Зона умолчания

Ольга Птицева

Упорство, сестринство, ценности и открытость: что нужно знать об Ольге Птицевой

— Ну что, всем привет!

— Приве-е-е-ет!

— Я Марина Козинаки, и мы сидим у меня на кухне в пижамных штанах, футболочках, шортиках, и красивая у нас есть Пряша в приличной одежде.

— У меня коса на голове и грибы — везде.

— Представьтесь, пожалуйста, девушки.

— Меня зовут Оля Птицева, меня можно называть еще Пряша, еще, прости господи, Олли Вингет. Имен у меня, как у сатаны, очень много.

С этого жизнерадостного диалога начинается первый выпуск подкаста «Ковен Дур», вышедший в свет 6 ноября 2018 года. В его описании сказано:

Мы уже не знаем, как хайпануть, и поэтому записали подкаст.

В первом выпуске мы расскажем:

— кто мы и с чем нас едят;

— почему «ведьмин сад» уже не гуд;

— о странных образах в соцсетях — я думал ты такой, а ты вообще нет;

— о жизни 4D, как внедрить в нее читателя, а потом вынедрить.

И, в качестве бонуса, немного высокой поэзии о гениталиях.

«Мы» — это четыре писательницы: Марина Козинаки, Саша Степанова, Женя Спащенко и Оля Птицева. У каждой уже есть своя писательская история, но они все еще проходят по классу начинающих. А еще они пишут янг-эдалт, и у них много вопросов к литературному сообществу.

С 2018-го до 2023-й прошло всего пять лет, но кажется — это было несколько жизней назад. Некоторые вещи, которые сейчас видятся нам самими собой разумеющимися, не были таковыми тогда.

Это самое начало новой эпохи в современной русскоязычной литературе. Только-только начало расправлять крылья новое поколение писателей. У всего сообщества — и у читателей, и у писателей — оформился запрос на современность в литературе. В Россию пришли подписные сервисы, более того — Bookmate [внесен в реестр иноагентов] и Storytel начали оригинальную издательскую работу. Книжные блогеры становились влиятельным институтом и отстаивали свое достоинство. Старые иерархии доживали свой век, а жанровая система пришла в движение, которое не закончилось до сих пор.

Пять сезонов подкаста отражают все эти обстоятельства. Писательницы — из этого поколения. Они работают с современностью (каждая по-разному). Они ведут блоги и формируют вокруг себя сообщества. И, конечно, они много делают для того, чтобы нивелировать влияние старых иерархий на литературный процесс.

Янг-эдалт — направление в литературе, адресованное аудитории преимущественно возраста 15–35 лет. Его главные герои почти во всех случаях юны, они пробуют себя в жизни, учатся любить и дружить, переживают первые потери и разочарования — и справляются с ними, они исследуют собственную идентичность и сексуальность, они не спешат определяться с тем, кем они станут, когда вырастут, в общем — от «изгнания из рая» детства до окостенения во «взрослого». При этом у направления репутация «легкого чтения» (это нельзя назвать правилом), поскольку для того, чтобы рассказать историю, авторы, чтобы облегчить восприятие читателю, легитимно могут воспользоваться готовыми сюжетными схемами и стилистическими штампами, слегка их отстраняя.

Если на условном Западе, преимущественно в Америке, янг-эдалт плавно развивался с 1990-х годов (на самом деле раньше, но в 1990-е уже было оформление), то в России все происходило иначе. Дело в том, что это направление социально обусловлено. Еще совсем недавно культурный переход между детством и взрослым состоянием был очень резким — все, детство окончено, теперь ты взрослый человек. С увеличением продолжительности жизни, снижением детской смертности и улучшением качества медицины, с распространением всеобщего обязательного среднего образования и многократным увеличением числа людей, получающих высшее, а также общим увеличением благосостояния людей и снижением бедности возникает прослойка людей, которые уже освобождены от ограничений детства, но еще не отягощены обязанностями взрослого.

Именно эта прослойка называется «молодыми взрослыми» и именно благодаря ей в движение пришло само понятие взрослости, с нее были сняты многие ограничения. Нормально не заводить детей до тридцати, нормально носить пиджак одновременно с кроссовками, нормально читать комиксы и любить мультфильмы и так далее.

Янг-эдалт как направление в литературе, с одной стороны, нормализует этот долгий «поиск себя», с другой — становится инструкцией к жизни от одних молодых взрослых к другим. Он является важным механизмом передачи социального опыта.

СССР максимально долго пытался сохранять структуру индустриального общества. В итоге в России такая прослойка сформировалась, оформилась и обрела голос только в начале десятых годов двадцать первого века — еще какое-то время понадобилось, чтобы доказать всем вокруг, что она имеет право на существование, на достоинство и на свою позицию. И еще какое-то время — чтобы описать это в книгах и наладить передачу этого опыта с учетом русскоязычного социального контекста.

Этим занялись в том числе те четыре писательницы из «Ковена Дур». Но история Ольги Птицевой начинается для нас раньше.

В упомянутом выпуске она говорит, что ее можно называть Пряша. Действительно, и сейчас в комментариях в ее телеграм-канале, на презентациях ее новых книг находятся люди, которые помнят это имя — и вспоминают его с теплотой. Пряша — поэтический псевдоним Птицевой.

В 2012 году, когда она еще не знала, что станет авторкой янг-эдалта, она заводит аккаунт на одном из известных в Рунете сайтов со стихотворениями. 21 октября она выкладывает подборку сразу из двадцати стихотворений. Сейчас некоторые из них выглядят наивно, но в других уже видны некоторые очертания будущих тем и направлений мысли Птицевой. Это стихи сильной героини, романтической, которая открыта своим чувствам, но при этом ценит себя. А еще несмотря на то, что они пока достаточно консервативны по форме, виден интерес Птицевой к локальности, к конкретным деталям окружающего мира, которые соединяются с метафизическим мироощущением. Так, притом что городское фэнтези Ольга написала много позже, легко предположить, что уже здесь мы можем увидеть предпосылки к нему.

Тогда Птицева относительно недавно перебралась в Москву, работала юристом, а на творческие занятия отводила только часть своего свободного времени. Несмотря на это, уже в августе 2013-го состоялся первый сольный вечер ее стихов, в сентябре она участвовала в коллективных чтениях, а почти ровно через год после той сетевой публикации, 26 октября 2013-го, она провела презентацию первого поэтического сборника «Птицы».

Можно предположить, что сейчас Птицева не хотела бы столь пристального внимания к тому этапу ее творческого пути. Однако именно он показывает ее деятельное стремление к непрерывной творческой эволюции, упорство в работе над собой, упорство творить, упорство в желании заниматься литературой. Каждый ее текст — шаг вперед, каждый — этап, каждый — свидетельствует о расширении круга чтения, совершенствовании литературного мастерства. Оглядываясь назад, можно представить ее книги как бесконечную творческую лабораторию.

О выходе второго сборника, «Один плюс один», она объявит 10 февраля 2015 года, о выходе третьего, «Стишье», 26 ноября 2016-го. Первый — совсем еще любительский, второй — собран с командой, внимательно концептуально продуман и проиллюстрирован, третий — эстетически соответствует эпохе, по содержанию — открывает дверь в ее прозу. Его аннотация выглядит так:

Ольга Птицева пишет стихи под псевдонимом Пряша и за последние пять лет выпустила три поэтических сборника. В «Стишье» она поведает вам много сказок: о ведьмах и колдунах, о сумрачных улицах города, где так сложно стать счастливым, о героях и предателях, о любви, прощаниях и встречах, о поездах, вере и верности, о том, что болит в ее сердце и откликается в ваших. Пусть наболевшее станет отболевшим, когда мысли обратятся в строки. Эти строки.

Именно в 2016 году из обрывков стихотворных мотивов, коротких сказок, которые Птицева выкладывала в блог, из городского фольклора и прочитанного зарубежного янг-эдалта возникнет рукопись первой прозаической книги. Сама Птицева так описывает этот переход в интервью, отвечая на вопрос интервьюера Ольги Лебедь о связи ее стихов с рукописью:

Давно-давно было у меня стихотворение, где два орла летели над сожженным миром, чтобы найти уцелевших и помочь им не допустить новой войны. Текст корявый и слабый. Но сама история прочно поселилась в моей голове, ей было тесно жить строчками, что увязли в ритме. Так сожженный мир стал миром крылатым, орлы — Алисой и Томасом. А дальше вы уже знаете. Так что сказка началась тогда, просто ей нужно было время, чтобы стать тем, чем она сейчас становится.

Речь идет о «Крылатой сказке», фрагментами которой Птицева во время написания делилась со своими читателями. Она отправила книгу в издательство, и — о чудо! — ее приняли к печати. Во время редактуры книга сменила название на «После огня», а у Птицевой появилось еще одно имя — Олли Вингет.

В 2017 году книга вышла в издательстве ACT. Сюжет закручен — это все еще наша планета, но после страшного апокалипсиса, где привычный нам мир сожран огнем. Мы находим в нем нескольких молодых людей, которые пытаются выжить в новой реальности, — они юны и прекрасны и не они сотворили катастрофу, ее устроили им. Так, в страшных этих условиях, они строят отношения, сталкиваются с несправедливостью и с жесткостью сложившейся после катастрофы системы, а еще оказываются в переделках и пытаются разгадать оставленные им тайны. Уже здесь Птицева показывает, что она «умеет в янг-эдалт», — это не просто приключения героев, не просто история любви, это критика лицемерия, глупости, авторитаризма предзаданного мира. Куда как актуально для 2017 года.

Впрочем, этот период творчества Птицевой хорошо известен и хорошо описан. Представьте себе молодую писательницу, которая несколько лет трудилась в самиздате и вот — написала первый роман. Для нее известие о том, что книгу напечатают в «настоящем» издательстве, уже само по себе было радостью. Она тогда не знала ни порядков, царящих в крупных издательствах, ни юридических тонкостей заключения договоров, ни того, как можно издательству вести себя с автором, а как лучше не следует. Птицева тогда не представляла, что за очарованием последует жестокое разочарование, радовалась своим успехам и энергично работала. Так родится вторая часть «После огня» — в том же, 2017 году выйдет «Между огней», и два самостоятельных янг-эдалт-романа, которые выйдут в 2018 году, — «Сестры озерных вод» и «Там, где цветет полынь».

В этот же период Птицева познакомится с будущими соавторками по «Ковену Дур». В сети сохранилось много фотографий того славного времени. На них мы видим улыбающихся писательниц, у которых все только начинается. Их объединяет сходный читательский опыт, интерес к городскому фольклору, мистике, мифологии, они живо интересуются социальными сложностями своего времени, они уже впитали идеи феминистского поворота и впитывают идеи психотерапевтического. А еще у них сходные проблемы.

К 2018 году Марина Козинаки выпустила уже пять книг (несколько — в соавторстве с Софи Авдюхиной). Большая часть из них написана в жанре славянского фэнтези — «Ярилина рукопись», «Зеленые святки», «Драконья волынь» и т. д. Одна по жанру напоминает классический янг-эдалт, со сложносоставной любовной линией, — «Наша рыбка». Саша Степанова, она же Рута Шейл, уже выпустила роман «Вещные истины» с обложкой «под Макса Фрая» и две книги из мистического цикла «Двоедушники». Евгения Спащенко написала дилогию «Терновая ведьма», основанную на славянских сказках и мифах. Как и книги Ольги Птицевой/Олли Вингет, они вышли в издательстве ACT.

