саму себя в качестве новой точки отсчета на пересечении двух осей — любви и труда.

Почти безупречный, глубокий текст, наследующий Степановой и Мещаниновой, де Бовуар и Кнаусгору, дает нашей прозе новый образец громкого, уверенного женского голоса, за которым многие захотят пойти. И это естественно: поэтический опыт Васякиной помог ей выработать новый язык, где «я» впервые за долгое время смотрится уместно и необходимо.

Быть может, он сформулирован несколько наивно, но я не вижу ни одного слова, от которого мне бы хотелось отказаться. Сейчас, в 2024 году, Васякина такой же «современный классик», как Сальников и Водолазкин, Кучерская и Степнова, Славникова и Петрушевская. «Рана» стала не просто «одним из романов», она повлияла на целое поколение писателей и писательниц, стала «модельным» романом — не зря и по сей день критики видят в том или ином приеме очередного дебюта то, что он написан «под Васякину». Новым поколением оказались востребованы и васякинская попытка предельной прямоты, и предельная откровенность, и предельно открытый разговор о самих себе.

И этому как раз способствовал институциональный успех книги. Васякина вновь пробила стеклянный потолок, когда «Рана» сначала вошла в короткий список одной из четырех крупнейших национальных премий — «Большой книги» и получила другую — «НОС», причем как в основной номинации, так и в номинации критической академии. Несмотря на то что споры вокруг книги не прекратились к моменту вручения премии (не прекратились они и до сих пор), победа Васякиной для многих стала победой автофикшена, победой женского письма, победой кросс-жанровости, победой персоны, которая открыто говорит о поиске идентичности.

Когда Васякина получила из рук Константина Мильчина, который вел ту церемонию, поочередно две статуэтки и произнесла ту самую речь, где поблагодарила и редактора Дениса Ларионова, и Ирину Прохорову, и Алину Бахмутскую, было ощущение, что литературное сообщество в России сделало большой шаг вперед.

Было ощущение праздника. Настоящего праздника.

Это было 4 февраля 2022 года.

Вторая книга из прозаической трилогии, «Степь», появилась на полках книжных магазинов в самом конце апреля — начале мая 2022 года. И трудно рассказать о том, как все переменилось за эти пару месяцев.

Васякина успела пережить травлю в социальных сетях и прессе (это ей предстоит еще раз — в увеличенном и более жестоком виде зимой 2023 года, когда «Степь» снова войдет в короткий список «Большой книги»).

Премия «НОС», как и другие проекты фонда Михаила Прохорова, была приостановлена и более не вручалась.

Если перечитать репортажи по мотивам того славного дня, трудно представить, что участники события могут вновь собраться в одном зале.

Наконец, законодательство изменилось до неузнаваемости настолько, что книжный рынок в России деформировался и стал гораздо менее свободным и открытым. Многие книги, выпускавшиеся тогда, теперь не могут поступать в продажу под угрозой административного или уголовного наказания.

Тем важнее, что герой «Степи» — мужчина. Продолжив автофикшен, Васякина обратилась к истории своего отца.

Еще до 2022 года о «новой маскулинности» много говорили — о том, что после довольно-таки исчерпывающей критики токсичной маскулинности нужно придумать что-то новое, некоторую альтернативу, — каким будет мужчина будущего? При этом можно сказать, что такие разговоры, пусть и стали нормой в медиа, по большей части имели салонный характер — запрос на новую маскулинность не успел дойти ни до «широких народных масс», ни до художественных форм: в кино, сериалах, книгах мы встречали знакомые токсичные образы. Альтернативных примеров нам не хватает до сих пор.

Васякина не думала над альтернативой, но предприняла попытку тотальной деконструкции старой маскулинности через обращение к самой близкой по крови мужской фигуре. Привычный по «Ране» личный подход, предельная прямота и откровенность сработали и с этим материалом.

Героиня «Степи» рассказывает об отце, который был бандитом, а потом стал дальнобойщиком.

