Американец-2

Глава 16 Перышко

Наконец-то мое правительство и генералы вновь смогли собраться в моем кабинете — Верховного Председателя, впрочем несмотря на Победу, атмосфера была далека от «игривой», было некое рабочее напряжение. Ибо за радостью и ликованием мы могли банально профукать все достижения наших солдат, купленные кровью и молодыми жизнями. Опасность удара с воздуха миновала и уже хлеб. Вот мы и в моем кабинете, как говориться, а не в подвалах, построенных, как бомбоубежища Дворца Республики.

— Враг в котле, — услышал я собственный голос, что был ровным, без тени триумфа. — Разгром французов и их африканских союзников находящихся в котле дело нескольких дней, от силы недели. Сейчас другой вопрос на повестке дня… Кто гарантирует Федерации, что через год, два, пять Франция не соберет новую армию из Чада и Габона и не повторит свой грабительский набег снова? Мы отбили удар. Наша задача теперь, исключить саму возможность подобного вторжения.

Генералы сидящие за столом синхронно закивали головами, словно китайские болванчики, те самые генералы, кто всего несколько дней назад отдавал приказы на отступление и держали оборону. Они смотрели на меня своего команданте, понимая, что я вновь задумал нечто безумное… Безумное и дерзкое, что отобьет желание у лягушатников вторгаться в нашу страну или вообще лишит их такой возможности.

— Первый корпус заслужил отдых, — Я сделал паузу налил из графина стакан воды и выпил. В горле пересохло, но после стакана воды стало легче. — Но всех солдат-гвардейцев мы не отправим отдыхать, увы, но не сейчас… Из самых стойких, наименее потрепанных батальонов мы сформируем отдельную бригаду. Она получит приоритет в пополнении техникой, боеприпасами, медикаментами и да! Пусть они получат лучшее питание из возможного, офицерские пайки!

— Какой будет ее задача, команданте? — спросил поседевший за трехдневную войну генерал Кейта, отец погибшего майора. Я же встал и подошел к карте на стене и будто учитель в классе показал указкой на политическую карту Африки.

— Пересечь границу Чада. Под видом преследования разбитого противника. Обеспечить смену режима в Нджамене на лояльный нам.

В кабинете повисла тишина, все понимали мы перешли Рубикон. Переход от обороны к нападению, а что уж тут врать мы нападали впервые за короткую историю Федерации, крайне серьезный шаг.

— А название для новой бригады? — поинтересовался кто-то из штабистов. Похоже он не решался задать другой более страшный вопрос…

Я не задумавшись даже на секунду, бросив взгляд на офицера штаба и скользнул глазами по карте, остановившись на изображении пустыни в Чаде.

— «Перышко». Нашей гвардейской бригаде идеально подходит название — «Перышко». — ответил я и обвел кабинет глазами.

В штабной тишине кто-то из молодых полковников сдержанно фыркнул. Послышались смущенные покашливания солидных генералов. Легкое, почти «невесомое» и почти девичье название для ударного кулака, которому предстоит сокрушить государство… Кого-то это смущало, а у молодежи вызвало улыбки и смешки.

Потому я повторно медленно обвел взглядом собравшихся, и мои глаза метали искры гнева. За годы правления я привык держать лицо, как игроки за покерным столом, но сейчас… Сейчас было не до шуток… Потому с силой ударил кулаком по столу, заставив подпрыгнуть карандаши и линейки.

— Это будет то самое, самое легкое в мире перышко, — и каждое мое слово звучало, как удар хлыста, — которое сломает хребет верблюду! Один точный удар в нужное место и вся их сложная конструкция просто рухнет!

И до моих генералов дошло. Циничный, смертоносный символизм названия обжигал сознание. Больше никто не улыбался.

— Команданте, — осторожно начал генерал Кейта. — Мы будем вынуждены растянуть наши коммуникации, линии снабжения окажутся под угрозой. Одновременно эта операция может быть воспринята международным сообществом как акт агрессии.