В интервью телеграм-каналу «Хемингуэй позвонит» уже после расставания с ACT Птицева так говорит об этом:

Самая главная причина — серийный и потоковый формат работы издательства, в котором выходили мои книги до этого. Да, я знаю, что именно на серийности сейчас построен весь книжный бизнес, особенно жанровой литературы, но это обрекает авторов на серьезные ограничения. Ты либо пишешь книги, подходящие под уже существующие серии, либо становишься первым автором в новой серии и должен будешь тянуть ее на себе, как паровоз, независимо от того, какие книги будут выходить в ней после тебя. Либо не попадаешь в ЦА со всеми вытекающими последствиями.

<…>

Первая часть дилогии вышла в «сказочной» жанровой серии на плохой бумаге. К тому же под иностранным псевдонимом, который был обязательным условием моего сотрудничества с редакцией, под ним же вышли три предыдущие мои книги. И были достаточно успешны. Тираж дилогии был распродан, но удовлетворения от результата я не получила. Поэтому было принято решение разорвать договор на книгу и попробовать с чистого листа.

<…>

Сам процесс принятия решения и оформление бумаг занял два дня. Но перед этим было несколько бесед, в ходе которых стало понятно, что других вариантов, которые бы устраивали обе стороны, нет. В итоге мы с «Ковеном Дур» этот разрыв отмечали ярче и громче, чем заключение самого первого договора.

Сестринский союз «Ковена Дур» — не просто приятная компания, но реакция солидарности. Отойдя от эйфории первых публикаций, писательницы почувствовали себя обманутыми. Потоковое производство литературы для янг-эдалта не редкость не только в российском, но и в мировом контексте. Однако, учитывая средние гонорары за такие романы в российских издательствах (по разным оценкам, 50–70 тысяч рублей, часто — как аванс будущих роялти), а также жесткие условия для начинающих авторов в крупных издательствах (нередко это отчуждение прав, отсутствие роялти или очень низкий процент по ним, закрепление преимущественного права на следующую рукопись и т. д.), писательство превращается во что-то похожее на рабство, которое при этом необходимо еще и совмещать с основной работой (см. о гонорарах выше). Судя по интервью и высказываниям участниц «Ковена Дур», атмосфера в ACT в те годы была именно такой. И это не считая возможной мизогинии и проблем с коммуникацией.

Перерабатывать этот горький опыт писательницы решили вместе. Первые сезоны подкаста — по сути, школа для начинающего автора янг-эдалта в России тех лет (многие принципы оттуда можно взять и сегодня). Авторки обсуждали внутреннюю кухню писательства, характер отношений издателей и писателей и правила таких отношений, вопросы авторских прав и заключения договоров с издателями, опыт в самиздате, книжное блогерство, вопросы маркетинга и рисования обложек. Они учились ориентироваться в этом мире — и возвращали себе власть над собственной судьбой и авторское достоинство.

И у них это получилось — лихо, весело, со смехом. Скоро «Ковен Дур» стал одним из самых популярных книжных подкастов русскоязычного сегмента, стать его гостем было очень престижно, аудитория писательниц росла как на дрожжах. Сейчас думается, что их истории — некогда восторженных девушек, столкнувшихся с бездушной системой и пытающихся ее побороть, — сами похожи на янг-эдалт, и неудивительно, что они оказались близки тысячам слушателей — не только тем, кто пишет сам. Вскоре они поняли, что есть запрос на передачу их опыта, — они начали устраивать семинары и курсы, проводить встречи и лекции и даже выпустили книжку «В голос!» о том, как они сделали подкаст — и как его могут сделать другие. Их открытость ценилась читателями нового поколения едва ли не больше, чем читателями предыдущего, — ирония. Они победили, их карьеры пошли вверх, но тоже через пробы и ошибки.

Поначалу Птицева попробовала вернуться в самиздат. С трудом забрав у ACT права на «Сестер озерных вод», она переиздает их под одной обложкой со второй частью — «Брат болотного края». Однако Птицевой отчаянно хотелось идти вперед и сосредоточиться на письме — а любой знакомый с феноменом самиздата в современной России понимает, как много это отнимает времени и сил на продюсерство, продвижение, продажи. Ольге нужно было время, чтобы выдохнуть, в очередной раз пересобрать себя — и найти своего издателя.

Поначалу она заключила договор с издательством Clever, которое только-только запустило молодежную серию. Специально для них она написала «Край чудес», который и вышел в 2020 году с довольно шаблонной обложкой. Это и янг-эдалт, и городское фэнтези в московском сеттинге, действие которого крутится вокруг заброшенной ховринской больницы. Герои «Края чудес» не сотканы из готовой мифологии, наоборот, это живые и современные московские подростки, читая о которых легко сказать, что мы их встречали — или встречали похожих. Мистический элемент нужен как для интриги и саспенса, так и для того, чтобы раскрыть взросление персонажей, помочь им пройти испытания на нелегком пути обретения себя. Таким образом, Птицева попадала в две аудитории — «Край чудес» понравился ее прежним поклонникам и привел новых, так как за счет прямого использования современного контекста точка входа в текст как будто бы находилась легче. Аудитория была в восторге. Однако не «Край чудес» стал поворотной книгой в судьбе Птицевой, а следующий ее роман — «Выйди из шкафа», который был опубликован в издательстве Popcorn Books.

Тут впору сказать: it’s a match!

В 2018 году в России расцвет цифровых сервисов. Они активно ищут новых пользователей — читателей и слушателей, а заодно закрывают потребности в контенте, которого не будет хватать на русскоязычном рынке. При этом самые блестящие оригинальные проекты развиваются у Bookmate [внесен в реестр иноагентов]. Для начала они покупают издательство Individuum под руководством Феликса Сандалова — оно быстро станет одним из лидеров направления интеллектуального нон-фикшен. Затем делают Originals с целью приучить людей к культуре книжных сериалов — его поведет в светлое будущее Полина Бояркина, главный редактор портала «Прочтение». А после в команду сервиса придет Тата Анастасян и должна будет закрыть направление янг-эдалта, которое на тот момент очень быстро росло во всем мире. Так появилось издательство Popcorn Books.

Несмотря на то что в стране тогда издавалось много янг-эдалта, нельзя сказать, что он был концептуализирован. Крупные издательства пытались внедрить этот термин для читателей, но лучшее, что выходило, — это «молодежная литература» или даже «подростковая литература». Анастасян, которая работала в большом издательстве и счастливо оттуда ушла, хорошо знала и зарубежный рынок — и понимала, что именно нужно, для того чтобы добиться успеха. В принципе, это довольно простой закон культуры — если нечто становится феноменом поп-культуры в одной стране, а затем в двух-трех, значит, в нем есть что-то такое, что поможет ему стать таким феноменом и в других странах. Анастасян знала — ключ в именно в социальной составляющей янг-эдалта, от которой тогда отплевывалась «высокая литература». Молодых людей действительно беспокоит поиск собственной идентичности, их волнуют вопросы классового неравенства и экологии, вопросы расовой и этнической дискриминации, гендер и свобода слова. А если к этому добавить построение сообщества читателей вокруг издательства и СММ человеческим языком, то успех не за горами.

Но Анастасян не осторожничала и пошла на риск — она зашла с козырей и начала издательскую программу с книги «Саймон и программа Homo sapiens», незадолго до того экранизированной кинокомпанией 20th Century Fox, и международного бестселлера Андре Асимана «Назови меня своим именем», по тексту которого тогда шел фильм Луки Гуаданьино. Трудно поверить, но издательства настолько не верили в успех этих книг в России, что права на их перевод на русский язык оставались невостребованными, — и это оказался шанс для Popcorn Books. Запуск издательства поддержали русскоязычные книжные медиа, книжные блогеры были в восторге от их мягких обложек и пухлой бумаги, их социальный посыл тоже был понятен, и сообщество вокруг издательства образовалось за считаные месяцы. Главными вопросами были: когда новая книга? а сейчас? а теперь? Анастасян в манифесте издательства особо указывала, что они издают именно янг-эдалт — и почему. И именно благодаря ей этот термин укоренился тогда в сознании критиков, блогеров и читателей. Более того, довольно быстро стало понятно, что спрос на янг-эдалт очень велик, а книги становятся коммерчески успешными. Именно Анастасян и ее команда нашли новый вектор для русскоязычного книжного рынка — и, глядя на их пример, направление янг-эдалта стало расти в издательствах как грибы, а за права на него стали бороться на рынке. Все изменилось.

Тогда Анастасян делает следующий шаг и начинает издавать русскоязычный янг-эдалт. Первой такой книгой, вышедшей в аккурат в разгар пандемии, стала книга Микиты Франко «Дни нашей жизни». Книга с блербами Леонида Парфенова и Галины Юзефович мгновенно стала бестселлером, ее прочли и о ней написали, кажется, все. Анастасян решительно пошла дальше — и здесь вновь на авансцену выходит Ольга Птицева.

Важная черта Ольги Птицевой — она никогда не прекращает стремиться к развитию. Когда за ее плечами было уже несколько книг, сестринство «Ковена Дур», сообщество читателей, опыт преподавания и добрая литературная репутация, она пошла на курс писательницы Ольги Славниковой, одной из самых интересных интеллектуальных писательниц предыдущего поколения. Этот опыт очень помог Птицевой сделать еще один шажок вперед — незадолго до того ей в голову пришла фабула нового романа, она начала продумывать персонажей, но картинка в целом не складывалась. Курс помог ей в том, чтобы она сложилась, но еще важней — осознать тот путь, который она уже прошла на тот момент и позволить себе быть смелее.

Так родился сложный, живой, пульсирующий текст, который и станет книгой «Выйди из шкафа». И уже в процессе его написания Птицева договорилась с Анастасян, что роман выйдет именно в Popcorn Books. И действительно, роман как нельзя лучше вписывался в программу издательства, за которым Птицева внимательно следила и читательницей книг которого была.

В самом начале «Выйди из шкафа» мы встречаем необычного главного героя. Он выпустил под псевдонимом бойкий роман, а теперь издательство требует второй — а он никак не может за него взяться. Не помогает ни кнут, ни пряник, ни аванс. А мы тем временем довольно быстро понимаем, что он неоднократно травмирован с самого детства, — и его личность, и его идентичность дробятся ровно как на обложке книги, сделанной англоязычным иллюстратором Кори Брикли. Мы следим за его судьбой, за его поиском, буквально замерев, выкрутив свою эмпатию на максимум, — удастся ли ему хоть немного справиться со своей болью? Кем он будет, кем он станет к концу книжки? Сможет ли выйти из заколдованного круга? Что станет с его странными, болезненными отношениями? Будет ли любовь? Будет ли счастливый финал?