Она рассказывает о том, как он бил их с матерью, насиловал мать.

Она рассказывает о том, как она боялась его.

Она рассказывает о том, что он проявлял любовь только через подарки.

Она рассказывает о том, как он принимал наркотики.

Она рассказывает, что ему была чужда ответственность — поэтому он выбирал дорогу.

Она рассказывает о том, что он слушал Pink Floyd и Михаила Круга.

Она рассказывает, как ему хотелось выглядеть героем или рыцарем.

Она рассказывает, как он заболел ВИЧ и как это убило его.

Точнее, убила невозможность признаться себе в том, что он заболел этой болезнью, невозможность признаться, что необходимо следить за своим здоровьем, невозможность контролировать такую вещь, как способы передачи инфекции.

Васякина пишет о нем так, что в той или иной черте отца героини каждый из живущих в России может узнать одного из знакомых мужчин. При этом ее рассказ читается так, что вполне вероятно, что мальчишкой он бы нам был вполне приятен. Однако, и это проходит через весь роман, таким, каким она нам о нем рассказала, он не родился — он таким стал, в результате социализации, печальной, жутковатой, характерной для времени и места.

И тут на первый план выходит вторая, важнейшая, особенность книги — это книга о стране, о России по Васякиной. О стране, которая сделала его таким, — в этом плане то, как писательница показывает влияние почвы, видится еще и деконструкция романтического героя — посмотрите, вглядитесь куда это заводит. Однако Васякина не говорит, что почва отравлена, — Россия по ней это страна, где многое может произойти, завораживающая своим степным или лесным пейзажем, равнодушно-принимающим и бескрайним. Просто, как будто подводит нас к этому выводу Васякина, выжить в ней, прожить свою жизнь достойно и счастливо могут другие герои, а эти, как ее отец, лягут в землю — и будут питать ее травы и новую жизнь.

В этом плане, интересна сама героиня — наблюдательная и реактивная. Она едет в эту поездку с отцом — но ждет ли она чего-то от него? Кажется, нет. Хочет ли она от него запоздалого проявления отцовской любви, компенсации за годы, когда его не было рядом? Тоже нет. Может быть, она хочет предъявить ему претензии за все то, что он сделал и чего не сделал? Нет.

Душным летом 2010-го, когда Москва задыхалась от торфяных пожаров, она едет с ним на огромной машине, чтобы побыть с ним, понаблюдать за ним, может быть, увидеть себя в нем или его в себе, она ждет от себя — не от него — что она что-то почувствует, или не почувствует ничего, она ждет от себя реакции на то, кто же он.

Именно это становится ее инструментом деконструкции — постоянный анализ своих реакций внутри среды с конкретным человеком. Вот это, что я вижу в нем, — оно про меня или нет? То, каким я помню его и какой он сейчас — как это влияет на меня? Каким это делает меня человеком? На самом деле это книга в том числе про череду выборов, которые героиня множество раз делает на этих страницах, в том числе и выбора, как ей относиться к отцу, какое наследство от него принять, а какое решительно отторгнуть. Это антитрадиционалистский подход — она не готова ничего взять без рефлексии.

И вот как раз любовь к этой бескрайней земле, которая здесь описана, безусловно, как женская фигура, которая иногда страдает от человека так же, как женщина от насильника, героиня безусловно принимает — после соответствующей рефлексии. После нее героиня ощущает с ней родство, как будто чувствует неоспоримую связь, и это помогает ей принять отца так же, как он помог ей принять землю, принять его так же, как земля примет его — и она больше не будет его бояться.

В своей рецензии для Горького о «Степи» Эдуард Лукоянов сказал очень точно:

Как видно по «Степи», подобная стратегия, кажущаяся крайне индивидуалистической, неожиданно оказывается плодотворной для описания всего многомиллионного коллектива, составляющего российское общество, в котором армейские и воровские порядки перепрыгнули через колючую проволоку колоний и воинских частей, чтобы разбрестись по всему необъятному отечеству.