— Агрессия? — я лишь горько усмехнулся. — Мы никогда не были агрессорами, разве это не помешало на нас напасть, под надуманным предлогом? В этом мире не уважают правых. В этом мире уважают сильных. На сильных никогда не нападают, сильных бояться. Да, риск растянуть коммуникации есть. Однако именно сейчас… самое благоприятное время для удара, пока они не опомнились и не получили подкреплений. Будет преступлением, если мы не воспользуемся плодами победы, за них заплачено самой дорогой ценой…

Я сделал паузу, мое лицо вновь обрело привычную маску спокойствия, карточного шулера за покерным столом.

— Что касается официальной версии, которую мы выплюнем в лицо ООН и мирового сообщества… Мы вынужденно преследуем врага, который вероломно вторгся на нашу землю. А дальнейшую судьбу Чада решит его народ. Сразу после свободных и демократичных выборов, на которых, я не сомневаюсь, победит кандидат, пользующийся доверием народа… Тогда и только тогда, мы выведем наши войска. Федерация лишь поможет своим братьям обрести свободу и независимость.

В моих словах не было и тени иронии. Я произносил это с такой ледяной убежденностью, что мои генералы переглянулись. Они понимали всю глубину цинизма этого плана, но видели и его железную логику. Наша страна делала качественный скачок, мы переходили от защиты к доминированию.

Колонна остановилась. Лейтенант Диарра, командир разведвзвода, высунулся по пояс из люка БТР и поднес к глазам бинокль.

Метрах в четырехстах впереди дорогу перегораживало «нечто». С первого взгляда даже трудно было определить, а что это такое — куча. Солидная, массивная такая и огромная куча. Глыбы спрессованной глины, обломки кирпича, несколько грузовиков, поставленных поперек дороги. Из-за этой огромной кучи торчали стволы пулеметов два? Нет, три, кажется пулемета. Между ними хаотично, как в цирке клоуны мелькали фигуры в форме. Почему-то именно такое сравнение пришло в голову молодому офицеру.

— Ну надо же, — удивленно сказал Диарра вслух, ни к кому конкретно не обращаясь. — Старались же люди…

Сержант Коне, высунувшийся следом, присвистнул:

— Это они из чего такое соорудили? Из глиняного и саманного кирпича?

— Сам удивляюсь. — ответил лейтенант своему сержанту. Так-то не по уставу подобные переговоры, но не между офицером и сержантом, что вместе прошли мясорубку войны. Там волей-неволей, устанавливается некое неформальное общение и доверие между ветеранами…

Диарра спрыгнул обратно в машину, взял рацию:

— Я «Листок-1», докладываю «Стеблю». Встретил противника на дороге — тут молодой офицер задумался, как доложить о куче? Решил, что все же лучше по уставу… — на дороге укрепления противника. Ждем указаний.

— Какого типа укрепления, «Листок-1»? — голос комбата в наушнике был спокоен.

— Метров четыреста впереди. Завал из глиняных блоков. Пулеметные гнезда. Личный состав до батальона, может немногим больше.

Пауза, похоже комбат, что вынужден был сдерживать супер-современную машину войны из ветеранов Алжира и Индокитая был немного растерян, но все же собрался… В эфире раздался ответ:

— Из глины? Они там, что средневековые крепости строят? Ладно, работай. Попробуй по-хорошему, предложи сдаться, если не согласятся действуй по уставу.

— «Есть действовать по уставу». — Коротко доложил молодой офицер.

Диарра вздохнул и снова вылез наружу. Взял мегафон, приложил к губам. Голос, усиленный динамиком, прогремел над саванной:

— Внимание, солдаты армии Чада! Говорит офицер Федерации! Ваше командование проиграло войну. Французы, за которых вы воюете, разбиты и окружены. Предлагаю сложить оружие! Никто не пострадает! Выходите по одному, с поднятыми руками!

С той стороны сначала молчали. Потом из-за баррикады донеслась гортанная команда, и пулемет ударил длинной очередью. Пули взбили пыль метрах в пятидесяти от БТР.

— Не поняли, — с сожалением произнес сержант Коне.

— Не поняли, — согласился со своим братом по оружию Диарра занырнув обратно в БТР. — Водитель, задний ход. Отходим на километр. " Я Листок-1", прием. На предложение сдаться ответили огнем. Запрашиваю артиллерию. Квадрат семьдесят восемь-двадцать четыре, ориентир.