Эта книга — одна из вершин русскоязычного янг-эдалта нашего времени. В ней Птицева умело соединяет довольно сложный сюжет с широким кругом социальных вопросов: поиском идентичности, кризиса маскулинности, вопросов семьи и детства, распространения личной травмы на отношения, созависимости. Текст допускает множество интерпретаций, но авторская позиция вполне ясна: патриархат должен быть разрушен, так как угнетает и корежит всех, психотерапия — нужная штука, поможет не довести до греха, люди — очень сложные существа, но помочь им может только эмпатия, внимание и любовь.

Вскоре после того, как книга эксклюзивно была размещена на Bookmate [внесен в реестр иноагентов] под эгидой Bookmate Originals, она наконец отправилась в печать и 17 августа 2021 года попала в руки читателям Popcorn Books.

Это был фурор. Читатели сметали книги с полок так быстро, что издательство не успевало делать допечатки, в сети появлялись отзывы, блогеры писали на книгу обзоры, критики включали в свои статьи, у Ольги брали интервью и ждали от нее новых книг. Аудитория Птицевой выросла в разы — читатели заполняли залы на презентациях, приносили ей веселые подарочки, выстраивались в очереди на подпись, они начали делать фан-арты и писать фанфики про героев «Выйди из шкафа». Стало ясно, что сообщество Popcorn Books и Птицева нашли общий язык. Если говорить менее официально — случилась любовь, которая продолжается и по сей день.

Именно она помогла Птицевой взяться за свои прошлые тексты, над которыми ей не хватило времени в ACT поработать так, как ей бы хотелось. Речь идет и о цикле дилогии «Сестры озерных вод» и «Брат болотного края», которая прямо сейчас переиздается в Popcorn Books, но в большей степени о «Там, где цветет полынь», или ТГЦП. Это одна из любимых книг самой Птицевой. С одной стороны, в ТГЦП идет речь о героине, которая пытается справиться с собственной болью, с чувством вины и отверженности. С другой — ТГЦП отражает мистическую часть мироощущения Птицевой. В самом начале книги маленького брата героини, любимца матери, сбивает автомобиль — она видит это как в замедленной съемке и не может двинуться с места, чувствуя при этом горький запах полыни. С тех пор она будет чувствовать его всякий раз, когда смерть будет рядом, — и ее судьба решится только после того, как она найдет в себе смелость пройти и личные, и мистические испытания. Эта книга построена на определенном символическом коде, который сама Птицева использует в разговоре с читателями о романе. В таких диалогах кажется, что они являются обладателями тайного знания, которое позволяет говорить на одном языке. Книга довольно сильно отличается от той, что некогда выходила в ACT, — на этот раз у Птицевой было вдоволь времени и поддержки в работе над ней. Особую роль в этом сыграла Полина Бояркина, без чьей вдумчивой редактуры это издание бы не состоялось.

И, конечно, неслучайно, что именно ТГЦП приглянулась киношникам, — в 2023 году вышел сериал, основанный на книге, с Викторией Агалаковой и Риналем Мухаметовым в главных ролях.

Творческий путь Ольги Птицевой совпадает с движением, сложившимся вокруг русскоязычного янг-эдалта. Это не только история писательницы, которая за 10 лет достигла колоссального успеха — с экранизациями, совокупным тиражом книг в сто тысяч экземпляров, живым читательским сообществом. Это еще и история успеха целого направления, целого поколения писателей, которое смогло преодолеть конъюнктуру рынка и индустрии — и переделать их под себя, доказав, что те ценности, которых они придерживаются, найдут отклик у читателей. И, конечно, это еще одно свидетельство возвращения русскоязычной литературы в русло мировой — книги Птицевой, Козинаки, Степановой и Спащенко ничем не уступают книгам их коллег по направлению со всего мира. Волнующе, что это случилось на наших глазах.

Что еще нужно знать об Ольге Птицевой?

Что она нас еще удивит. Для того чтобы понять это, достаточно прочитать рассказы в сборниках (например, автофикциональный в «Невидимых голосах») или ее северные рассказы, выходившие в журнале «Юность». Там Птицева, не похожая на ее романы, которые мы пока можем прочесть. Это как будто эксперименты, которые намекают на возможные в будущем книги, но еще не оформившиеся в крупную форму. Но, учитывая ее космическую скорость, вполне возможно, что в обозримой перспективе мы сможем увидеть их изданными.

А еще что на Птицеву не могли не повлиять события 2022 года. Она остро их переживала и переживает — уже в 2023 году. После первого шока она начала писать роман, отражающий ее чувства по поводу происходившего, работу над которым завершила осенью 2022 года. Это антиутопия «Двести третий день зимы», и она уже должна была выйти на сервисе «Строки». Однако не вышла — ни зимой, ни весной, ни летом 2023 года. После этого Птицева и «Строки» приняли совместное решение о разрыве договорных отношений. Но, как мы с вами понимаем, роман Птицевой должен был найти своего издателя — и нашел. Им стала «Поляндрия NoAge», совместно выпустившая с издательством «Есть смысл» уже три современных русскоязычных романа — Ильи Мамаева-Найлза, Марины Кочан и Марии Нырковой. По нашим данным, книга выйдет уже в январе 2024 года и станет первым отдельным русскоязычным изданием «Поляндрии NoAge». [Роман вышел, как и его продолжение: «Двести третий день зимы» и «Весна воды».] И уже сейчас очевидно, что это будет одна из главных новинок современной русскоязычной прозы в этом сезоне.

Но это уже следующая глава истории Ольги Птицевой. Не будем торопиться.

Анкета БИЛЛИ

Радует ли вас процесс письма?

Это одно из важных удовольствий в моей жизни. Формулировать, подбирать, собирать в единое. Ужасно увлекательно.

Когда вам пишется легче всего?

В первой половине дня. Когда утренний кофе уже выпит, а новости еще не прочитаны.

Если бы нужно было представиться человеку, который никогда прежде о вас не слышал, как бы вы это сделали?

Писательница, блогерка, подкастерка, та еще птица.

Должна ли литература быть похожей на жизнь?

В последнее время жизнь как-то пугающе приблизилась к правилам драматического сторителлинга, и мне это откровенно не нравится. Выходит, что нет, не должна.

Вы испытываете сочувствие к персонажам своих книг?

Да. Сочувствие, сопереживание, желание смягчить и обезопасить. Но увы. Правила драматического сторителлинга (см. ответ выше) на то и драматические, чтобы острые углы оставались острыми.

Какие книги можно прочесть, чтобы лучше вас понять?

«Синий город на Садовой» Владислава Петровича Крапивина, «Просто вместе» Анны Гавальда, «Своя комната» Вирджинии Вулф.

Есть ли у вас любимый рассказ? Или рассказы?

Я уже несколько лет подписана на изумительную рассылку короткой прозы проекта «Шуфлядка». Так что у меня каждый месяц новый любимый рассказ. В этом — «Что не танцуете» Карвера Раймонда, например.

Можно ли измерить успех писателя? Если да, то в чем?

Не могу ответить за авторов в общем, могу за себя. Мой успех — это про читателей и их поддержку. Про людей, которые приходят ко мне на встречи в разных городах. Про комьюнити, которое возникло вокруг моих текстов.

Если бы не письмо, чем бы вы занимались?

Точно не работала бы по специальности =)

Есть ли текст, которым вы по-настоящему гордитесь, и почему?

Мне очень важны мои северные автофикшен-рассказы. В них много света и тепла. И моя бабушка там жива, и детство такое ясное и радостное, несмотря на холод и полярную ночь. Надеюсь, я еще вернусь к ним однажды. За кем из коллег по письму вы следите?

За девочками из КД, разумеется. Саша Степанова, Марина Козинаки и Женя Бережная — мои авточитаемые авторки. Да и в целом я стараюсь следить за творчеством коллег. Катя Манойло, Марина Кочан, Женя Некрасова, Уна Харт, Саша Яковлева, Дарья Бобылева, Илья Мамаев-Найзл, Саша Карин, Катя Звонцова. Кажется, могу перечислять еще долго =)

Автор скорее мертв, чем жив? Или наоборот?

Точно жив. По крайней мере, для меня личность автора очень важна в понимании его творчества.

Есть ли какая-то вещь, без которой вы не можете себя представить?

Телефон (с фотками кота в нем, разумеется), духи, увлажняющие капли для глаз.

Вам хочется, чтобы ваши книги вас пережили?

Да. Когда я думаю о том, что у меня нет детей, которые бы меня продолжили, то следующая мысль — зато есть книги.

Существует ли счастье? Если да, то что оно для вас?

Сейчас я понимаю, что счастье — это мир. И возможность не бояться. И близкие, которых можно обнять, не решая для этого кучу логистических проблем. Безопасность. Свобода. Чувство общности. Короче, банальные такие вещи. Можно их уже получить?

Существовал ли когда-то человек, на которого вы бы хотели быть похожи?

Сложный вопрос. Кажется, я не знаю никого достаточно полно, чтобы хотеть быть на него похожим. Екатерина Шульман [внесена в реестр иноагентов]? Лена Костюченко? Монеточка [внесена в реестр иноагентов]? Пусть буду я сама из свободного и радостного будущего. Наверное, я буду очень классной к моменту, когда это будущее настанет.

Можете дать вредный совет начинающему писателю?

Даже не думай учиться в школах креативного письма! Станешь банальным и предсказуемым. И тебя будет ругать Константин Мильчин.

Есть ли песня или композиция, которую вы можете слушать бесконечно?

So far — Ha Banot Nechama.

Если бы вы были конфетой «Берти Боттс» из «Гарри Поттера», то с каким вкусом?

Со вкусом подмерзшей морошки с сахаром.

Литература лучше, чем секс?

Смотря какой секс, смотря какая литература, разумеется. Лучше и то и другое. Только качественное. Запишем это в перечень необходимых условий счастья, пожалуй.

НЕНАДЕЖНАЯ ГАТА

Гата бежит по полю, свет прожекторов гонится за ней. Она перепрыгивает через тракторную колею, нога скользит по грязи, и Гата падает в эту грязь ничком, потому что руки помнят двойной узел Генриетты Степановны и слушаются плохо. Гата стискивает зубы, чтобы не нахлебаться грязной воды, — весь день вчера шел дождь, всю ночь сегодня шел дождь. Считает до трех и подтягивает ноги под себя, встает, отряхивается по-собачьи. Прожекторы очерчивают круг и отстают, их не направляют вглубь поля — берегут электричество, так что дальше Гату ждет только влажная темнота и четыре километра ровных картофельных грядок. Гата делает глубокий вдох и срывается с места.

***

Дождливые дни в интернате всегда означали только одно — двойной наряд на первом этаже и лестницах. Мыть полы Гата ненавидела. От холодной воды с хлоркой чесалась кожа, между пальцами вскакивали мерзкие волдыри, которые ни в коем случае нельзя было лопать, но Гата тут же прокусывала их надутые стенки, в рот попадала сукровица, и она сплевывала ее прямо в ведро.

— Только грязь разносишь, — ругалась на нее Генриетта Степановна, топая по мокрому еще полу пудовыми своими ножищами. — Никчемная совсем, оторви да выбрось.