Кто-то скажет, что новый роман Оксаны Васякиной — книга о тотальной безнадеге (так уже говорят). Ничего подобного. Новый роман Оксаны Васякиной — это книга о том, что мир ужасен, беспощаден и непроходимо глуп. Но другого мира нет, и, чтобы его изменить, сперва нужно его понять и принять таким, какой он есть в данный момент.

Что следует за этим принятием?

После пронзительной «Раны» и брутальной «Степи» следует лиричная, возможно, самая лиричная книга Васякиной «Роза», очевидная героиня которой — тетя, умершая от туберкулеза.

Начитанный читатель может предположить, что Васякина будто следует Сьюзен Зонтаг, которую она упоминает в своих текстах. Как в «Болезни как метафоре» — рак, ВИЧ, а теперь туберкулез. Однако нельзя определить эту трилогию как комментарий к одному эссе — и именно в «Розе» это особенно видно. Зонтаг полагает, что отношение к туберкулезу, когда он был побежден, расщепилось — все ужасное легло на рак, а околоромантическое — на ментальные особенности. Но о раке уже было написано, когда речь шла о матери.

Здесь же речь идет о тете, которая умерла от непобежденного до конца туберкулеза, и о самой писательнице — так прямо, как не шла прежде, как это ни удивительно звучит, — которой поставили диагноз ПРЛ, пограничное расстройство личности.

Если анархисты сопротивляются государственному управлению как совокупности практик насилия над личностью, то Светлана, тетя рассказчицы «Розы», будто бы сопротивлялась самой реальности. Она в нее не помещалась, законы этого мира для нее были слишком жестоки.

В этом была особая красота, что-то неземное — поэтому в этой книге так много описаний ее повседневности, жестов, поз, того, как она накладывала тени на веки или использовала тушь, как она стояла, лежала, что носила, как пахла. Именно поэтому в книге так много описаний живописи — как будто только через описание картин можно выразить то, какой она была. Несмотря на авторское пояснение к названию, нетрудно сказать, что она действительно была похожа на цветок и ее медленное, долгое умирание — тоже форма отношения к холоду этого мира: закономерное медленное увядание.

Героиня Васякиной в «Ране» увидела в себе мать, в «Степи» разглядела в себе отца. Но для того, чтобы героине увидеть в себе Светлану, ей не нужны были дополнительные усилия — она поначалу кажется радикально другой, но с каждой страницей отмечаешь: нет, загвоздка и драма книги именно в этом ощущении печального родства душ, которое рассказчице непросто признать. Если авторские уязвимости в «Ране» и «Степи» представлены «проработанными», побежденными, то в «Розе» речь идет о той уязвимости, которую, быть может, и не удастся такой сделать, об уязвимости как о неотъемлемом свойстве личности.

Нежность писательницы к Светлане — это нежность к себе. Это ощущение собственной хрупкости — некомфортное, угловатое, печальное. Печаль по собственной хрупкости.

Постепенно, выстраивая ее образ и фиксируя свои воспоминания, я понимаю, что больше всего похожа именно на Светлану. Рядом с ней я чувствовала тотальное узнавание и глубинный страх пустоты, которая объединяла нас. Наверное, поэтому временами я испытывала к ней ненависть, смешанную с завистью. Мне казалось, что она намного свободнее обращается со своей темнотой и позволяет ей завладеть собой.

Фактически Васякина заканчивает трилогию тем, что рассказчица снимает доспехи и предъявляет миру кощееву иглу или, говоря иначе, предстает для нее кем-то вроде святого Себастьяна на живописных полотнах — вот они, мои раны, я ранена, я перед вами.