— «Я Стебель», принял. — Названия позывных были словно зимний сад, нежными и красивыми: стебли, листы, цветки, лотосы и прочие розы, но противнику от этого легче не было…

Полковник Нгуэмбе, командующий обороной северного сектора армии Чада, опустил бинокль и широко улыбнулся. Его грудь распирала гордость.

— Видели⁈ Вы все видели! — крикнул он своим офицерам. — Трусливые гиены бежали, только увидели льва! Всего одна очередь из пулемета и хваленые федералы бегут поджав хвосты, как побитая собака! Я же говорил, что мы сможем! Французы нас просто недооценивали, но мы им покажем! Мы всем им покажем!

Он обвел рукой свои владения. Три дня его солдаты сгоняли местных жителей из окрестных деревень, заставляя лепить кирпичи и таскать глину. Результат был впечатляющим, была возведена стена в два человеческих роста, пулеметные гнезда с фланговым огнем, укрытия для пехоты. Теперь его инициатива принесла плоды! Враг отступил, да что там отступил — бежал!

Солдаты, еще минуту назад сжимавшие винтовки побелевшими пальцами, расслабились. Кто-то даже заулыбался. Командир сказал, что они победили, а значит и правда не так страшны федералы. Вон, техника уползла. Значит, испугались…

Полковник Нгуэмбе вышел на край укрепления, встал во весь рост, подставляя грудь ветру. Вот она, слава, вот она, минута его личного триумфа. Он, простой полковник колониальных сил, заставил отступить армию, которая разгромила французов! Теперь о нем заговорят. Может, даже повысят. А что? Генерал Нгуэмбе, отлично звучит…

Как вдруг все превратилось в сплошные разрывы, земля поднялась и ударила в лицо будущего генерала…

Танки Т-54 Федерации шли через то, что осталось от некогда «неприступной крепости», даже не сбавляя хода. Гусеницы перемалывали обломки глины, разбрасывали куски кирпича, вминали в землю остовы грузовиков. Пулеметные гнезда исчезли вместе с пулеметами и теми, кто в них сидел. От батальона солдат, еще утром веривших, что они защищают родину, осталось несколько десятков контуженных, оглохших людей, которые сидели прямо в пыли, глядя перед собой пустыми глазами.

Танки шли мимо них. Им не было дела до этих людей. Они выполняли задачу, проложить путь для колонны.

Следом за танками, гремя гусеницами, двинулись БТР, казавшийся бесконечным поток грузовиков с боеприпасами, продуктами, солдатами и медикаментами. Шли полевые кухни. Колонна была длинной, и каждый метр вперед означал, что Чад становится частью чего-то нового, независимо от того, хотели этого эти контуженные люди или нет.

Полковник Нгуэмбе сидел у обочины, привалившись спиной к единственному уцелевшему столбу. Его мундир превратился в лохмотья, лицо было в пыли и крови, левая рука висела плетью. Контузия выбила из него всю спесь, оставив только мутное, бессмысленное удивление как? Как они смогли? Он же построил крепость. Он же сделал все, что мог. Почему это не сработало?

Мимо него, лязгая, проходили танки, никто не останавливался, никто даже не смотрел в его сторону. Для танкистов Федерации он был пустым местом. Мусором на обочине. Еще один полковник, который приказал своим людям умереть за глиняную стену.

К обочине, поднимая пыль, подкатил Урал с красными крестами на бортах. Из кабины выпрыгнул военврач целый капитан медицинской службы, как успел разглядеть Нгуэмбе сквозь мутную пелену в глазах.

Капитан окинул взглядом поле боя, поморщился, увидев тела, и подошел к полковнику. Наклонился, посмотрел в глаза, проверил пульс.

— Контужен, — бросил он подбежавшим санитарам. — Этого и всех, кто еще жив, — в машины. Перевязочные материалы и медикаменты не жалеть. Жить будет… — Поставил он диагноз.

Санитары подхватили полковника на носилки, потащили к грузовику. Нгуэмбе попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.