Никчемной себя Гата не считала, а измученных хлоркой рук было жалко до слез. Она бы швырнула грязную тряпку прямо в лицо воспитательницы, но перехватила встревоженный взгляд Нины, что пряталась за дверным косяком, и сдержалась.

— Я перемою, — пообещала Гата, уставившись в пол.

Генриетта Степановна всхрапнула от негодования.

— А куда ты денешься? Перемоешь! И здесь, и в коридоре! И столовую всю выдраишь, поняла меня? А то гляди-ка, одолжение она мне делает!..

Гата сжала кулаки, чтобы ногти впились в мягкое и боль отвлекла от ярости, что заклокотала внутри, но ногти было велено срезать под самое мясо, возможно как раз для таких случаев.

— Ну и чего стоишь? Мой давай, вернусь и проверю. — Генриетта Степановна поддела ножищей ведро и утопала в учительскую, оттуда призывно попахивало коньяком с кофе.

Гата проводила ее взглядом до самой двери и только потом вытянула правую руку, демонстрируя средний палец. Нина хмыкнула и вышла из укрытия.

— Ох, нарываешься ты, — заметила она. — А получим все и сразу.

Гата вытащила из ведра размокшую тряпку и бросила ее на пол. Брызги полетели во все стороны. Нина ойкнула, поднялась на пару ступеней и свесилась с перил.

— В столовой близняшки прибрались, не парься. А вот лестницу перемой. Если уж Геночка завелась, с живой не слезет.

Гата подняла тряпку и принялась неловко ее отжимать. Грубая ткань не слушалась, вода стекала по рукам, намочив и рукава форменной рубашки, и подол шерстяной юбки.

И правда не умеешь, — удивленно проговорила Нина, спустилась, отобрала тряпку и ловко выкрутила ее, потом расправила и приладила к швабре. — Тебя дома совсем не учили?

Гата не ответила, забрала из рук удивленной Нины швабру и пошла елозить ею по площадке между этажами. Мама учила Гату читать стихи вслух так, чтобы казалось, будто это она сама их про себя написала. Мама учила Гату печь яблочные пироги на песочном тесте. Мама учила Гату гадать на снежинках и толстых словарях, говорить с уличными кошками на их языке, танцевать перед сном в длинной ночной рубашке и ничего не бояться. А когда приходило время уборки, они вместе выметали из комнат крошки и шерсть Попчика, а потом протирали от пыли книжные полки и плинтусы, распахивали окна и сидели в прозрачной чистоте. Мама не учила Гату отмывать старыми тряпками казенный пол интерната. Им и в голову не могло прийти, что однажды это умение окажется важнее, чем танцы, гадания и пироги. И где теперь все их толстые словари? Где ночные рубашки в желтых цветах и бабочках? Где теперь мама? Гата всхлипнула, потянулась вытереть слезы кулаком, но руку перехватила Нина.

— Ты чего? Глаза разъест! — Она вздохнула и закатала рукава. — Значит, так. Ты сейчас идешь умываться, а я пока домою лестницу. А потом мы пойдем пить чай. Зине из второй группы родители передали сушки. Она звала…

— Меня нет, — угрюмо ответила Гата.

— Просто пойдешь со мной. А станешь с людьми разговаривать, тебя тоже начнут звать. Все, иди.

И Гата пошла. По коридору до туалета в правом крыле, где жила первая группа — от пяти до восьми. Там было тихо, мелких вывели на прогулку. Месить грязь резиновыми сапожками, прятать лица под капюшоны желтых дождевиков. Гата тоже жила в правом крыле, только на этаж выше, в третьей группе — от двенадцати до пятнадцати. Вид из до середины замалеванного краской окна туалета был одинаковый. Клочки неба, ряд раскидистых лип, а за ним сельскохозяйственные поля, что отделяли интернат от города. Тот подмигивал по вечерам иллюминацией, но Гата старалась не смотреть: прослыть плаксой не хотелось.

Наскоро умывшись, Гата отправилась на поиски Нины, чтобы отобрать у нее швабру и закончить наряд, выданный Генриеттой Степановной. Вот только пол на лестнице и площадках уже блестел чистотой, а Нина сидела на подоконнике.

— Не топчи, дай просохнуть! — шикнула она, довольно улыбаясь.

— Как ты это?.. Тряпка же грязная была! И вода!

— Годы тренировок под зорким взглядом Геночки. Вот выпущусь, точно не пропаду. Это ж мечта, грязные полы драить, пока не сдохну…

Лицо Нины — тонкий нос, светлые глаза в пушистых ресницах, чуть сбитая рытвинкой от ветрянки левая бровь — вмиг ожесточилось. И даже прищур стал недобрым, Гата никогда еще не видела у нее такого.

— Тебя Геночка хвалит, — осторожно напомнила Гата. — Хорошее распределение дадут.

Нина дернула головой, словно отогнала от себя дурные мысли.

— Дадут, — согласилась она. — Что я, зря тут всю жизнь кукую. Разберемся, короче. — Легко соскочила с подоконника. — Пойдем сушки есть, а то сожрут все гостинцы, опять пустым чаем отужинаем…

Сушек было много — аж два пакета, так что хватило всем. Гата сидела на краешке кровати, поджав ноги. Тапочки она скинула, и те смешались с кучей других точно таких же.

«Возни будет, когда настанет время разбираться, где чьи», — подумала Гата и засунула в рот еще одну сушку.

В бок упирался локоть одной из близняшек, кажется Маши. Потому что ту, у которой родинка на правой щеке, звали Дашей. Или наоборот. Гата старалась не запоминать, словно каждая ниточка, натянутая между ней и интернатскими, привязывала ее к месту.

— Мамка говорит, что к зиме меня домой заберет. — Зина сидела на тумбочке и с гордостью оглядывала жующих девочек. — Меня ж чего забрали? Потому что пайка на брата-сестру хватало, а на меня нет. А теперь мамка две смены взяла, вон уже гостинцы таскает. Вернут меня ей. К зиме, говорит, вернут. Она ж надежная, вы не подумайте.

Ее слушали молча, загребали сушки в ладони, но в карман не совали. По негласному правилу угощаться можно было только на месте, не запасаясь впрок. Так что сидели обычно до последнего гостинца.

— Моя мама тоже обещалась забрать, — буркнула из дальнего угла Соня Стрельцова, отбросила тяжелую косу за плечо. — А потом нового хахаля нашла. И все, нету у меня больше мамки.

Зина уставилась на нее тяжелым рыбьим взглядом.

— У моей никакого хахаля нету.

— Сейчас нету, потом появится.

— Замолчи, — подала голос Нина. — Зин, а ты в голову не бери, лучше маму свою поблагодари за гостинцы. Хорошо?

Зина тяжело сглотнула, но глаза от Сони отвела. Утихший было хруст возобновился, вот только Гате есть перехотелось. Говорить о надежности не запрещалось, но обычно такое обсуждали вполголоса и только старшие. Дверь в комнату четвертой группы — воспитанницы от пятнадцати до восемнадцати — была выкрашена коричневой краской. Гата пробегала мимо нее не глядя.

— А твоя мамка чего? — вдруг спросила Зина, переведя рыбьи глаза на Гату. — Ни разу ее не видела.

Хруст снова затих. Локоть близняшки уперся в Гату еще сильнее. Та чуть отодвинулась, ответила осторожно:

— Она ко мне не ходит.

Все сочувственно завздыхали. Близняшка без родинки потянулась и погладила Гату потной пятерней. Гате казалось, что она слышит чужие мысли, знает, что все в комнате теперь будут жалеть ее и немножко радоваться, что такая беда случилась не с ними. Мало что оказалась в интернате, так еще и брошенка. Такую судьбу и врагу не пожелаешь. Теперь хоть ясно, чего новенькая ходит как собака побитая. Будешь тут побитой, когда родная мамка бросила.

— Ну чего, — прервала их копошение Нина, — расходиться будем, пока Генка нас не разогнала?

Гата смотрела, как собираются девочки: смахивают крошки, благодарят за угощение, одергивают юбки, поправляют воротнички. Сама она застыла на кровати, хотя ноги уже затекли до колючих мурашек.

— Ты возьми. — Зина нависла над Гатой, протягивая пакет с оставшимися сушками.

— Не надо, спасибо, — попыталась отвертеться Гата, но сушки сами собой оказались у нее в руках.

— Это ничего, что мамка тебя бросила. — Зина даже пыхтела от смущения. — Ты ж не на улице, ты ж с нами теперь.

Гата пробормотала в ответ что-то невразумительное, нащупала первые попавшиеся тапочки и выбежала из комнаты. Перевести дух получилось только в кабинке туалета. Щеки пылали. Гата села на холодный стульчак и долго смотрела перед собой, пальцами пересчитывая сушки в пакете. Четырнадцать штук.

Что маму признают ненадежной, стало понятно в начале лета. К ним тогда пришел Димитрий — мамин товарищ с институтских времен, принес Гате дурацкую раскраску и карандаши. Гата подарок приняла, но бровь выгнула с издевкой. Димитрий заметил, всплеснул руками и рассмеялся.

— Яна, она вылитая ты. И растет как-то подозрительно споро… А я еще думал подарить конструктор.

— С частотой визитов как у тебя, мой милый, немудрено пропустить и совершеннолетие, — отмахнулась мама, забирая из рук Гаты раскраску. — Впрочем, говорят, эти штуки знатно успокаивают нервы. Мне пригодится…

Они закрылись на кухне, оттуда потянуло сигаретным дымом, пару раз звякнули бокалы. Гата лежала на диване с книжкой, но больше прислушивалась к беседе, чем читала.

— Правильней будет уехать, — говорил Димитрий. — Здесь опасно.

— А где-то еще осталась райская земля без страха? — Мама делано рассмеялась.

Димитрий сказал что-то, Гата не расслышала, но мама тут же оборвала фальшивый смех.

— Не тебе говорить о безрассудности, — ответила она все еще веселым голосом, который Гата вечно путала со злым. — Тебя сместят, если узнают, что ты приехал сюда. Сместят и закроют.

— Я должен был предупредить.

— Откуда такая жертвенность, Дима?

Скрипнул стул. Гата представила, как Димитрий встает из-за стола, подходит к окну и распахивает форточку. Из-под кухонной двери и правда засквозило. Димитрий стал говорить тише, но Гата различила свое имя. Кажется, он назвал ее так, как было записано в свидетельстве о рождении, — Агата. Мама ненавидела ее полное имя. И Гата следом за ней.

— Не беспокойся, пока моя дочь со мной, ей ничего не угрожает, — громко и четко сказала мама.

Форточка хлопнула в ответ.

— Откуда такая уверенность, Яна?

Скрипнул стул, Гата успела уткнуться в книгу до того, как из кухни показалась мама.

— Иди прогуляйся в саду. — Тон ее не терпел возражений.

Гата со стоном поднялась, потащилась в прихожую, из нее на лестницу, вышла в сад, прилегающий к их части дома, забралась в гамак и притихла. Но с улицы разговор взрослых был не слышен, только за забором мяукала соседская кошка. Можно было позвать Попчика, но тот стал совсем старым и вечно храпел на подстилке в маминой спальне. Где-то на середине главы Гату тоже сморило. Она проснулась, когда Димитрий взял ее на руки и понес. От него пахло дымом, усталостью и старым деревом. Он положил ее на мамину кровать и укрыл одеялом, но не ушел. Гата через дрему чувствовала, как он задумчиво гладит ее по спине.