Она не дает никаких советов, не делает никаких выводов, только лишь говорит о том, что ее держит письмо — оно помогает ей чувствовать себя живой и не отдаться всепоглощающей тьме, которая никуда не уходит с наступлением света. Так Васякина смогла не романтизировать и тетин туберкулез (он все-таки обозначен опасной болезнью, деформирующей тело), и собственный ментальный диагноз — но рассказать о нем жизненно и убедительно.

За борцом за новаторское письмо, за человеком, меняющим институциональные правила игры, за поэтессой, феминисткой, писательницей, обласканной премиями и критиками, стоит реальная уязвимая женщина, а на самом деле они — это она и есть.

Шах и мат. Игла сломана — но ничего не произошло, жизнь не закончена. И в ней как будто снова просматривается гармония. Васякина победила, все доказала и наконец вернула себе себя, она вернула себе цвет жизни, который утратила в детстве, снова начала его чувствовать — живопись здесь еще от нового открытия красок жизни.

А еще Васякина получает в награду обратно свой поэтический дар. Она снова стала писать стихи, хотя прекратила после смерти матери.

В 2024 году в издательстве «Новое литературное обозрение» выходит сборник «О чем я думаю», который начинается с предуведомления:

В этой книге вы увидите рытвины, петли и тупики. Если учишься писать у подлеска — не бойся застревать и плутать.

После стихотворений и поэм значимая часть книги посвящена циклу текстов вокруг фигуры Елены Гуро — авангардной поэтессы и писательницы, невероятно новаторской, но умершей слишком рано. Там есть такие строки:

В прозе она баюкала котиков Бота и Вата, укутывала шалью измученного сына, видела лица сосен. Каждое нечеловеческое существо, каждый предмет получал нежное касание словом. Ее материнство разворачивалось в творимом ею мире, она и была матерью тому, что собственной волей поместила в текст.

В какой-то степени это применимо и к самой Васякиной. Удивительно, но теперь в ней просматриваются черты материнской фигуры — для учениц (еще недавно — в «Литературных практиках», теперь — во WLAG, еще один институциональный успех), для метафор, для слов и вещей.

И кажется, что теперь ее нежности хватит на целый мир.

Она — пример подлинного, настоящего в современной литературе.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Чувство, которое я испытываю во время работы, не могу назвать радостью, скорее удовольствие.

Когда вам пишется легче всего?

Конкретных условий не существует, зависит от текста. Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Я говорю, что меня зовут Оксана, если спрашивают, кто я по профессии, отвечаю, что писательница.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Она и есть жизнь.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Нет.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Я не уверена, что для этого нужно что-то прочесть.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

«По белому снегу» Варлама Шаламова.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Говорят, что я успешная писательница, но мне так не кажется.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Лежала в могиле.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Обычно мне очень нравится текст, который я написала последним. На данный момент это поэма-эссе «Книга Гуро».

За кем из коллег по письму вы следите?

Стараюсь следить за всеми.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Долго объяснять, но в целом — мне глубоко наплевать.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Очки, Айфон, беруши и маска для сна.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Конечно, ради этого и живу.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Да, когда заканчиваешь часовой ЕМОМ, в котором было 50 прыжков на скакалке, 8 бросков медбола, 10 запрыгиваний на коробку, 10 калорий на аэробайке и 8 берпи.

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Думаю, нет.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Чаще пейте с коллегами.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

«Мінт» группы ПОЗОРЫ.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Со вкусом блинчиков.

Литература лучше, чем секс?

Литература лучше, чем все.

ВЕЧНОЕ СИЯНИЕ

У нее было обыкновенное имя, у него имя тоже было обыкновенное. Только в конце его обыкновенного имени держалась буква «с», как запятая перед союзом «но». Его я не видела ни разу, на нее смотрела каждый день.

Они познакомились на сайте Loveplanet. Она сказала, что глаза у него синие. А кожа смуглая, она сказала: «Мы как брат и сестра, но спим вместе».

