Зона умолчания - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Максим Станиславович Мамлыга (Нина Дашевская) #12

Нина Дашевская

Чудо Нины Дашевской

Я говорю — и кто-то слушает. Это здорово — и удивительно.

(Из интервью Нины Дашевской агентству «Порт-Амур».)

Издательство «Самокат» основано в 2003 году.

Издательство «Розовый жираф» основано в 2007 году.

Издательство «КомпасГид» основано в 2008 году.

Издательство «Поляндрия» основано в 2009 году.

Издательство «Пешком в историю» появилось в 2011 году.

Издательство «Белая ворона» основано в 2013 году.

Издательство «Абрикобукс» открылось в 2014 году.

Мы действительно иногда забываем, как молодо современное независимое детское книгоиздание в России. Первым читателям книги «Собака Пес» Даниэля Пеннака — первой книги, изданной «Самокатом», сейчас едва ли исполнилось тридцать. Кто они? Какими они выросли?

Советская детская литература была идеологична — почти с самого своего основания она служила делу создания нового человека. При этом дидактика проявлялась ближе к подростковому возрасту: совсем малышам трудно объяснить природу коммунизма, партийные установки и смысл классовой борьбы. Зато им можно было рассказать, что хорошо быть честными, любознательными, открытыми, как важно внимательно относиться к товарищам и быть восприимчивым к несправедливости, почему нужно стараться не унывать в трудной ситуации. Возможно, именно в этом секрет того, что раннесоветскую классику и сейчас перепечатывают, любят и знают — трудно найти русскоязычного человека, который бы никогда не слышал о «Мухе-Цокотухе» Корнея Чуковского, «Кошкином доме» Самуила Маршака, не помнил бы нескольких строчек из стихотворения «Что такое хорошо и что такое плохо?» Владимира Маяковского.

Понятно, что это некоторое спрямление, краткое изложение истории длиной в 70 лет, я вынужденно упускаю множество нюансов и исключений. Таким же спрямлением можно назвать и тотальную коммерциализацию детской литературы в девяностые и нулевые, когда советские издательства либо перестали существовать, либо вскоре были приватизированы, когда единая система книгораспространения распалась, а большие игроки рынка ударились либо в печать исключительно развлекательных зарубежных книг (реже — скроенных на их манер отечественных), либо в переиздание проверенных временем советских.

Независимые детские издательства принесли на рынок новую эстетику — лучшие, отобранные с большим тщанием тексты и иллюстрации со всего мира. Они восполнили пробелы в книгоиздании, которые копились 70 лет, — наконец-то были изданы те книги, которые не вписывались в советскую действительность. А еще они перепридумали сочетание детской книги и морали, детской книги и этики, за которые, пусть и совсем в ином выражении, так ценились раннесоветские книжки.

Взглянем на их портфель сейчас, пройдемся по главным хитам. Роман Марии Парр «Вафельное сердце» учит нас не бояться собственных чувств. Книга «Сахарный ребенок» Ольги Громовой рассказывает нам о стойкости и дружбе в страшных обстоятельствах. Книжка-картинка «Шарф» Жака Гольдстина показывает, что мы сами являемся творцами своей истории и нам есть чему поучиться у близких. «Давай поедем в Уналашку» Анны Красильщик помогает понять, что любознательность и смелость ставят нас на правильный путь. Это лишь несколько примеров.

Два из них — русскоязычные, и это не случайность. В какой-то момент стало понятно, что переводных книжек недостаточно: юным читателям необходимы как радикально непохожие на их жизнь сюжеты (фантастические, фэнтезийные, исторические), так и узнаваемые и близкие их повседневности — обстоятельствами, контекстами, деталями. Но откуда их взять? Для того чтобы они появились, нужна целая инфраструктура.

Например, журналы, регулярно публикующие рассказы для детей:

Я всегда любила читать, но в этом нет ничего удивительного. Мне нравились именно подростковые книжки. Мне попался в руки журнал «Кукумбер», где предлагали присылать рукописи. И все оказалось очень просто: просто отправить письмо на электронный адрес. Я решила написать сказку, и ее опубликовали.

(Из интервью Наталии Федоровой для «Реального времени».)

Журнал «Кукумбер» издавался довольно долго — с 2000 по 2012 год — и успел найти немало интересных авторов. Это всегда отличная школа: в журнале автора ждет первая работа с редактором и корректором, а также возможность поработать с заданной рамкой, если это заказ или просьба. В России издается немало детских журналов, большая часть которых и сейчас распространяется по почтовой подписке. Однако независимых, с четкой эстетической концепцией совсем немного. Сейчас можно обратить внимание на «Улитку Коперника» и «Кракатук»: это хорошие детские журналы, которые при этом не равны «Кукумберу» — за эти годы ему так и не появилось альтернативы.

Или же существуют специальные литературные конкурсы:

Я понимала, что «Кукумбер» может опубликовать только две-три мои сказки в год, не больше. Параллельно я начала писать повесть, но об ее издании, о бумажной книге даже не думала. Мне нравился именно процесс, думала, что покажу нескольким друзьям. Это «Скрипка неизвестного мастера», ее я отправила на конкурс «Книгуру», она вошла в короткий список и получила много хороших отзывов — как от взрослых людей, так и от детей.

(Там же.)

К конкурсам (как и премиям, в каком-то смысле такой конкурс — тоже премия) у многих предвзятое отношение. Однако конкурс — это определенный фильтр, где отборщики или жюри подобны наночастицам: если мы знаем кто они, если они подробно формулируют свою позицию (почему выбирают то, а не другое), мы получаем внятную рекомендацию, обеспеченную репутациями участников и/или принципами системы отбора, — мы понимаем, как и почему эта книга может кому-то понравиться, быть для кого-то важной и нужной. Но даже в этом смысле «Книгуру» был особым конкурсом.