— Ты же понимаешь, что ее заберут, стоит тебе получить статус? — спросил он шепотом.

Мама присела на краешек кровати. От нее пахло вином и тревогой.

— Они не станут. Зачем? Я никто. Пишу про мертвые тексты давно умерших людей. Какая из меня ненадежная?

— Самая что ни на есть, Яна, самая что ни на есть… Тексты, может, и мертвы, а вот свобода, о которой они напоминают, нет! И все из-за таких дураков, как ты.

Мама всхлипнула, и Гата было дернулась, чтобы ее обнять, но поняла, что та не плачет, а смеется. Кажется, Димитрий заметил, что Гата проснулась, сжал ее плечо и поднялся, уводя маму в коридор.

— И что же мне делать? — приглушенно спросила мама.

Гата замерла, стараясь не упустить ни слова из ответа. Димитрий кашлянул. Потоптался, наверное надевая уличные ботинки.

— Я бы сказал, бежать, но ты не побежишь.

— Но я не побегу.

И они оба вышли из дома. Гата откинула одеяло, села на кровати и стала ждать. Мама вернулась, когда Гата почти уже решила пойти за ней в сад. Не заглядывая к Гате, скользнула на кухню, принялась звякать тарелками, на звук проснулся Попчик. Гата поднялась и босиком направилась к ним.

— Проснулась все-таки, — вздохнула мама. — Чай будешь?

Глаза у нее подозрительно блестели, губы были красные, будто обветренные. Гата села за стол. Попчик лег на пороге. Мама наклонилась к нему и потрепала за ухом. Все — молча. Чайник закипел и выключился со щелчком. Гата смотрела, как мама насыпает в заварочную колбу две ложки сухого чая, заливает их горячей водой и чаинки кружат, медленно раскрываясь. Мама поставила на стол две чашки, дождалась, пока чай заварится, и налила его, но только Гате. Пальцы у мамы слегка подрагивали, и она обхватила себя руками за плечи.

— Послушай, — начала она, когда Гата макнула в горячий чай печенье и отправила в рот. — С нами, конечно, все будет в порядке. Я тебе это обещаю. Но если вдруг… — Она сбилась. — Если вдруг что-то случится… Димитрию можно доверять. Только ему. Запомнишь это?

Гата растерянно кивнула.

— Хорошо. — Мама сгорбилась и спрятала лицо в ладони, а когда выпрямилась, снова была спокойной. — Ерунда это все, Гатка, даже в голову не бери, — сказала она и улыбнулась. — Давай ложиться, а то весь день проспим.

Гата заснула, как только голова оказалась на подушке, а утром проснулась больной. Неделю пролежала с температурой, и мама колдовала над ней с травяным отваром, медом и микстурами. Весь тот вечер — приезд Димитрия, приглушенные разговоры и полуночный чай — будто привиделся ей в лихорадочном бреду.

Гата вновь вспомнила о нем ближе к августу. Была пятница, за окном то начинался, то стихал дождь, пахло яблоками. Гата листала книжку, мама стучала клавишами, набирая очередную статью, и звук словно стал продолжением дождя. А потом раздался телефонный звонок. Мама нехотя оторвалась от текста, вышла в коридор. Обычно Гата не прислушивалась к ее разговорам, но тут голос мамы сорвался в крик сразу после недовольного «алло». Постоянно звонил телефон, мама отвечала резко и коротко, бросала трубку, шагала по комнате, возвращалась к телефону и наконец ругнулась и вырвала шнур из сети. Гата наблюдала за ней, притихнув. Не задавала вопросов. В обрывках того первого звонка она расслышала «ненадежная». И сразу все поняла.

— Что теперь будет? — спросила Гата, когда мама опустилась к ней на диван и застыла, глядя строго перед собой.

Вопрос ее встряхнул. Мама порывисто обняла Гату, прижала к себе так, что заболели плечи.

— Я не знаю, милая, — прошептала она. — Я не знаю.

Димитрий приехал к вечеру. Мама встретила его в саду. Гата наблюдала через окно, как темная фигура отделилась от темной машины, остановившейся возле их забора, и подошла к маме. Как Димитрий распахнул руки, и мама покачнулась, падая в них. Гата отвернулась, когда Димитрий начал целовать мамино лицо, взяв его в ладони.

Они долго не заходили в дом, Гата успела почесать Попчика и насыпать ему дополнительную порцию корма в миску, умыться холодной водой и испугаться собственных тоскливых глаз в зеркале над раковиной. Мама вошла первой, оглянулась на Димитрия, но тот покачал головой и остался на крыльце. От Гаты он старательно отводил глаза.

— Надо собрать вещи, — сказала мама. — И документы.

На Гату она тоже не смотрела. Сразу похолодало, и дождь за окном забарабанил тоскливо, и запах яблок из сладкого стал гнилостным. Мама распахнула створки шкафа, выволокла чемодан и принялась бросать в него одежду. Но не свою. Только Гаты. Та спрыгнула с дивана и вцепилась маме в руку. Колючий свитер с высоким горлом полетел на пол. Следом на пол осела мама, утянула за собой Гату. Пока они вжимались друг в друга, сцеловывали слезы с щек и шептали беззвучно: я люблю тебя, моя девочка, и я тебя, мамочка, ты должна беречь себя, и ты себя, все же будет хорошо, ну конечно, будет, когда, я не знаю, не знаю, не знаю. В дом вошел Димитрий. Не снимая ботинок, он шагнул к шкафу и начал перебирать вещи Гаты, сортировать их и складывать отобранное в чемодан аккуратными стопками. Попчик разнервничался и начал лаять. Мама оторвала мокрое лицо от Гаты и спросила:

— А его куда?

— Разберемся, — коротко ответил Димитрий.

Тут Гата наконец поняла, что все происходит на самом деле.

— Я никуда не поеду, — сказала она. — Я останусь с тобой. Дома. И Попчик останется.

Мама пригладила растрепавшиеся волосы, сглотнула, но слов не нашла. Зато они нашлись у Димитрия, тот присел на корточки и начал говорить, уверенно и спокойно, будто бы мир Гаты не терял привычные очертания прямо на его глазах.

— Твоей маме нужно будет уехать. На месяц-два, максимум три. Произошла бюрократическая ошибка, так бывает. Теперь ее нужно исправить. Но это взрослые дела, Гата. А ты еще ребенок. Если не поедешь со мной сейчас, тебя отдадут чужим людям. И вернуться будет очень и очень сложно, понимаешь?

Гата, завороженная его уверенностью, кивнула.

— Я отвезу тебя в интернат. Там работают мои друзья. Закончишь первую четверть, а на каникулах вернешься домой. Я тебе обещаю. Но ты тоже должна пообещать. Слушаться воспитателей, доверять мне и не подводить маму. Хорошо?

Гата кивнула еще раз. Мамина ладонь, лежащая на ее плече, была ледяной и твердой, будто бы неживой. Но мама кивала вместе с Гатой и не отводила глаз от Димитрия.

— Отлично. А теперь хватит плакать. Яна, к тебе это тоже относится. У нас еще куча дел…

Они собирались молча и сосредоточенно. Свидетельство о рождении, табель за восьмой класс, справка о прививках и характеристика от школьного психолога. Гата и не знала, что все документы уже готовы.

— Откуда? — спросила она шепотом.

Мама молча кивнула на Димитрия, склонившегося над компьютером. Кажется, он стирал там личную переписку.

— Рабочую папку не трогай, — прикрикнула на него мама.

Тот дернул плечом.

— Вот ее-то и надо залить кислотой. Но как скажешь. — И достал из кармана пиджака флешку.

Попчик лежал на коврике у двери и скулил. Его подушку, миску и запас корма мама сложила в большую сумку и поставила на крыльцо.

— Я отвезу Гату и вернусь за вами, — пообещал Димитрий.

Гата в теплом костюме из флиса мялась у порога. Смотреть на маму ей было страшно.

— Оставь нас, — сказала мама ледяным голосом.

И Гата дернулась к двери, думая, что это ей нужно выйти. Но за порог шагнул Димитрий. В комнате стало тихо.

— Гата, посмотри на меня.

За один вечер мама успела осунуться и постареть. Она потянулась к Гате рукой, но не решилась прикоснуться. Осталась стоять в двух шагах.

— Ты — главное, что у меня есть. Единственное, что для меня ценно, — хрипло начала мама. — Что бы кто ни говорил тебе, какую мерзость бы ни придумали обо мне, ничему не верь. — Она закашлялась, будто подавилась, перевела дыхание. — Слушайся Димитрия, он наш друг. Он устроит тебя на лучших условиях. И проследит, чтобы никто…

— А ты? — спросила Гата, смаргивая слезы. — Где будешь ты?

Мама в один шаг оказалась рядом и прижала Гату к себе, зашептала быстро, словно боялась, что ее перебьют:

— Есть люди. Они оформят нам новые документы. И мы уедем отсюда, слышишь? Дима считает, что статус — это ошибка, что меня можно отмыть. Ерунда. Ничего не выйдет. Придется бежать. Начать заново. Пересобрать. Понимаешь меня?

Гата не понимала, но мама и не ждала ответа.

— Если я не вернусь к ноябрю. Если не подам знак. Скажи Диме, что ты согласна. Просто скажи так: я согласна. Он оформит над тобой опеку. И ты будешь в безопасности. Запомнила? В ноябре ты должна будешь перестать меня ждать. Если я не успею к ноябрю, значит, ничего не вышло. И пиши мне, моя девочка. Дима обещал, что мы не потеряем связь…

Маму трясло. Казалось, она бредит. Но Гата ловила каждое слово. Запоминала его, складывала с остальными. Новые документы. Ноябрь. Побег. Опека. Безопасность.

— Но я успею, детка, конечно, я успею. И мы сбежим.

Она оттолкнула Гату и села на пол, обхватив Попчика за шею.

— Иди.

Гата не шелохнулась.

— Иди! — крикнула мама и отвернулась.

Слезы капали прямо Попчику на макушку, и тот вздрагивал от каждой капли. Гата вышла из дома и мягко прикрыла за собой дверь. Димитрий ждал ее в машине. Когда они отъезжали от дома, мама выскочила на крыльцо, Попчик следом. Мама что-то говорила, Попчик выл. Гата беззвучно плакала, сжав горячую ладонь Димитрия пальцами. Они были как лед.

О том, что мама теперь ненадежная, рассказывать никому не стоило, да Гата и не собиралась. Но Димитрий повторял это каждый раз, когда они виделись в кабинете Генриетты Степановны, который становился кабинетом Димитрия, стоило ему совершить визит.

— Тебя не обижают? — спрашивал он, усаживаясь рядом с Гатой на диван. — Ты хорошо ешь? Кажется, похудела. Твоя мама меня за это… — И он хватал себя за горло, мол, сама понимаешь.

— Где она сейчас? — спрашивала Гата, не поддаваясь на его обаяние. — Она ответила на мое письмо?