Девушка с обыкновенным именем несколько недель сидела на Loveplanet и смотрела профили мужчин, листала их фотки и ставила звездочки. С первым мужчиной она встретилась в университетском сквере. На фотографии он был стройным, а на деле располневшим, и ей не понравилась его влажная ладошка, которой он потрогал ее за предплечье. Со вторым она встретилась в кафе на Ленина. Когда она пришла, он уже был пьяный. Потом был еще какой-то парень. Она ждала его в кафе, он опоздал на полчаса, куртку не снял, подошел к столику и попросил ее встать. Она удивилась, но встала. Он с безразличием осмотрел ее и молча ушел. Были и другие свидания, но о них девушка с обыкновенным именем рассказывала нехотя, возможно, потому что заканчивались эти свидания в номере гостиницы «Столичная» и она стеснялась мне говорить, что там происходило.

Когда мужчина с запятой поставил пять звезд под ее фотографией, она сразу ему написала. Потому что он, подобно ей, был похож на сиамского кота. В тот же день она поехала в гостиницу «Столичная», и там они договорились встречаться два раза в неделю. После седьмой встречи мужчина с запятой пропал. А через пару недель девушка с обыкновенным именем сказала, что не может без него жить.

Моя смена заканчивалась, я начистила морковь, доложила в контейнер мороженое, из официантских стаканчиков забрала свои чаевые. Когда пришел второй бариста, сняла коричневый от кофейной пыли фартук и попросила приготовить мне американо с лимоном. С чашкой и пачкой сигарет я вышла в зал для курящих. Там за барной стойкой сидела девушка с обыкновенным именем и курила синий Pall Mall.

Она сказала, что ей негде жить. Утром, когда она вернулась из «Столичной», ее пропуск был аннулирован, а в холле у будки охранника стояли два черных пакета, в них вперемешку с учебниками по экономике лежали ее атласные сорочки и пустые пачки от сигарет. Мне тоже было негде жить. Мой коллега, с которым мы снимали квартиру, хотел, чтобы его девушка переехала к нему. Сказал, что вторая комната нужна им под кабинет. Я сделала вид, что поверила, но знала, что им вторая комната нужна не под кабинет. Она им нужна без меня, потому что они любят друг друга. Чтобы я не обижалась, он предложил оплачивать мою часть аренды, пока я ищу новое жилье.

Уже и не помню, откуда я и девушка с обыкновенным именем знали друг друга. Помню, что встреча и решение жить вместе были случайными. Так часто бывает: когда жалеешь себя за собственное одиночество, другим предлагаешь холостую дружбу. Только одиночество было не единственным поводом случайного сожительства. И у меня, и у нее кончились деньги. Ее выгнали из университета, потом она уволилась с работы. Свое увольнение объяснила так: «Если бы работала, не могла бы все время ждать, когда он напишет. На прошлой неделе он снял номер, у меня была смена, никто не захотел меня подменить. Он ждал, а когда я приехала, уже расхотел. В итоге мы напились, утром я встала, весь рот синий, тушь потекла. Он это все увидел и сказал, что я отвратительная. Я после этого ему писала каждый день, а он не отвечал».

Пока девушка с обыкновенным именем сидела в деканате, я сняла квартиру на Заельцовской. Первую попавшуюся. Агентка торопливо провела меня по квартире и подсунула договор. Я не знала, как сказать, что не хочешь жить там, где тебе предлагают жить, поэтому подписала договор. Пока я шла по паласу, прибитому гвоздиками к линолеуму, агентка подтирала меня плечом и ярко жестикулировала. Потом в квартиру вошла пожилая женщина в мутоновой шубе, агентка сказала: «Вот ваша хозяйка, жмите руки, а мне заплатите комиссию». Потом я узнала, что заплатила дороже рынка. Первый этаж, без балкона, до метро двадцать пять минут. До Заельцовской я шла вдоль трамвайных путей. Ходила дважды в день — синим утром и белым вечером.

Она курила синий Pall Mall, я курила что-то другое. Но было совсем не важно, что я курила, пила и думала. Единственное, что было важно, это безответная одержимость девушки с обыкновенным именем.