Во-первых, он был создан специально для подростковой литературы:

Цель конкурса — найти и представить обществу новую интересную русскоязычную литературу для подростков, сделать литературные произведения для подростков доступными читателю, независимо от географии. Мы ищем новые тексты и новые имена.

Почему именно для подростков? Просто потому, что они оказались самыми обделенными: для них мало пишут и еще меньше издают, прикрываясь утверждением, что подростки, мол, не читают. Мы точно знаем, что это неправда: подростки читают с удовольствием, было бы что читать.

(Официальный сайт конкурса «Книгуру».)

Во-вторых, победителя конкурса определяли именно подростки (не родственники писателей, что важно). Длинный список формировал экспертный совет, а дальше любой подросток от 10 до 16 лет (или до окончания 11-го класса) мог подать заявку на то, чтобы стать членом жюри, публиковать на сайте свои рецензии на книги, ставить прочитанному баллы от 1 до 10. Так формировался короткий список, а затем определялись лауреаты: первое, второе и третье место. Книги финалистов оказывались в публичном доступе, с ними мог ознакомиться любой желающий — и немаловажно, что конкурс показал, насколько подросткам интересна остросоциальная литература, где есть выразительный конфликт: если сейчас посмотреть на список победителей, это видно невооруженным глазом. Кроме того, становится ясно, какое прекрасное у подростков чутье, перед нами золотой фонд современной русскоязычной подростковой литературы с 2010 по 2022 год: Эдуард Веркин, Евгений Рудашевский, Станислав Востоков, Юлия Кузнецова. Этот фильтр действительно работал. А если копнуть поглубже — можно изучить то, как работают премия имени Владислава Крапивина, «Новая детская книга», премия имени Сергея Михалкова, литературная премия имени Самуила Маршака, премия Корнея Чуковского.

Среди других институций, которые помогли в начале писательской карьеры, Дашевская упоминает литературный семинар «Молодые писатели вокруг ДЕТГИЗа». И тут важно уточнить, что эта институция так называлась всего несколько первых лет, пока издательство «ДЕТГИЗ» в том виде, в котором мы его знали, не перестало существовать — издательская работа продолжилась сотрудниками в «Детском времени», а бренд и большая часть прав отошли приватизировавшему его человеку. Поэт и переводчик Михаил Яснов, до своей смерти курировавший семинар, продолжил сотрудничество с «Детским временем», а затем и с «Домом детской книги» и привлекал к его проведению лучших детских писателей и критиков — все это под новым названием Фестиваля молодых писателей «Как хорошо уметь писать». Писатели и поэты присылали на него свои произведения, и те, чьи работы были отобраны, собирались офлайн в Петербурге, где они внимательно, в течение нескольких дней, обсуждали их со старшими коллегами и критиками. Параллельно устраивались лекции и дискуссии, а в конце участников ждала публикация сборника, с помощью которого издатели могли ознакомиться с новыми интересными именами. Я писал выше, как для начинающего писателя важна обратная связь, а здесь ее было более чем достаточно, и что особенно важно — от крутых профессионалов своего дела. Через семинар в разные годы прошли Дарья Доцук, Анна Ремез, Анастасия Орлова, Юлия Симбирская, Тамара Михеева.

Почему я так много уделяю этому времени? Ровно потому, что даже самому талантливому писателю нужна инфраструктура, благодаря которой он сможет обрести свой голос, поверить в то, что его работы чего-то стоят, найти отклик коллег и единомышленников, прочертить путь к первой публикации, найти издателей, а потом быть прочитанным читателями. Когда мы рассказываем чью-то историю, всегда есть риск рассказать ее как историю успеха, так, как будто бы он был неизбежен. Но опыт Нины Дашевской — и благодарность, которую она не устает выражать в своих публичных выступлениях и интервью, — показывает, как велика в этом успехе роль труда десятков других людей, которые любят свое дело и готовы постоянно в него вкладываться временем, идеями, эмоциями. Об этом необходимо помнить, чтобы понимать, какой сложный путь иногда проделывает рассказ или повесть перед тем, как оказаться в наших руках.

А еще велика роль случайности. Нина Дашевская не собиралась становиться писательницей.

Мои родители — физик и химик, советские инженеры. В доме было пианино, все дети в семье занимались музыкой, — такая классическая советская семья.

(Из интервью Ляле Кандауровой для журнала Seasons.)

Когда Нина родилась, ее семья только-только переехала в Тверь из-за полярного круга. Она была третьим ребенком: старший брат — математический вундеркинд, сестра — отличница, так что родители не предъявляли к Нине чрезмерных требований и позволяли развиваться естественным образом, в спокойном режиме. У нее были способности к математике, но им она предпочла развитие способностей к музыке — сперва в маленькой музыкальной школе в деревянном домике на берегу Волги, а затем, в 14 лет, — в Тверском музыкальном училище. Там она встретила одного из главных людей в своей жизни — педагога-экспериментатора Степана Мильтоняна. Его задачей было попробовать изменить советскую систему музыкального образования, оставить лучшее от нее, но при этом сделать гуманной, интересной для детей, не столько ковать профессионалов, сколько показывать, что музыка, работа с инструментом — сами по себе есть инструмент развития личности. Нина вспоминает, что он, например, включал в обучение композицию для маленьких детей.

А еще он подавал пример личных и гражданских качеств:

В какой-то момент иногородних студентов в училище хотели принудительно перевести на платную форму обучения. Протестуя против этого, он объявил голодовку. Несколько дней он проголодал в училище, пока не добился отмены этого решения. Я могу сказать, что он научил меня вообще всему, что я делаю до сих пор, и это касается не только музыки.

(Из интервью Ляле Кандауровой для журнала Seasons.)

После училища Нина, не с первого раза, поступила в Московскую консерваторию:

Не поступив в консерваторию сразу, я год проучилась в институте им. Ипполитова-Иванова. С людьми, которых я встретила там, я сейчас дружу, мы играем вместе. А еще этот опыт странным образом связался с радостью от учебы в консерватории, когда я все-таки туда попала.