Гата писала маме каждый вечер. Маленькие записочки с дурацкими историями про младших девочек, которых старшие учат не плакать, потому что Генка считает, что сопли — удел лентяек, про унылое картофельное поле, отделяющее Гату от мамы, и про квашеную капусту, ее можно отыскать в любом блюде местной столовой.

«…а если кажется, что капусты в меню сегодня нет, то стоит откусить постный пирожок, и она обязательно в нем найдется. Но здесь есть и красивое, мам. Нина из старшей группы по вечерам играет на пианино, получается грустно и внутри щемит, тебе бы понравилось. Во дворе кошка родила пятерых, я думала, Генка прикажет их утопить, а она собрала котят в коробку и унесла на этаж к младшей группе, говорит, так они научатся заботиться о других. Ты бы сказала, что жизнь находит себе дорогу. Я часто представляю, что бы ты сказала, если бы была здесь».

Еще Гата представляла, как мама читает ее записочки и улыбается. И немножко плачет. А потом садится за стол и пишет ответ. О своих днях, о лучах осеннего солнца, падающих на стопки книг, о креме для рук с лавандой, который мама брала с собой, куда бы ни ехала. Но записок Димитрий не привозил. Только приобнимал Гату сочувственно:

— Я передаю ей все, что ты пишешь. Но оттуда, где мама решает сейчас бумажные дела, нельзя вести переписку. Уверен, она скоро сумеет выйти на связь. Нужно лишь дождаться. — Он делал паузу, а потом продолжал уже другим голосом: — Ты слушаешься воспитательниц? Генриетта Степановна на тебя не жалуется, но и не хвалит. Говорит, ты многого не умеешь.

— Все предметы сдаю на пять. — Гата чувствовала тяжелую ладонь Димитрия на своем плече, и ей хотелось отодвинуться. — А чего еще от меня нужно Генке…

— Генриетте Степановне.

— Да, что еще от меня нужно Генриетте Степановне, я не знаю.

— Она хочет, чтобы ты была подготовлена к жизни.

— Как мытье лестницы подготовит меня к жизни? Эта ваша Генриетта Степановна только и знает, что твердить про женское служение, где она это взяла только? Мне такая жизнь вообще не сдалась!..

Димитрий только качал головой, но не спорил. Переводил разговор на Попчика: тот устроился в новом доме, спал на низкой тахте Димитрия и писал на пеленку, без свободного выгула в саду совсем обленился.

— А еще, знаешь, — доверительно говорил Димитрий, понижая голос, — кажется, от нового корма у него метеоризм.

Гата смеялась, и ей становилось чуть легче. Они допивали чай с молочным шоколадом из запасов Генриетты Степановны и прощались. Димитрий коротко обнимал Гату в дверях. Она была уверена, что делал он это, чтобы прошептать ей на ухо:

— Ты же никому не говоришь про статус мамы? Правильно. Никому ни слова.

Гата никому и не говорила. Кроме Нины. Вечерами та играла на пианино в общей гостиной. Иногда даже после отбоя, хотя покидать комнаты, когда в интернате приглушали свет, запрещалось. Но Нина склонялась над клавишами и играла почти вслепую. А Гата забивалась в угол, где на полу были накиданы подушки, и слушала. В полумраке она не могла разглядеть лица Нины, только напряженные узкие плечи и забранные в пучок волосы, но мелодии, вырывающиеся из старого пианино, говорили больше, чем улыбки или слезы. Нина будто бы плакала вместе с потоком музыки, а после срывалась с места и неслась куда-то в иные земли, где не было казенных коридоров и портретов вождей на стенах. Музыка хохотала на три такта, словно Нина уже пережила их всех, и затихала на самой высокой ноте, срываясь с обрыва. А Гата вместе с ней. Когда Нина отрывалась от клавиш, то долго сидела в тишине, слушая беззвучные отголоски, которыми резонировала комната. Гата глотала слезы и всхлипывала тихонечко, чтобы Нина ее не заметила. Пока в один из вечеров не разобрала сама, как плачет Нина.

Оказалось, что банкетка у пианино достаточно длинная, чтобы уместить двоих, если эти двое прижмутся друг к другу. Оказалось, что пальцы у Нины теплые и влажные, абсолютно детские, а пахнет она ромашковой водой. И плакала она так горько, что у Гаты тут же промокло плечо, куда Нина уткнулась, стоило только присесть рядом.

— Ты красиво играешь, — проговорила Гата, не зная, что еще сказать.

Нина горько хмыкнула, выпрямилась и растерла слезы по щекам.

— Зачем будущей швее или прачке красиво играть? Бессмысленное умение, лучше бы выкройки делала.

Гата потянулась к клавишам и нажала на одну. Раздалась протяжная нота. Слишком громкая, Гата отдернула руку. Спросила:

— Генка грозится отправить тебя в прачки?

Нина закрыла крышку пианино, дернула плечом, мол, неважно. Гата представила, как наступает весна и Нина выходит из дверей интерната в серой форме работницы городской прачечной.

— Слушай, это ерунда какая-то. Ты лучшая в классе, а то и во всем интернате, — зачастила Гата и даже улыбнулась ободряюще. — Генка тобой повышает рейтинг, премию еще получит к Новому году. И на радостях такое распределение выпишет, будешь в самом центре жить…

— Лучшая в интернате ты, — тихо сказала Нина.— Я слышала, как в учительской разбирали твои вступительные тесты, там самый высокий балл.

Учеба в интернате была для Гаты настоящей мукой. Она смотрела на голые ветки липы, бьющиеся в окно класса, и представляла, что сидит на задней парте университетского лектория и ждет, когда у мамы закончится семинар. Вокруг магистранты — взрослые для Гаты, но с молодыми лицами. Мама улыбается им, но сохраняет строгость. Гата знает, что это такая игра — мама делает вид, что она очень серьезная, а магистранты держат тишину до момента, пока не прозвенит звонок. А вот после него вся напускная чинность слетает, и мама долго еще стоит у кафедры среди учеников, практически не отличимая от них.

В интернате все было иначе. Уроки проходили в мучительной и вязкой скуке. Гата терла глаза, но те все равно слипались. Учительницы бубнили материал занятий так, будто соревновались в неразборчивости речи. Гата пыталась уловить суть, но сдавалась спустя первые десять минут. Физические законы слеплялись с новейшей историей, а формулы — с правилами поведения при воздушной тревоге. Менялись кабинеты и голоса, но скука оставалась. Иногда кого-то выдергивали из-за парты и вызывали к доске. Иногда это была Гата. В классе чуть оживали, но не сильно. Гата отвечала на вопросы без усилия, внутренне потешаясь их простоте. А вступительные тесты так и вовсе показались ей задачей для пятиклашек.

— Если ты думаешь, что я тебе соперница, то забей, — сказала Гата, разобравшись наконец в причине слез. — Я могу хоть наизусть учебники зазубрить, но меня даже прачкой никуда не возьмут. Моя мама — ненадежная.

Слова сами собой сорвались с языка. То ли полутьма общей комнаты придала Гате смелости, то ли беззащитные слезы Нины. Но сказать это вышло до смешного легко. Просто факт. Просто данность. Зря Димитрий так стращал ее. Подумаешь, статус. Только сердце в груди Гаты стало биться тяжело и глухо. И поднять глаза на замершую Нину оказалось невыносимой задачей.

— Я знаю. Сразу это поняла, когда тебя привезли, — прошептала Нина и придвинулась ближе. — И никому не скажу, не бойся.

Гата чувствовала ее дыхание, ее тепло. Слышала, как скрипит банкетка под их общим весом. Но когда Нина обняла ее, Гата в первый раз за месяцы, проведенные в интернате, почувствовала, что не одна. Она вдохнула ромашковый запах Нины, а на выдохе, кажется, отпустила весь этот бесконечный ужас осени без мамы, Попчика и дома.

— Где она сейчас? — тихо спросила Нина. — Твоя мама.

— От нее пока не было писем. Но она обещала вернуться домой до конца осени. И забрать меня.

— Так ведь ноябрь уже.

— Я знаю.

Говорить об этом в темноте было проще. Будто ведешь беседу сама собой, а сон вот-вот заберет тебя, и все слова останутся по другую сторону бодрствования. Гата едва не задремала, но Нина отстранилась.

— Если твоя мама сказала, что вернется, надо ее ждать. В нее сейчас, наверное, никто не верит. А ты должна.

Гата кивнула. Нина сжала ладонями ее плечи.

— Пойдем, а то нас хватятся скоро.

Они вышли на лестницу, держась за руки. Ступени не скрипели под их ногами. Над дверью четвертой группы горел ночник. Нина подвела к нему Гату, посмотрела на нее строго, даже губы поджала, будто хотела отругать за что-то.

— Я никому не расскажу. И ты не рассказывай, — попросила она.

— О том, что мама ненадежная?

— Вот об этом.

Нина наклонилась и поджатыми губами поцеловала Гату в щеку. И еще раз. Уже в губы, чуть расслабив свои. И сразу отдернулась. Дверь во взрослую комнату бесшумно закрылась, а Гата осталась стоять зажмурившись. Лицо покалывало, губы пересохли. Хотелось рассмеяться, но горло царапали слезы. Гата сглотнула их и пошла в третью комнату. На соседней кровати старательно сопела Соня Стрельцова. Из-под одеяла торчала ее нога в розовой тапочке, но удивляться еще и этому у Гаты не было сил.

Проснулась Гата от шепота. Звуки посыпались сразу и со всех сторон. Приглушенные голоса, возбужденное сопение и кисловатый запах пота, топот босых ног и скрип двери. Гате снилось, что она идет по саду у дома. Свет в кухонном окне мерцает, словно кто-то включает и гасит его. Гате страшно — мама никогда так не делала, но, кроме нее, в доме никого не может быть. Или может? Гата отводит от лица колючие ветки и стоит, скрытая ими, до крыльца остается пара шагов, но сделать их не получается. Ветер шумит в кустах смородины все громче, все тревожнее. Гата закрывает уши ладонями.

Она открыла глаза и увидела сетку трещин на потолке. Хотелось разглядеть ее, дорисовать в воображении, но кто-то потянул Гату за руку и заставил сесть.

— Это что за показательные выступления? — нависла над ней Генриетта Степановна.

Гата потерла глаза, в голове продолжал шуметь злой ветер из сна. Или это был шепот девочек, стихнувший сразу, как в комнату зашла воспитательница. Гата огляделась: все притихли. Сидели с выпрямленными спинами на кроватях и старательно отводили от нее глаза. Генриетта Степанова тоже смотрела куда-то мимо Гаты. Пришлось обернуться.

Кровать ее стояла в углу. Провожая Гату в интернат, Димитрий обещал, что ей достанется самое уютное место в спальне. Чем именно так уютен этот закуток, Гата не разобралась. Но перед сном представляла, как между стенами растянет бумажную гирлянду, и тогда станет чуть уютнее. Или повесит картину. Только зачем, если задерживаться в интернате Гата не собирается? Теперь на стене у изголовья была намалевана буква N, и Гата подумала, что задержаться ей просто не дадут.

— Это не я, — проговорила она, чувствуя, что пауза затягивается.

Генриетта Степановна шумно выдохнула.