*

Первую неделю, как это бывает у одиноких людей, мы наслаждались друг другом. Мы смеялись над шифоньером, в который она положила свое белье. Только она повернула ключик, шифоньер покосился и лег. Мы вынесли его на помойку. Чтобы решить, кто будет спать в яме раскладного дивана, мы сыграли в «Камень, ножницы, бумага». Я ей подыграла, потому что никогда не допускала, чтобы кому-то рядом было неудобнее, чем мне. В таких случаях я испытывала неловкость и вину. Неловкость и вина были невыносимы. А злость и чувство превосходства над беспечностью тех, кому было удобно мне в ущерб, приносили душное удовольствие.

Она надевала бархатный ободок, приносила в комнату таз и полоскала свое белье. Света в ванной не было, стиральной машины не было тоже. Я собирала нашу одежду и тайком стирала ее на работе. Перед сном мы заходили в группу «Кино без границ» и выбирали фильм. Смотрели «Титаник», «Призрак», «Красотку». В конце второй недели общежития мы начали смотреть «Вечное сияние чистого разума». Фильм прогрузился до двадцать девятой минуты. Доктор Джима Керри рассказал, что будет происходить: Керри соберет все вещи, которые ассоциируются с Клементиной; пользуясь этими материалами, техники сотрут воспоминания; утром Джим Керри проснется в своей постели, его будет ждать новая жизнь. Керри принес в клинику два мусорных пакета, а Кирстен Данст с ресепшена спросила его, как настроение. Изображение затормозило, я нажала на паузу, чтобы фильм погрузился дальше. И предложила покурить. Девушка с обыкновенным именем уже спала. Это был наш последний фильм.

*

Спустя пятнадцать лет я видела ее в подземном переходе, уже в Москве. Мне хотелось обратиться к ней, назвать ее обыкновенное имя. Но я растревожилась и не стала. Просто слегка отступила влево, чтобы не попасть в дым ее неповоротливого взгляда. Она прошла мимо, держа перед собой свои мысли. Так было и тогда, на Заельцовской. В квартире на Заельцовской свет всегда был включен. Потому что на первом этаже дневного света не бывает. На окнах стояли решетки, они были как рыбья чешуя. Я приходила с работы, приносила еду, сигареты и пару бутылок пива. Она сидела на кухне за своим компьютером и ждала, когда под синей лентой мессенджера загорится его сообщение. Моего присутствия она не чувствовала. Когда я приходила, ставила пакет на стол и разбирала покупки, она, выпуская дым синего Pall Mall, смотрела в экран и ждала. Потом на мое предложение выпить пива кивала и протягивала руку, чтобы я в ее ладонь вложила прохладную бутылку. Ее она откупоривала зажигалкой Cricket.

Отец девушки с обыкновенным именем дал ей денег на первое время. Их бы хватило на квартиру, сигареты и пиво. Но она купила абонемент в фитнес-клуб и каждое утро ходила туда — качать задницу и пресс.

*

На Заельцовской было темно и воняло подвалом. Как только агентка вышла из квартиры, лампочка в ванной перегорела. Я не бывала в хозяйственном, пиво покупала в киоске у метро. Девушка с обыкновенным именем из дома ходила только на фитнес и в «Столичную». На работе, пока управляющий не видел, я пробралась в его каморку и в ящике с бытовыми принадлежностями взяла лампочку 40 ватт и унесла ее на Заельцовскую. Там забралась на унитаз, вкрутила в болтающийся цоколь. Когда свет загорелся, на абрикосовой краске я увидела серые тропы, они поднимались от бортика ванны и рассеивались под потолком. Я надела перчатки и начала отмывать черную плесень; краска крошилась; чем сильнее я терла, тем больше плесени под ней вскрывалось.