(Там же.)

Дашевская подчеркивает, что консерватория «не была для нее местом реализации амбиций». Это важная черта ее характера, которая проявляется и в том, какие у нее персонажи. Писательница не стремится встроиться или выстраивать иерархии:

Я не могу сказать, что я чем-то горжусь. Но, скажем так, ни за одну выпущенную книгу мне не стыдно. И почти каждая из них — что-то важное для меня.

(Из интервью агентству «Порт-Амур».)

Охотно хвалит коллег:

Из современных авторов назову Марию Парр, Ульфа Старка, Жан-Клода Мурлева. Очень люблю книгу «Зима, когда я вырос» Петера ван Гестела. Из русских авторов — безусловно, Мария Ботева, Эдуард Веркин, Евгения Басова, Шамиль Идиатуллин — авторы, пишущие и на детскую, и на взрослую аудиторию. Еще Дарья Варденбург, Юлия Кузнецова, Наталья Евдокимова. Из совсем же «взрослых» авторов назову Евгения Водолазкина, Ксению Букшу, Дмитрия Быкова [внесен в реестр иноагентов], Леонида Юзефовича. В общем, «самого любимого» автора у меня все-таки нет.

(Из интервью Нины Дашевской агентству «Порт-Амур».)

Не стремилась и не стремится к первым ролям:

Игра в оркестре была для меня большой радостью. По своей природе я не солист, и мне нравится участвовать в чем-то, что мы делаем вместе.

(Из интервью Дарье Коновой для библиотеки имени Блохинцева.)

И всегда говорит о том, что нужно быть внимательным к ближним:

— В основном ваши книги читают дети и подростки. О чем стоит знать их родителям?

— Что люди важнее книг. Все наши книжки — это средство, чтобы объединить людей, чтобы сделать так, чтобы с людьми что-то происходило. Если ребенок вместо того, чтобы читать великую русскую литературу, чатится со своим другом, возможно, сейчас ему это важнее.

(Там же.)

Возможно, это идеальная позиция для писательского наблюдения за миром, включенного, активного. Но скорее это свойство личности, природная доброта, соединившаяся с прекрасным воспитанием. Есть трюизм, что писатель, создавая миры, почти во всех случаях подобен богу: он задает их границы, придумывает правила, по которым они действуют. Так, этот бог может быть добрым или злым, может устраивать людям испытания, которые они могут пройти, а может те, на которых они сломаются или, не дай бог, погибнут. Если чуть отойти от теологической метафоры, можно вспомнить, что во многом то, что мы имеем сейчас, создано теми, кто был до нас, — прежде всего родителями. И то, какие книги пишет Дашевская, позволяет вспомнить финал эссе Поляринова «Культура и трагедия»: «Проблема не в том, что мы взрослые, проблема в том, что взрослые — это мы».

Какие взрослые?

Каким мы оставим этот мир? Получится ли у нас сделать его лучше и добрее для тех, кто в него приходит? Получится ли уберечь тех, кто еще беззащитен?

Вселенная Дашевской никогда не идеальна, но она добра к своим героям. Так, например, в книгах для детей помладше она легко использует «волшебного помощника» — кто из нас хотя бы раз не мечтал о таком? И если в «Квартетных сказках» таким помощником служит дерево (вполне традиционный прием), то в повести «Вилли» им становится говорящий велосипед, случайно доставшийся герою, который о нем так мечтал. Велосипед помогает ему обрести уверенность в себе и преодолеть трудности в социализации — а нас ждет прекрасный финал.

И если искать общую мораль книг Дашевской, то мы подошли к ней. Все они в той или иной мере о преодолении социальной отчужденности, о том, что если мы будем слушать друг друга, если мы будем внимательны и участливы, если отношения будут взаимны, если мы будем открыты и научимся доверять друг другу, то жизнь будет куда более приятной и выносимой, и может быть — даже счастливой.

Это особенно видно в ее реалистичных книгах для подростков. В повести «День числа Пи» мы сначала узнаем школу от лица одного из героев — непростого юноши, который необыкновенным образом воспринимает звук. Ему тяжело в школе, он никогда не чувствует себя в своей тарелке, ему кажется, что все вокруг настроены враждебно к нему из-за его инаковости. Дело усугубляется тем, что девушка, которая успела ему понравиться, общается с парнем, вызывающим у главного героя неприязнь, и которого он считает виновником по крайней мере части его проблем. А когда первая часть кончается, мы с удивлением узнаем, что вторая будет рассказываться как раз от лица того парня — и история предстает нам совсем в других красках, становится богаче, объемнее, интереснее с каждой страницей. Это обнаженный прием, но здесь, применяемый к хрупкому миру подростков, он смотрится как нельзя лучше — получается мудрый урок эмпатии, сопереживания.

Может показаться, что герои Дашевской достаточно далеки от нее, в основном это мальчишки-подростки, и они проживают свое детство совсем в другое время, нежели проживала она, однако в свои книги она вкладывает очень многое из собственной жизни, из непосредственного опыта — и дает этой правде чувств новую жизнь. Как и герой «Вилли», писательница обожает велосипед. Как и большинство ее героев, хорошо разбирается и в музыке, и в математике. Фамилию главного героя книги «Поиск звука. Творогов» она случайно услышала на школьной линейке. А мир книги «Тео. Театральный капитан» построен на ее опыте работы в оркестре Московского государственного академического детского музыкального театра имени Натальи Сац — Нина, как и герой ее книжки, знала все закоулки театра, сидела в оркестровой яме под красивым занавесом:

Когда ты играешь в оркестре в театре, там так много новогодних спектаклей, что у тебя уже нет никаких сил. Ты просто делаешь свою работу. И все-таки когда в «Щелкунчике» поднимается занавес, герои уходят в зимний лес и поднимается елка, с тобой что-то происходит. Ты знаешь, что елка — это тонкая пыльная ткань, ты можешь пойти и посмотреть, как именно ее поднимают. Ты знаешь, что это волшебство делается декорацией, светом и музыкой. Все сделано вручную, и все равно есть ощущение чуда.