— А кто? Кто еще стал бы похваляться этой гадостью?

Гата пожала плечами. Все по-прежнему старались не смотреть на нее, но кожей она чувствовала чужие взгляды. Гата ждала, что ей станет страшно. Или стыдно. Но внутри собиралась соленая туча обиды. Димитрий просил никому не рассказывать, и она молчала. Но стоило слову на букву «Н» прозвучать, как наружу тут же выплеснулось грязное и больное.

— Сотри это быстро, и в мой кабинет, — приказала Генриетта Степановна и повернулась к остальным девочкам: — Чего расселись? Живо на занятия!

Когда она вышла из комнаты, никто не пошевелился. Гата первой поднялась на ноги, сорвала с подушки наволочку, намочила ее в умывальнике, что ржавел в противоположном углу спальни, и принялась стирать меловую букву с шершавой стены. За ее спиной заскрипели кровати и раздались первые голоса. Гата не вслушивалась, она терла стену, размазывая меловые подтеки, и думала, как же это она не услышала звук, с которым мел оставлял на стене следы? Наверное, это ветер из сна оглушил ее. Наверное, стоило идти быстрее, даже если свет в кухонном окне включала и гасила чужая рука.

— Гата! — позвал ее кто-то.

Она вздрогнула и обернулась. В комнате никого не было. Только Нина с осунувшимся за ночь лицом и красными глазами.

— Это не я, — выдохнула она, пальцами вытирая слезы. — Я никому не говорила. Я сразу уснула, а потом… Потом Светка Васильева разбудила, сказала, что у средних началось… Что ненадежную вычислили. Что надо бежать смотреть, побьют ее или нет…

— Не побили, — ответила Гата, перехватывая ее мокрые от слез пальцы и сжимая их в своих, тоже мокрых — от меловой воды. — И я знаю, что это не ты.

— А кто? — шепотом спросила Нина.

За одно утро она стала словно младше Гаты. Беззащитней. Растерянней.

— Ну, кто-то. Без разницы.

Ты не боишься?

— А смысл? — Гата скривила губы. — Что мне Генка сделает? Выгонит? Так я сама отсюда хочу свалить.

Нина кивнула, высвободила пальцы, пригладила ими волосы.

— Нужно идти. Генка нас ждет.

— Обеих?

Нина снова кивнула и вышла из спальни. Голову она вжимала в плечи. Страх все-таки проснулся в Гате, только боялась она не за себя.

В кабинете Генриетты Степановны пахло компотом из сухофруктов. Гата уже бывала здесь — встречалась с Димитрием во время его визитов. Тогда кабинет казался почти безжизненным: ровные стопки папок, ажурная салфетка на журнальном столике и блестящий кубок — кажется, интернат стабильно выигрывал ежегодные соревнования, а какие именно, Гата не интересовалась. Сегодня же Генриетта Степановна не прибралась, так что бумаги лежали на столе ворохом, салфетка сползла к полу, а кубок был задвинут вглубь полки. Сама Генриетта Степановна сидела за столом, грузно опершись на локти. Перед ней рядком стояли три стула. Два свободных и один занятый. Соня Стрельцова не обернулась к вошедшим, но Гата узнала ее по широкой спине и неуставным розовым тапочкам, надетым поверх шерстяных носков. Нина молча скользнула на соседний стул. Вся она, тонкая и ключистая, рядом с Соней казалась совершенно отличным существом. И было жутко думать, что такую разность могут нести в себе два человека.

— Садись, — бросила Генриетта Степановна.

Пришлось опуститься на стул. Нина смотрела строго перед собой, Соня ковыряла заусенцы. От Генриетты Степановы расходился запах уставшего тела. Казалось, что ей отчаянно не хочется начинать воспитательную беседу. Может, в шкафчике ее ждала початая бутылочка коньяка. Или коробка конфет с ликером. Гата словно чувствовала их тонкий запах.

— Я ужасно разочарована вами, — отчеканила Генриетта Степановна. — Вами троими, да, Соня, и тобой тоже.

Соня дернулась от неожиданности, из ранки на пальце потекла кровь. Генриетта Степановна сморщилась, протянула ей салфетку и сказала уже мягче:

— Ты правильно сделала, что пришла ко мне. Недопустимое поведение других учениц следует обличать, подвергать осуждению, следить за исправлением… Но комендантский час был нарушен и тобой тоже.

Гате стало скучно. Она уперлась носком в пол и начала тихонько раскачиваться. Стул скрипнул. Генриетта Степановна осеклась.

— Я знала, что ты невоспитанная девка. И непотребство, которое тобой сотворено, меня не удивило. Но ты!.. — Она перевела взгляд на Нину, и та дернулась, как от удара. — Я долго закрывала глаза на мелкие нарушения. Пусть девочка поживет радостно, ее ждет такая сложная судьба… И что я получила в ответ? Проступок! Ненадежность! — Генриетта Степановна уже кричала. — Тебя клеймили бы гулящей, будь это снаружи. Тебя бы сослали. Ты должна знать свое место, Нина. Ты должна придерживаться морали. Ты разочаровала меня…

Нина сдавленно втянула воздух. По шее у нее расползались красные пятна. Гата и не думала, что слова могут так ранить. Она слушала Генриетту Степановну, и в ней закипала злость. Хотелось вскочить, смахнуть со стола бумаги и расхохотаться. Хотелось обнять Нину и увести, но та встала сама.

— Я могу идти? — спросила она одними губами.

— Иди. — Генриетта Степановна устало махнула рукой. — И ты, Соня, ступай. Счастье, что в интернате есть такие девочки, как ты. Меня одной на вас уже не хватает.

Соня вскочила и выбежала из кабинета, Нина, словно тень, последовала за ней. На Гату она не оглянулась. Когда дверь за ними закрылась, Генриетта Степановна встала, распахнула дверцу шкафа и достала оттуда початую бутылку. Гата сдержала смешок.

— Из-за тебя нас всех пустят под нож. Хватит с меня, — сказала Генриетта Степановна, отхлебнула коньяк прямо из горлышка, отдышалась. — Пусть приезжает и увозит тебя подальше. — И вышла.

Щелкнул замок. Гата осталась одна. Она откинулась на спинку и закрыла глаза. Ветер из сна зашумел в ушах, запахло сырым садом. Гата представила, как сидит на лавочке у дома и ждет маму. Та вот-вот распахнет калитку и окажется рядом. Она, наверное, задержалась на лекции, а теперь спешит, чтобы обогнать дождь. Попчик поскуливает, запертый в доме. Надо бы встать и выпустить его, но Гата дремлет. Что-то щелкает. Наверное, мама отпирает ворота — сейчас войдет. Гата заставила себя проснуться.

— Ты! — Дверь распахнулась, ее ручка впечаталась в стену. — Ты понимаешь, что наделала? — Димитрий ворвался в комнату и наполнил ее тяжелым духом бешенства. Гата никогда не видела его таким — всклокоченным, со сбившимся галстуком поверх жилетки и запотевшими очками.

— Ты хоть представляешь, чего мне стоило спрятать тебя здесь? — спросил он, склоняясь над Гатой. — Моя карьера! Моя безопасность, в конце-то концов. Все на кону, а ты!.. — Он хватал воздух ртом. — Идиотка… — Димитрий горестно рухнул на соседний стул, посмотрел на Гату, глаза у него слезились. — Ведешь себя так, будто ты маленькая и глупая, Гата. А у тебя нет права быть такой. Ни у кого из нас.

Гата дернулась было к нему, чтобы поправить галстук, но рука повисла в воздухе.

— Ты не понимаешь мир, — продолжил Димитрий. — Зато мир теперь понимает, кто ты. И кем стала твоя мать.

— Кем? — чуть слышно спросила Гата.

— Персоной нон грата, — Димитрий сжал кулаки. — Мне самому это не нравится, но мы имеем дело с тем, с чем имеем, Гата. Вот что значит быть взрослым. Яна признана ненадежной. И на твоем месте я бы не стал кричать об этом на каждом углу.

Он говорил, поджимая губы. Но не как Нина прошлой ночью, а так, будто от Гаты пахло чем-то неприятным. Как будто она источала что-то. Что-то, в чем можно было выпачкаться.

— Вы говорите так, будто мама сделала что-то плохое, — сказала Гата и пересела на соседний стул. — Но это с ней поступили ужасно.

— Да, ты совсем ничего не понимаешь. — Димитрий вздохнул, но подобрался, снял очки и протер их краем рубашки. — Я обещал Яне, что помогу тебе. Но если ты не одумаешься, окажешься там же, где и она.

Гнев покидал его, оставляя место сосредоточенной отстраненности. От нее Гате сделалось холодно.

— Я и хочу к ней… Отвезите меня!

Димитрий подался к Гате и обхватил ладонью ее лицо. Сжал до боли.

— Бросить бы тебя тут, — задумчиво проговорил он. — Или подбросить на выселки. Ты к этому стремишься? Грязь, вши, дифтерия. Отличный набор! Тебе такое подходит?

Гата дернулась, пытаясь освободиться, но Димитрий был сильнее. И злее. Вся его мягкость исчезла. Он стал чужаком. Гата поняла это. И в секунду осталась одна. Про выселки она слышала только страшное. Безнадежное даже. Безнадежных туда и свозили. И ненадежных. Тех, кому больше нет места среди надежных. Димитрий ослабил хватку, и Гата обмякла на стуле.

— Вы врете, — только и смогла выдохнуть она.

— А ты как думала? — Димитрий отошел, тряхнул брюки. — Ну и пылища тут. — Подтянул галстук. — Иди собираться. Завтра я отвезу тебя в северо-западный интернат. — Вдруг гаденько улыбнулся. — Никаких больше ночных нежностей с девчонками постарше… Надо же! Тут и твоя ненадежная мать поняла бы, что воспитывать тебя нужно было иначе…

— Вы передавали ей мои записки? — неожиданно для себя спросила Гата. — Все это время… Хоть одну из них вы передали маме?

Димитрий осекся и будто стал меньше ростом. Снял очки, глянул на Гату беззащитными глазами предателя.

— Просто скажите мне правду, — попросила она. — Я должна знать.

— Я не видел твою маму с того самого вечера, Гата, — выдохнул Димитрий и начал говорить все быстрее и быстрее, сгибая дужки очков. — Это было бы самоубийством — поддерживать с ней связь… Я обещал ей, что сберегу тебя! И я берегу. И все твои письма я сберег. Хочешь, отдам их тебе? Ты отлично пишешь. Это у тебя от матери, конечно. Черт с ним, я готов оформить опеку над тобой, я готов сделать тебя своей дочерью, но Яна… Нам всем нужно смириться, что Яна стала смертельно опасной. Ты вырастешь и поймешь это, Гата. Гата?

Но Гата его больше не слушала, она сорвалась с места, рванула дверь и побежала — по коридору, по лестнице, вверх по пролету к комнате третьей группы. Сердце грохотало так, что она не слышала своих шагов. Жар пульсировал во всем теле, особенно в щеках. Хотелось скорее забраться под кровать. Лежать там, раскаленным лицом в пол, и чтобы никто не смог достать ее оттуда. Но у кровати стояла Зинка и загораживала ее своим телом и своей злостью. Она посмотрела на Гату исподлобья и требовательно протянула руку:

— Сушки отдай.