Потом пошел дождь. Такой дождь бывает ранней весной. Он облизывает сугробы, и сугробы превращаются в наледи. Дождь долго шел, и над ванной надулся пузырь из масляной краски. Девушка с обыкновенным именем сказала, что даже рада этому пузырю. Сфотографировала его на цифровой фотоаппарат, перекинула снимок на компьютер и отправила своему любовнику. Надеялась, что мужчина с запятой приедет помочь или предложит мыться у него. Но тот ничего не ответил.

*

Вот уже неделю девушка с обыкновенным именем слушала песню Дельфина «Весна» на репите. На второй день я уже не отличала эту песню от шума в собственной голове. «Весна» начинала играть сизым утром и затихала, когда мы ложились спать. С пузыря капал конденсат, я ставила таз, несколько банок и уходила на работу. Однажды я вернулась со смены, а коврик в коридоре блестел и смердел. В ванной коричневый кафель держал серую воду и куски почерневшей шпаклевки. Я подумала, хорошо, что мы на первом этаже, никого не затопили. И позвонила хозяйке. Та сказала, что ничем не может помочь, ее муж умер месяц назад. Посоветовала звонить в коммунальную службу. Я позвонила, пришел некрасивый мужчина, он сказал, что в прорыве пузыря нет ничьей вины. «Разбирайтесь сами». И добавил: «Зато больше не прорвет, прорывать нечего». Я села на унитаз, носки и низ штанин намокли. Захотелось послушать Linkin Park. Я вышла на кухню и попросила включить Numb. Девушка с обыкновенным именем, не глядя на меня, вбила в VK название песни.

Воды было по щиколотку, она воняла. Я собирала ее рыжей футболкой и выжимала в ванну. В пакет из продуктового сбрасывала ссыпавшуюся шпаклевку. Забился сифон, вантуза не было. Чтобы пробить засор, я пыталась сделать вакуум ладонью. Там, в ржавой трубе, встал комок из волос и шпаклевки. Девушка с обыкновенным именем вошла в ванную и сказала, что написал мужчина с запятой, ей нужно помыться. Я ответила, что она сможет помыться, когда я закончу выгребать воду и наведу порядок. Но она не могла ждать. Тогда я принесла с кухни табурет и поставила его в ванну. Она разделась и забралась на табурет. Сидя на корточках, поливала себя из душа, пенная вода лилась в вонючую жижу. Я стояла в дверях и просила не лить на пол. Она, глядя перед собой, тщательно мылила ступни и ляжки.

*

По ночам, когда девушка с обыкновенным именем уходила к мужчине с запятой, я спала под одеялом, которое она привезла от родителей. Под ним она хранила атласные шорты и сорочку. Я аккуратно перекладывала их на подоконник и ложилась на ее половину дивана. В такие ночи мне не хотелось спать. Отсутствие стеснения меня пугало. И, лежа под пуховым одеялом, я писала эсэмэски всем подряд. Чаще всего мне не отвечали, и в темноте я гадала, когда вернется девушка с обыкновенным именем. Мне хотелось ее обо всем расспросить. Хотелось, чтобы она плакала. Хотелось, чтобы она жаловалась, что во время встречи не заметила ни единого намека на привязанность мужчины с запятой.

Она называла его имя, и там, где держалась запятая, долго шипела, как змея. Ее сиамские глаза смотрели на и сквозь меня. Я знала, о чем она думает. Потому что она, глядя в немое окошко мессенджера, все вечера говорила о мужчине с запятой. Она думала только о нем. Она спрашивала меня, когда же он, наконец, напишет. Когда он писал, она спрашивала меня, предложит ли он серьезные отношения в этот раз. Она задавала эти вопросы, и мне было не по себе. Словно я была обязана отвечать за решения мужчины с запятой и не справлялась со своими обязанностями. Я утешала девушку с обыкновенным именем и совсем не хотела, чтобы он предложил ей встречаться. Я говорила одно и то же: нужно еще немного подождать, нужно самой пропасть, нужно поговорить напрямую. Каждый вариант исключал предыдущий, но это было совершенно не важно. Я знала, что люди просят совета не для того, чтобы что-то поправить. Им важно внимание, которое они ненасытно в себя тянут. У меня было полно времени, я сколько угодно могла участвовать в муторных разговорах о мужчине с запятой.