(Из интервью Дарье Коновой для библиотеки имени Блохинцева.)

Тут можно подумать, что тексты Дашевской слишком положительные, оторванные от жизни, но это не так. Оптимизм и вера в чудо, прежде всего в чудо существования добрых людей, сочетаются в ее книгах с социальностью. Герой книги «Я не тормоз» — парень с СДВГ, и это один из первых примеров в русскоязычной литературе для подростков (если не первый), когда автор попробовал изобразить его мир и показать течение его мыслей. В маленькой книге «Скрипка старого мастера» рассказывается об эхе Второй мировой войны, разорванности семей и исторической памяти. В «Поиск звука. Творогов» подросток оказывается посреди протестов 2018–2019 годов. В «Квартетных сказках» раскрывается мир подростка, переживающего релокацию в самом недавнем прошлом. В рассказе «Молчание», опубликованном «Правилами жизни», творческий кризис главного героя очевидно накладывается на проблемы 2022 года. Все это никогда не нарочито, эта социальность — естественная часть жизни вырастающих людей, которых она создает. Важен в книгах Дашевской и локальный контекст: где бы ни происходило действие, мы уверены в его достоверности, столь точно там передана атмосфера.

Сейчас Нина Дашевская переехала в Петербург — и наш рассказ показывает, как через текст она знакомится с этим городом, как начинает чувствовать его по-новому и как он отвечает взаимностью. А учитывая, что сейчас ее увлекает столярное мастерство (она сама смастерила себе рабочий стол!), возможно, это подсказка к тому, чем будет заниматься герой или героиня одной из ее будущих книг — уверен, Дашевская не заставит нас ждать.

Тем лучше, мы ведь так нуждаемся в ее книгах, которые дают нам надежду, возвращают веру в людей и в лучшее будущее. Разве, прочитав ее книги, можно вырасти плохим человеком?

Ответа нет — но хотелось бы верить, что такая вероятность уменьшится.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Да, когда пишется — и мучает, когда не пишется.

Когда вам пишется легче всего?

Думается — на ходу; записывается — в дороге (самолет, поезд — все подходит; метро, трамвай — тоже нормально. В автобусах укачивает, не могу).

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Пишу детское.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

Никому ничего не должна; но именно это — неизбежно: литература не растет из воздуха.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да. Прямо ужасно, это мой профессиональный недостаток. Я поэтому ничего им особенно плохого сделать не могу; герой ногу сломал — так я вокруг него сто лет с бубном прыгала, надо ли ему такое, или все-таки обойдется.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

Хм. Сложный вопрос — пусть будут Стругацкие и Туве Янссон. Но можно и ничего — иногда мне пишут, что моя книга стала первой самостоятельно прочитанной для ребенка; я это очень ценю, радуюсь таким письмам.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

Сложно выбрать, поэтому будет большой список.

Брэдбери «И все-таки наш», Житков «Как я ловил человечков», Туве Янссон «Лодка и я» (и все рассказы из книги «Дочь скульптора»), Толстая «Легкие миры», Идиатуллин «Стране нужна бумага», рассказы Феликса Максимова, Евгении Некрасовой (очень понравился сборник «Сестромам», «Зимние рассказы Букмейта» чу́дные). Люблю рассказ Аси Кравченко «Лимонный» и «Я вынул из головы шар»; Ботевой — «Ветер и высота», и другие рассказы из сборников «Волчка».

Недавно на конкурсе детских рассказов «Кора» (там в открытом доступе выложены все рассказы-финалисты) почти победил (решили — слишком взрослый) чудесный рассказ Екатерины Бордон «Солнце и три мушкетера», он опубликован в «Прочтении». Очень хороший.

…Но если мне нужно было бы выбрать один из всех — сейчас назову рассказ Туве Янссон «Айсберг».

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Не люблю слово «успех», не хочется ничего измерять.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Все так же музыкой или смешной детской игровой математикой (примерно то, что делает Женя Кац). Лингвистикой — в том же формате, как детский кружок, игры со словами. Еще работа с деревом меня в последнее время очень увлекает — ничего не получается, но радует. Вряд ли как профессия, но как серьезное хобби — могло бы быть.

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

«Поиск звука». Сейчас бы уже не написала; рада, что успела. Гордость — не совсем правильное слово, скорее именно радость, что получилось.

«Зимний мастер», «Я не тормоз», «День числа Пи», сборник «Ветер вернется», «Около музыки» — с ними повезло; да со всеми, которые изданы. Что не получилось — того вы не видите.

За кем из коллег по письму вы следите?

Мария Ботева, Ася Кравченко, Евгения Басова, Алексей Олейников, Лариса Романовская, Аня Анисимова, Дарья Варденбург, Александра Зайцева, Ева Немеш, Алексей Сальников, Евгения Некрасова, Ксения Букша, Шамиль Идиатуллин, Анна Матвеева — наверняка еще кого-то важного забыла.

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Жизнь побеждает смерть неизвестным науке способом.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Многие вещи для меня важны; но, кажется, без всего можно было бы обойтись, если было бы все остальное. Вот без людей совсем было бы сложно, да. Но люди не вещь. А так можно — и без велосипедов, и без музыки, и без моря, без рек, без мостов, и без городов, и без самолетов, и без леса (сосновый лучше всех).

Можно. Но не хочется.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Мне хочется самой пожить подольше, а книги — как будет, так будет.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Да, конечно. Несмотря на. Чем старше становишься, тем больше счастья обнаруживается в самых простых вещах. Но оно как бы за занавеской. Занавеска не открепляется — она всегда тут тоже.