— Что? — не сразу сообразила Гата, слезы плескались в горле, и голос стал сиплым, будто простуженным.

В комнате точно были еще девочки. Краем глаза Гата видела, как Вероничка расчесывает длинные русые волосы гребнем, а близняшки перекладывают учебники на столе из одной стопки в другую. Был еще кто-то — шуршал по углам страницами, переговаривался чуть слышно. Но не вмешивался.

— Сушки мои отдай, — громко повторила Зинка. — Не для того моя мамка спину гнет, чтобы таких, как ты, кормить…

— Таких, как я?

Зинка всхрапнула и подняла на Гату глаза. Произнесла тихо, но четко:

— Выблядков ненадежных.

Кажется, Вероничка ахнула и выронила гребень. Кажется, близняшки сдавленно хихикнули. Кажется, в углу перестали старательно листать книгу и замолчали. Гата обошла Зинку, склонилась над своими вещами и достала из кармана юбки затертый пакетик с сушками. Бросила его на пол. Наступила раз, наступила другой. И принялась топтать сушки так, будто это они посмели говорить с отвращением о маме и самой Гате. Будто вместе с сушками можно было истоптать в пыль все грязные слова.

Зина взревела и бросилась на Гату, схватила ее за волосы и потащила. Гата взвизгнула и ударила не глядя — боль была слишком неожиданной, чтобы понять, куда попала ладонь, но это оказалась пухлая щека, и Гата впилась в нее ногтями. Зина вскрикнула и ударила Гату крепким коленом в живот. Дышать стало невозможно, Гата сложилась пополам и захрипела. Зинка пнула ее еще раз, и Гата повалилась на пол, больно ударилась локтями. Единственное, что она еще могла, — не плакать. «Не смей, — приказала она себе и закусила губу. — Даже не думай реветь!»

Девочки обступили их, сквозь непролитые слезы Гата видела ноги в уставных гольфах, колени и ссадины на коленях. Видела она и Зинку, обходящую ее кругом. Видела и знала, что та ударит еще раз. И никто не вступится, потому что Гата — выблядок ненадежной. Так теперь будет, надо к этому привыкать.

— Отпусти ее! — Голос Нины выдернул Гату из тумана. — Я сказала, отпусти!

Нина села к ней на пол.

— Встать сможешь? Голова кружится?

Гата не успела ответить. Только подумала: у Нины удивительного цвета глаза — вроде бы серые, но все-таки чуть речные, как жемчуг.

В комнату вошла Генриетта Степановна.

— Вон, — приказала она.

И все тут же исчезли. Только Нина осталась рядом с Гатой, но пальцы ее ослабли.

— Тебя это тоже касается, — шикнула Генриетта Степановна.

И Нина тоже исчезла.

— Поднимайся. — Теперь Генриетта Степановна нависала только над Гатой, и некому было защитить ее. — Димитрий просил быть с тобой мягкой. Говорил, что ты домашняя девочка. А ты шваль.

Гата плюнула бы ей в лицо, но тело стало мягким и непослушным. Или слишком послушным — оно безропотно позволило поднять себя, встряхнуть и повести в дальнюю комнату с тяжелой дверью. Там Генриетта Степановна связала ей руки двойным узлом и толкнула на кровать с голым матрасом. Замок карцера лязгнул, и Гата осталась одна. Слезы хлынули, но дождь за решетчатым окном заглушил и их.

Она проплакала до самой ночи. То проваливалась в сон, то просыпалась от тянущей боли в руках. За окном медленно серел день, сгущалась темнота. Дождь стихал. Гате снова снился дом с мерцающим светом, и ветки смородины корябали ее щеки, и сырость пробирала до самых костей. Гата приближалась к дому, но не могла зайти в него. Останавливалась у ворот. Вязла на ступеньках крыльца. А ветер носил по двору жухлую листву. Гата схватила один листок, и тот в ее руках обернулся запиской от мамы, но слов было не разобрать.

Когда в замке карцера повернулся ключ, Гата мучительно пыталась проснуться. Она разлепила глаза и увидела, как из темноты коридора появляется Нина.

— Я украла у Генки ключ, — с порога прошептала она. — Представляешь?

— Нет, — честно ответила Гата. — Она тебя убьет, если хватится. Лучше уходи.

Нина осторожно прикрыла за собой дверь, на цыпочках подошла к кровати и села на край.

— Это зверство, — сказала она. — Зинка тебя побила, а сидишь здесь ты.

— Просто у нее мама надежная, а у меня нет.

— Зверство, — повторила Нина и разглядела наконец, что руки у Гаты связаны, охнула и потянулась развязать их.

— Не надо, — мотнулась в сторону Гата. — Генка же сразу поймет.

Нина не ответила, склонилась над узлом, ловко потянула его, и веревка ослабилась. Гата с наслаждением выдернула руки из петли и принялась растирать.

— Скажу, что сама развязала, — неловко проговорила она, но Нина только хмыкнула.

— Куда тебя теперь?

— В северо-западный. Завтра повезут. Но мне туда нельзя.

Нина сочувствующе покивала.

— Я бы тоже испугалась. Говорят, там жестко. Для детей уголовников, чтобы они сами поскорее уголовниками стали…

— Плевать. — Гата вскочила с кровати и встала у окна, решетка на нем была крепкой. — Димитрий не виделся с мамой все это время. Не передавал мои письма. И ее писем передать не мог! А она точно писала. Вдруг она уже дома? Вдруг она ждет меня? Не уезжает. Тянет время. А я тут торчу. Понимаешь? — Она оглянулась на Нину, та задумчиво покусывала губу.

— Значит, к утру тебя здесь быть не должно, — сказала та весело, словно они обсуждали, чем заняться на перемене. — Все просто.

— И правда, совершенно не о чем тревожиться, — откликнулась Гата и дернула ручку оконной рамы, но та не поддалась.

— Не трогай, окна под сигнализацией. — Нина поднялась с кровати, глаза у нее лихорадочно поблескивали. — И обе входные двери тоже. И даже окошко для продуктовых доставок в столовой.

— Откуда ты знаешь?

— Я с рождения в интернате тухну. Так что изучить этот чертов дом успела.

— Даже лучше Генки? — тихо спросила Гата.

— Вот мы с ней и посоревнуемся. Пошли. — Она схватила Гату за руку и потащила к двери.

— Подожди. — Комок в горле мешал говорить, но Гата постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Генка тебя не простит. Никогда-никогда не простит. И распределение тебе выпишет в такую глушь, что ты сама себя потеряешь.

— Не потеряю, — твердо ответила Нина. — А если и да… Зато ты найдешь маму.

Они вышли в коридор и спокойно двинулись к лестнице. Гата прижималась к стене, как будто пытаясь стать менее заметной, но Нина резко дернула ее и прошипела на ухо:

— Не суетись, просто иди.

Вместе они спустились по лестнице до учебного этажа, миновали три классные комнаты и остановились перед дверью в кабинет Генриетты Степановны.

— Ты шутишь, — проговорила Гата и попыталась вырваться, но Нина держала ее крепко.

— Единственный выход без сигнализации там.

В слабом свете лицо Нины казалось восковым. Она нервно кусала губы, ладони вспотели. Гата чувствовала ее страх, но, кроме него, что-то еще. Веселое и злое.

— Пошли, — шепнула она и толкнула дверь.

Та легко приоткрылась. За порогом было совсем темно, но, когда глаза привыкли, Гата смогла различить темные линии предметов: стол, кресло, стулья, шкаф. Из смежной комнатки доносился утробный храп. Пахло тяжелым телом и коньяком, пролитым на пол.

— Напивается каждый вечер, — вполголоса объяснила Нина, закрывая дверь. — А я хожу, проверяю, чтобы на боку спала, а то ее начнет тошнить, и она захлебнется.

В подтверждение Генриетта Степановна громко всхрапнула и мелко забулькала. Нина заглянула в комнатку, но быстро вернулась, проговорила виновато:

— Она неплохая на самом-то деле. Пытается по-человечески со всеми.

— Кроме ненадежных, — зло бросила Гата. — И тех, кто с ними водится.

Нина приложила к ее губам палец.

— Тихо, — попросила она. — С Генкой я разберусь, главное, тебя вызволить… — И потащила Гату к дальнему концу кабинета.

Там за картой страны со всеми ее спорными территориями пряталась еще одна дверь. Нина склонилась над кодовым замком и набрала цифры. Шепнула:

— Иногда ее приходится волочь в такси, здесь самый короткий путь. И камер нет. Пойдем.

Дверь вела в короткий темный коридор, который заканчивался лестницей. На ней Нина притянула к себе Гату. Спрятала лицо в ее волосах. Гата кожей чувствовала ее тепло. И дыхание, чуть сбившееся от страха.

— Пойдем со мной, — выдохнула Гата в темноту. — Мама поймет. Мы тебя не бросим.

— Не могу.

— Генка тебя вышлет. Зачем дожидаться, если можно сбежать?

— Так надо.

— Кому?

Нина отстранилась, провела рукой по лицу Гаты, и та успела коротко поцеловать ладонь.

— Беги быстро-быстро, — попросила Нина. — Часа через полтора начнет светать, и Генка проснется. Она сразу тебя хватится, все поле перекопает. Времени мало.

Гата кивнула. Слезы текли по щекам горячими ручейками.

— Пойдем со мной, — только и смогла повторить она.

Но Нина уже поднималась по ступеням.

— Ты должна найти свою маму. А я не могу бросить свою.

***

Гата бежит через поле, городские огни приближаются слишком медленно. Ее дом крайний, он стоит у самого поля. В предрассветной дымке Гата пытается разглядеть его очертания: два этажа, высокое крыльцо, серые стены и голубая черепица на крыше. Наконец она видит и крыльцо, и стены, и крышу. И редкий забор, поросший плющом. Ноги скользят по грязи, гудят от усталости. Гата бежит слишком медленно, ей кажется, что за спиной уже различимо дыхание Генриетты Степановны и своры псов, которых та пустила по следу. Ветер приносит собачий лай, Гата оступается и чуть не падает. Но лай повторяется, и звучит он не с поля, а с другой стороны. Прямо из-за забора с плющом.

Гата больше не чувствует ног, она летит над грядками, над канавой, отделяющей дом от поля. Калитка распахивается сама собой, Гата взлетает по крыльцу и оказывается у входной двери. Дом пахнет домом. Последними яблоками, старыми книгами, крепким кофе, вечно убегающим из турки, кремом для рук и ладаном, который мама начинает жечь с приходом холодов. Дом звучит домом. Скрипом ступеней, лаем Попчика, шелестом падающей листвы в саду. Дом остался домом. Вот только лампочка в окне гостиной то вспыхивает, то затухает.

Гата щиплет себя за руку, чтобы проснуться. Но Гата не спит. Гата шагает прямо на ненадежный свет и видит в дверном проеме маму и распахнутый чемодан у ее ног. Гата обнимает маму с разбега. Лампочка вспыхивает еще раз и остается гореть ровным надежным светом.