*

Дождь кончился, пришел теплый ветер. Но потолок в ванной был мокрый и блестел. Мне было страшно туда входить, и, проснувшись, я бежала на работу, чтобы помыться и пописать. Но потом начался отпуск.

Одним весенним днем девушка с обыкновенным именем оделась и куда-то ушла. Она вернулась с пакетами из Pull&Bear и показала мне короткое платье песочного цвета, коричневые босоножки и соломенную шляпу с узкими полями. Мужчина с запятой пригласил ее в ресторан. Девушка с обыкновенным именем разложила обновки поверх своего одеяла и начала мерить лифчик из Incanto. Она надела лифчик с пушапом и продемонстрировала мне свой фактурный пресс. Стоя в проходе, я наблюдала за ее сборами. Я не могла смотреть на нее и переводила взгляд то на пол, то на окно с чешуйчатыми решетками. Ее мельтешение было настолько интенсивным, что пришлось прищуриться, глаза стали влажными. Она сняла с себя новые платье и белье, взяла чистое полотенце, новые кассеты для бритвенного станка и ушла в страшную ванную. В ванной она пела.

Одним весенним вечером девушка с обыкновенным именем уехала к мужчине с запятой, я осталась одна. Я бродила по квартире, и взгляд цеплялся за случайные вещи: полоса обоев отклеилась и повисла над шкафом; гвоздик выпал, и на него теперь нельзя повесить обувную ложку; черный пакет с грязным бельем: простынями, сорочками и моими джинсами. Все мне резало глаза и беспокоило, одновременно было далеким, словно я смотрела на дырки от гвоздей и коричневые линии на обоях в перевернутый бинокль. Я тосковала и писала ей эсэмэски. Девушка с обыкновенным именем не отвечала. Сигареты и продукты закончились. Я валандалась и дышала вонью, мне было страшно выйти на улицу. Казалось, улица набросится на меня. И никто не мог прийти, принести сигарет и побыть со мной.

*

Она вернулась через неделю. Молча разулась и прошла в кухню к своему ноутбуку. Я сквозь сон услышала, как она включила песню «Мой рок-н-ролл» группы «Би-2», запахло сигаретным дымом. Уже трое суток у меня не было сигарет, я поднялась и обратилась к ней по имени. Девушка с обыкновенным именем ничего не ответила. Я заглянула в кухню. Девушка с обыкновенным именем, как и прежде, сидела с открытым ноутбуком, курила и смотрела перед собой. Я спешно надела домашние шорты и подошла к ней.

Девушка с обыкновенным именем не повернула головы. Я аккуратно вытянула из ее пачки сигарету и тихо спросила, как все прошло. Я курила и внимательно смотрела на нее. Ее смуглая кожа отдавала синевой, сухие глаза медленно закрывались и открывались. Казалось, моргание не дает ее глазам облегчения, оно не увлажняет, а, наоборот, доставляет боль. Она подвигала сомкнутыми губами; я знала, что значит это движение: девушка с обыкновенным именем сдерживала ярость.

Она сидела и смотрела перед собой. Я докурила и взяла еще одну сигарету. Звучала песня «Мой рок-н-ролл». От ожидания мне было скучно. Мне надоело вот так сидеть и смотреть на нее. Птицы начали просыпаться, мой отпуск должен был закончиться через три дня. Докурив, я умылась в вонючей ванной, надела джинсы и вышла на улицу.

В киоске у метро я купила сигареты и зажигалку. Тут же закурила и достала телефон: 08:43; высветился квадратик эсэмэски от девушки с обыкновенным именем: «сука иди нахуй я тебя ненавижу».