Но вообще одна из самых счастливых вещей в жизни — поговорить с человеком нормально. У всех у нас есть такие разговоры — как подарок. С близким, с чужим в поезде — как повезет. Но это правда подарок.

А! Еще ледоход. Это прямо вообще. Просто смотреть. Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Нет.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Посмотри, сколько кругом книжек! Все пишут и пишут, и зачем тут еще ты?!

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

Нет. Если нужно было бы обязательно выбрать — ХТК Баха, как-то реально год только его слушала. Еще был заплыв в Каравайчука длительный. Но, наверное, все же нет — жалко «забить» музыку привычкой и перестать воспринимать.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Морская соль и сосновые иголки. Дождь — асфальт — железная дорога.

(Я тут выяснила (подсказал редактор), что железная дорога давно уже не пахнет креозотом, это ошибка памяти. Но пусть будет креозот все равно — не настоящий, а тот, который мы воображаем как запах железной дороги.)

Литература лучше, чем секс?

51-я статья.

ТИХИЙ ХОД

Как же они мне все надоели. Все.

Зачем было обещать? Если вы даже не собирались — зачем?! Специально, чтобы меня позлить?

Может, они просто опаздывают? На сколько можно опоздать — на пятнадцать минут, на полчаса? Но можно же хотя бы написать!!!

Повертел в руках телефон. Нет, сам я им писать не буду.

…стоял, как дурак, у входа в Новую Голландию, и чем дальше, тем больше понимал, что никто не придет. Остров светился огонечками, подмигивал. Вот и погуляли.

Наверное, есть на свете места, где можно ждать друзей людей часами. Но не в этом городе, не в феврале.

Я втянул руки в рукава, потому что перчатки в рюкзаке, а доставать лень.

И пошел оттуда.

Сфоткал вот это «You аге (on) an island» — горящие буквы над кирпичной стеной, «on» — мигает. Можно прочесть и как «ты на острове», и как «ты — остров».

Нет, я не сфоткал. Сфотографировал. Я люблю выговаривать длинные слова, я не они и буду говорить по-своему.

You are an island. Вот именно. Остров — и нечего ждать, что когда-то прибьешься к материку.

Оглянулся еще раз — может, они все-таки идут? Но это как рубить хвост собаке (фу, что это за поговорка, вообще ужасная, кто придумал такое издевательство над животным). Короче, решил идти, значит, иди уже.

Приду вот домой. И залягу. Там розетка и еще, между прочим, можно чаю сделать. И бутеры. Или нет — подумал о еде, и сразу затошнило. Меня в последнее время вообще часто тошнит.

Надо топать в сторону метро. Но раз уж я здесь, хотя бы дойду до реки. Просто посмотреть.

Почему-то маленькие речки я зову по именам: Мойка, Фонтанка, канал Грибоедова; Смоленка еще. Любимая из всех — Карповка. А вот Неву зову — река. Не знаю почему, так как-то сложилось исторически. В моей собственной истории.

Маленькие реки — они такие домашние, они соразмерны человеку, мне. Можно пройти от начала до конца в один день, как вдохнуть и выдохнуть. Можно перебежать на ту сторону просто так. А с рекой — все серьезно. Еще сто раз подумаешь, идти через Неву или нет, особенно когда такой ветрище.

Но, в общем, уже по дороге к мосту я понял, что розетка манит меня уже не так сильно. И про еду сейчас лучше не надо. А на той стороне тоже есть метро, и я там уже сто лет не был — интересно. И хорошо, что у меня шарф и капюшон, потому что на мосту прямо сносит. Но в капюшоне и шарфе — нормально.

***

Мост!

Сначала всегда хочется остановиться и смотреть на воду, даже если она — лед. Но под опорами моста почти всегда есть настоящая, темная вода — видимо, от моста идет тепло, мост топит льды. И еще хочется пройти дальше, а потом уже остановиться и смотреть. Нет, еще дальше.

Всегда так: сначала я думаю, что сейчас, сейчас буду фотографировать, только дойду до точки, которая получше. А потом понимаю, что это «получше» уже было и я все пропустил. Как раньше люди решались нажать на кнопку фотоаппарата, если у них там пленка и количество кадров ограниченно? Ведь всегда думаешь: будет лучше! А потом — хлоп, и уже поздно.

И еще мне всегда кажется, что надо было идти по другой стороне — там красивее. Хотя нет, лучше все-таки по этой. Потому что там всякие открыточные виды, даже в такую погоду. А мне их не надо. Тут тоже, конечно, открыточные, но тираж поменьше.

В общем, Исакий в туманной мороси — это, конечно, да, и каждый раз заново красиво. Но мне сейчас больше подходит другая сторона: бесконечная пустота и локти доковых кранов. И еще трубы. Чего они там — непонятно, но, по крайней мере, ясно, что для дела, а не для красоты. Трубы. Три.

Хотя не знаю. Мне все равно кажется, что это очень красиво.

Главное же не виды города с моста, а сама река. Вернее, лед: какой он разный; посередине рваная полоса черной воды — пробитый ледоколом фарватер. И надо всем этим — небо. Такое… никакое. Не синее, не свинцовое, обычного такого цвета — никакого. Пустое множество.

Как я люблю.

Звякнул телефон; вздрогнул, открыл — нет, всего лишь «уважаемый абонент!». Вранье какое. Никакой я не уважаемый. А вот сейчас буду и не абонент — включил самолетный режим. Потому что нечего! Только я отвлекся, начал думать, как здесь красиво, — и тут в голове опять они.

И ладно если бы Айрат с Ильей — но Васька!

Мне казалось, она меня как-то слышит, что ли.

У меня в этой новой школе ощущение, будто я в вакууме. Когда спрашиваешь, например, кто сделал двести восемнадцатую задачу, — и никто не отвечает. И ты не знаешь, то ли на самом деле никто не сделал, то ли «доктор, почему меня все игнорируют? — следующий!».

И тут Васька, даже не глядя на меня, говорит: «я тоже с этой двести восемнадцатой ничего не поняла», — и идет себе дальше, мимо меня. Но отвечает же!

Не, не в том смысле, что я «классический новенький» — мне кажется, они со всеми так. Никто особо не общается, все сами по себе. Просто я не привык, в моей старой школе такого не было.

То есть я раньше думал, что там все ужасно, в старой школе. Да там и было ужасно, и становилось все хуже, но хотя бы люди друг с другом разговаривали. Изредка.

…даже не заметил, как дошел до конца моста. Обидно — он такой красивый, а я задумался и проскочил. Все же вернулся немного назад — сфотографировал уток. Потому что они смешные: внезапно посреди всего этого застывшего — живая природа. И одна такая ходит еще, лапами шлепает.

Я ей сделал портрет. И еще бы щелкнул, но руки отмерзли окончательно, фотографический палец будто набит иголками.

Осталось только одно — гиппокампы. Морские лошади-русалки в ограде моста: голова у них лошадиная, а сзади что-то невнятное. И еще у них не передние копыта, а лапки. Перепончатые. И главное — выражение лица. Вот у вас тоже, наверное, было бы такое лицо, если бы вместо нормальных конечностей вам выдали вот это вот! А так-то они ни в чем не виноваты. Лапки у них.

Жалко их.

Всех жалко.

Особенно мой фотографический палец прямо сейчас!

Достал перчатки, убрал телефон. Хватит.

Надо ходить и смотреть, а не думать, как лучше щелкнуть это все на телефон.

Дальше после моста — спуск к самой воде, вернее, к самому льду. И набережная делает такой красивый изгиб, без парапета — хочется идти по самому краю, хотя и скользко. В крайнем случае не в воду же упадешь, лед наверняка выдержит. Хотя не факт, конечно, — лучше не проверять.

Два черных причальных столба торчат изо льда. За ними вдалеке через реку — парадная набережная, но я смотрю именно на эти столбы — вокруг них лед будто толпится. То ли обнимает их, то ли хочет раздавить.

…В той моей старой школе в целом было не так уж и плохо. То есть сначала было прямо ничего, а потом начались всякие штуки, от которых меня тошнит. То есть прямо физически тошнит. И мама сделала мне справку. Потом я проспал, пошел ко второму уроку; и потом еще раз. И тут они сказали, что так нельзя, надо ходить обязательно. Ну, я пришел, и меня стошнило по-настоящему, что я могу с собой поделать, такой у меня организм. В общем, я еще какое-то время саботировал всякий там школьный маразм. Потому что в целом у нас был очень хороший учитель по географии, например, и по литературе хорошая, неглупая, да и одноклассники были ничего (это я потом понял, в сравнении). Но мне опять сказали, что я не участвую в жизни класса, и вообще они «сделают выводы». И тут уж мы с мамой тоже сделали выводы, свои, решили сыграть на опережение.

Подали документы в частную школу, и меня взяли; мама удивилась, что не так и дорого оказалось. «Твое душевное здоровье не худшее вложение», — сказала она. И я правда поначалу выдохнул.

В этой новой школе что хорошо — так это что все тут реально учатся. Ну, им правда интересно. Прямо видно: им нравится решать задачи, делать проекты, они задают толковые вопросы учителям, и взрослые — что интересно — им отвечают, вполне уважительно. И был такой момент: Айрат решал задачу у доски, и я вдруг понял, куда он ведет. Понял его решение — даже раньше самого Айрата! И дальше лихорадочно стал думать вперед, и у меня все сошлось. Немного не так, как у него, но ответ тот же.

Но главное не само решение, а что мне действительно стало интересно. Кто бы мог подумать! Я — и алгебра. Чего только не бывает в жизни.

Короче, в новой школе круто в этом смысле. Прямо как надо.

…Но только люди все сами по себе как-то.

Или я опять не вписываюсь. Хотел потом к Айрату подойти с этой задачей, но постеснялся.

Мне он вообще сразу понравился — умный, и еще его сосед по парте Илья — смешной. И еще Васька с ними часто ходит. Не то чтобы они прямо друзья, но хотя бы кивают друг другу.

У нас две Васи — и обе девочки. Василина — так и есть Василина, высокая, длинноногая, и с ресницами еще — как взмахнет, так меня сразу укачивает. А Василиса — Васька, она как-то резче и острее, что ли. И еще она меня слышит — а, об этом я уже рассказывал.

Именно Васька меня добавила в школьный чат. Но там ничего особо интересного не было.

И вот сегодня она сказала: хочешь, пойдем с нами? Мы с Айратом и Ильей в Новую Голландию собрались, там ничего такого, но просто.

— Мы там будем просто ходить, каждый в своих наушниках? — спросил я.

— А ты сечешь, — ответила она, — кажется, ты впишешься. Пошли. Правда, иногда Илюха еще будет делать колесо, а мы будем его фоткать.

И я засмеялся.

Ну нет, улыбнулся.

И она как будто тоже. Или мне показалось.

…ну и чего — вот, никто не пришел. И никто не позвонил, не написал. Штош.

Никто же никому ничего не должен.

Я за это время уже как-то понял, что к метро не иду. Просто так получилось — нужно было бы переходить дорогу и дальше двигаться от реки, а мне хотелось идти вдоль. Набережная называется Лейтенанта Шмидта — по ней и пойду. Непонятно куда, непонятно зачем — просто. Туда, где краны. Идти и смотреть.

У берега несколько причалов, летом тут, наверное, бесконечное туристическое движение. А сейчас пусто. Но лед у причалов разбит — может, тут кто и швартуется даже сейчас.

…Вышел к Крузенштерну. Сначала я думал, это и есть лейтенант Шмидт — его набережная, ему и памятник, было бы логично. Но потом прочитал, что это Крузенштерн: он тут как раз учился, а потом вырос и стал тем, кем стал, — человеком и пароходом. И вот теперь стоит тут такой гордый — со скрещенными руками. Мореплаватель.

…Я раньше тоже думал про Нахимовское, мне казалось, это так романтично. Море там, паруса.

А потом, классе в пятом, мама мне предложила постричься. В школе тоже прикапывались к моим волосам, хотя они не такие и длинные. И я говорю: не, хочу так ходить.

И тут мама: а как же ты тогда в Нахимовское собираешься? Там стрижка, форма, выправка…

И тут меня как ударило. Что я не хочу форму, даже и нахимовскую. И не хочу, чтобы мне говорили, как стричься. И вообще, моряки — это в первую очередь дисциплина. Тебе там говорят, а ты четко делаешь, и в этом весь смысл. И не задумываешься, надо это делать или нет. Иногда так жить очень удобно.

Но я — не хочу.

Прекрасная желтая мачта, учебный парусник — шхуна «Юный Балтиец». Для фотографии — просто отлично. А вот по-настоящему работать на судне — нет, спасибо!

Или, может, я сам себе вру?

Немножко вру. Все же остатки зависти к этим юным балтийцам у меня остались, да.

Потому что им все ясно: как лазать по этим мачтам, крепить паруса… швертботы там… нет, швертбот это другое, тут — бушприт…

А мне — сухопутной крысе — ничего не понятно. И еще очень страшно. Что я вырасту никем и буду всю жизнь продавать, например, телефоны в переходе. Потому что окажусь больше ни на что не способен. Вернее, мои способности окажутся никому не нужны.

…Одно время я любил географические карты и выучил наизусть столицы государств. Всех, даже мелких островов. И думал, что это знание навсегда. А потом эти столицы и страны — бац! — и начали меняться. И зачем я учил, спрашивается?

И наверняка многое из того, чему нас сейчас учат, окажется чем-то вроде этих столиц — никому не нужным.

«Учи математику», — ответила мне на это мама.

Ну да, в этом мире только за числа можно быть спокойным. И то не факт.

— Шхуна, — повторяю я тихонько и чувствую, будто это что-то очень легкое. И шуршит, как будто идешь сквозь камыши.

…Я спустился к воде — здесь есть такое место, можно идти внизу. Машины остаются наверху, их почти не слышно, и тут очень тихо, только ветер. А на другой стороне реки кончилась Английская набережная и начались верфи.

«Юный Балтиец» привязан желтым канатом к чугунному кнехту, канат натянут. Как будто парусник может сбежать, хотя он накрепко зажат во льдах.

На кнехте написано слово «сейчас».

Что это значит — сейчас? Что происходит именно сейчас, со мной? Как пишут «вы находитесь здесь». Где я?

На набережной Лейтенанта Шмидта, не в школе и не дома, между днем и ночью, между городом и рекой, между всем. У меня пустое время — я как будто провалился во временную щель. Как между льдинами.

Фотографирую слово «сейчас». Чтобы запомнить, зафиксировать этот момент.

Потом сфокусировался на противоположной стороне реки и сфотографировал «Тихий ход».

Так это хорошо: плавучий черный док, на нем эта надпись: «Тихий ход», белыми буквами. Сверху — два крана на ножках, будто инопланетные механизмы. Еще и лампочки на них зажглись, будто глазки. И свет такой — сумерки. В таком свете обычно снимают всякие зомби-апокалипсисы.

Тихий ход.

Наверное, так и надо — не нестись все время непонятно куда, а останавливаться иногда, выдыхать. И идти тихо-тихо, чтобы ничему не мешать. И чтобы все видеть.

Совсем стемнело. Не небо, а воздух, потому что зажглись огни, их все больше. И небо наполнилось этим свечением — не как в городе, а именно как в порту. Прожектора на кранах окрашивают небо, и оно горит тревожным заревом — бледно-лиловым, болезненно-желтым.

Это на дальней стороне реки, где верфи и «Тихий ход». А тут, рядом, свет фонарей окрашивает снег в совсем другой цвет, теплый желтый. Уютный.

Сказал, небо не как в городе, как будто я не в городе. А правда, где я сейчас?

Видимо, когда вот так спускаешься к реке и смотришь на порт, чувствуешь себя не в самом городе, а на выходе из него. Мы как будто обращены туда, наружу. Там город размыкается: идут суда, даже и зимой, что-то привозят, увозят. Идут через Большую Неву в Морской канал, мимо Канонерского острова, к Кронштадту — и дальше, дальше. Как будто весь бесконечный сложный мир сквозит оттуда, с моря.

Чувствуется, что наш город не заканчивается так, как другие города, — за их окраинами обычно начинаются гаражи, промзона, свалка. Тут же совсем другое: дальше — море. И чувствуется дыхание большой земли — порт принимает грузы, отправляет далекие суда на другой конец света.

Даже сейчас, во льдах, эта работа не замирает.

Разомкнутый контур города — это очень хорошо. Даже если оттуда вечно ужасный ветер.

Я смотрел уже не на уток, а на чаек. Они прилетели с моря и светились ярко-белым в мутном засвеченном небе, и это было странно. И очень красиво.

А потом я услышал звук, которого не замечал раньше. Закрыл глаза и прислушался — да.

Ветер стих, машины на набережной встали на светофоре. Точно: в наступившей тишине отчетливо раздавался звук трескающегося льда.

Лед скрипел, потрескивал, шуршал о причал. И как будто лопался изнутри, мелкими трещинками.

Надо же, снаружи лед кажется таким крепким, монолитным. И думаешь, что это навсегда. Будто нет ничего постояннее, чем этот лед, сковавший реку.

Но там, внутри, идет незаметная работа весны. Расходятся, разбегаются микротрещины, льдины лопаются и трескаются изнутри.

Я проскочил мимо подводной лодки — ее не очень люблю — и дальше, дальше, уже в свете фонарей. И понял, что сейчас выйду туда, куда на самом деле и хотел.

Сто лет его не видел!

…Мы сюда ходили с папой давным-давно, наверное, мне тогда было лет пять. Я уже и забыл, какой он огромный. И красивый.

Ледокол «Красин».

Он выступает из темноты, и я опять завидую тем, кто может работать на ледоколе — не в музее, а по-настоящему. Вот так быть на нем — а вокруг льды.

Чтобы ты был не остров, а ледокол. Который прокладывает водные дороги.

Телефон, конечно, тут бессилен — никакие фотографии не берут ледокол «Красин», тем более в темноте.

Я вот иногда думаю: мир такой удивительно красивый. В нем существуют реки и города, соборы и ледоколы. Зачем же людям портить его всякой дрянью? Чего им неймется?..

Хотя, с другой стороны, соборы и ледоколы строят тоже люди. И раз это пока все еще как-то держится, тех, кто строит, — больше. Вроде бы.

…может, судостроительный? Просто стать инженером, проектировать суда? Тем более математика у меня внезапно пошла в этом году!

(Это внезапно сейчас было, а ведь не ужасная мысль!)

Обидно, что после «Красина» надо уходить от реки, набережная закончилась. Дальше какие-то заборы.

Уходить не только от реки, а еще и от этой бесконечной ходьбы, когда можно идти и не думать. Сейчас-то придется думать — как теперь отсюда до метро, и вообще.

Я ухожу от реки, сворачиваю в переулок — и тут! Я ведь думал, уже все, а еще совсем не все!

Удивительная башня. Она такая странная и нелепая, будто голова торчит на тонкой шее, глазки-щелочки, и… ну. Прямо обнять хочется — чего она тут на ветру, совсем одна.

Из мутных задворков памяти всплыли два слова — «Красный гвоздильщик». Не помню точно, откуда я это знаю, или это вообще совсем другое? Пришлось включить телефон и немеющими пальцами тыкать в поисковике.

Точно, башня завода «Красный гвоздильщик», это она! Тут был проволочно-прокатный завод, канатный цех, водонапорная башня. Не, дальше читать неинтересно (и невыносимо холодно).

Сфотографировал.

И еще.

И еще — посмотрел, как у нее там через остекление видны лестничные пролеты.

Сглотнул. И еще раз, будто это моя шея и я вот так поднимаюсь по этим лестницам.

Удивительно.

Телефон мигнул и сел.

Вот я дурак, надо было сначала карту посмотреть!

Ладно, в общем, понятно, надо выйти на Большой проспект, а там уже будет ясно.

Косая улица. Примерно как Косой переулок — кажется, мне остается только провалиться отсюда совсем в другое пространство.

К счастью, тут есть кафешки, а значит — розетка.

Зашел туда. И нет, совсем не «Дырявый котел», а наоборот — я вернулся в обычный, нормальный мир.

Поставил сразу заряжать телефон и вдруг понял, что мне важна не только розетка. И даже не только горячий кофе. Я есть хочу! Меня больше не тошнит!

Сел в углу с пирожком и кофе, и потом с еще одним пирожком. И еще!

Вкусно! Даже не верится — кажется, ко мне вернулся вкус, а ведь так давно не было.

Сначала даже старался просто есть и больше ни о чем не думать.

А потом, конечно, пересмотрел фотки с набережной. И что, оказались удачные, хотя и в сумерках. Или именно поэтому?

…И тут я внезапно захотел поменять себе аватарку. На «Красного гвоздильщика». Потому что это я, я — с такой длинной бестолковой шеей. Думаю, я один такой. Стою на ветру, смотрю на вот это все и ничего не могу сделать.

Хотя чего это я один — мы все такие. Каждый по-своему.

Загрузил фотку, написал «Я/Мы — „Красный гвоздильщик“».

…и тут же мне прилетел первый лайк.

Вася.

…ничего не понимаю.

Тут же пишет мама: «Матвей, у тебя все в порядке?»

Она никогда ничего не комментирует прямо под моими постами, пишет отдельно.

«Да», — ответил я.

«Где ты?»

«Гуляю».

«Прости, ты что делаешь? Это т9?»

«Гуляю», — повторил я еще раз.

«О боже, я уже и забыла, что есть такое слово. Расскажешь потом?»

«Да».

«Хорошо, что ты гуляешь. Молодец! Надо нам с тобой вместе погулять где-нибудь».

Я хотел написать, что это другое, что мне надо было одному. Но зачем? Отправил ей сердечко просто. Тоже, в общем, нормальный способ коммуникации.

Потом, пока телефон работал, посмотрел в навигаторе, как ехать домой. Далеко, конечно, автобус, потом метро. Но и пусть. Встал — надо уже идти, пора.

…и тут тренькнуло сообщение. Вернее, картинка — от Васи. Никаких объяснений, просто мост, такой красивый, через Мойку. Или нет — через Крюков канал? Темно, не очень понятно.

«Твой мост», — написала Вася.

Чего это мой? Чего вдруг! Совсем на меня не похоже. Я — «Красный гвоздильщик», а не вот эта кудрявая красота позапрошлых веков!

«?» — отправил ей.

Ну, это все вместе: и что за мост, и… И почему они не пришли! Почему?!

Ну, она толком не ответила, конечно. Просто прислала еще картинку — табличку. «Матвеев мост».

Надо же, есть такой, а я и не знал.

— Молодой человек, вы проходите или нет?

Ну да, я же и правда встал в дверях кофейни и завис!

— Извините.

— Чего извините! Стоят тут, как…

— Как «Красный гвоздильщик», — автоматически ответил я.

Она посмотрела на меня — такая женщина средних лет в спортивной куртке. Обычная. Посмотрела внимательно — и вдруг захохотала.