— Молчи, — посоветовал капитан, доставая шприц. — Навоевался уже… Эх и зачем ты только ребят угробил идиот? Зачем? — Как-то печально с тоской в голосе сказал капитан медслужбы поправляя очки. Ему реально было жаль погибших солдат Чада и он откровенно не понимал, отчего они гибнут за цепи и право служить французам…

Колонна двинулась дальше. А в грузовике, в тесноте и духоте, рядом с такими же контуженными и ранеными, лежал полковник, который утром мечтал об ордене, а теперь мечтал только о том, чтобы голова перестала раскалываться на части…

Рота мотопехоты* втягивалась в деревню. Три БТРа, следом грузовики с припасами и солдатами. Обычная африканская деревня, кругом глинобитные хижины, пыль, чахлые акации, несколько коз, провожающих технику равнодушными взглядами.

Капитан Траоре, командир роты, высунулся из люка, окидывая взглядом улицу. Война войной, а порядок есть порядок, хочешь жить, башкой нужно вертеть, ибо в любом месте, даже если вокруг одни бабушки и дети, может оказаться враг.

Мотопехоты*- в СССР мотострелки в СССР2.0 мотопехота, не во всем и полностью копируют названия, есть небольшие отличия, впрочем в словах, а не в сути.

И тут он увидел старика, старик выскочил прямо перед головным БТРом, раскинув руки, будто собирался остановить многотонную машину голой грудью. Водитель взвизгнул тормозами, броня качнулась и боевая машина застыла на месте.

— Твою ж @@@@@! — выругался кто-то из десанта. Трудно было ожидать от простых солдат, дабы они говорили, как лорды на приеме у королевы.

Капитан Траоре спрыгнул на землю, на ходу поправляя ремень автомата. Подошел к старику, глаза запавшие, губы потрескавшиеся, кожа пергаментная.

— Ты чего, отец? — спросил Траоре мирно, без угрозы. — Под машину кидаешься. Жить надоело?

Старик схватил его за рукав сухими, цепкими пальцами.

— Вода! — прохрипел он. — Воды нет! Колодец… пересох. Третий день. Дети… старики… умираем.

Он говорил сбивчиво, глотая слова, и в каждом звуке было столько боли, что у капитана свело скулы. Капитан не всегда был офицером, выходец из такой же африканской деревни. Это после независимости и «Большого договора» все изменилось, как и сама деревня. Однако он помнил, помнил себя мальчишкой и четко знал, что такое деревенский колодец для жителей деревушки…

— Французам плевать, — продолжал старик. — Правительству плевать. Никто не придет. Никто не поможет. К кому идти? К кому⁈

Он замолчал, перевел дыхание и добавил с горечью, от которой у стоящих рядом бойцов заныло под ложечкой:

— К оккупантам, видно, только и остается… — Закончил старик свою мысль.

Капитан Траоре слушал, слушал и молчал. Потом положил руку старику на плечо. Ладонь легла на острые, выступающие ключицы.

— Не бойся, отец, — сказал он негромко, но так, что старик вздрогнул и поднял глаза. — Мы поможем.

Он обернулся к роте, которая уже высыпала из техники, разминая ноги после дороги.

— Старшина! Ко мне! Живо!

Через пять минут ему доложили…

— Товарищ капитан, вода есть, но ушла ниже. Пласт мог просесть, может завал где-то внизу. Надо взрывать.

— Взрывать так взрывать, — согласился Траоре.

Сержант нырнул вниз на веревке, с ним ушли два бойца с толовыми шашками и детонаторами.

Старик стоял рядом с командиром роты, вцепившись руками в посох, и губы его беззвучно шевелились.

Капитан Траоре посмотрел на часы.

— Ну, давайте там, — сказал он бойцам, что вылезли из колодца. — Не подведите.

Земля качнулась… Глухой, тяжелый удар донесся из-под земли. Из колодца вырвало облако пыли, смешанной с каменной крошкой. Женщины вскрикнули, дети заплакали. Старик зажмурился. А потом из темноты донесся звук. Булькающий, живительный, самый прекрасный звук на свете. Вода…

— Есть контакт! — доложил сержант, улыбаясь щербатым ртом. Да в Федерации работали стоматологи, но когда тебе бьет в лицо прикладом автомата легионер французского иностранного легиона в рукопашной схватке, трудно их все сохранить. Сколько их было тех рукопашных… — Пласт пробили, вода пошла!

Капитан Траоре хлопнул его по плечу, обернулся к старику.

— Отец, вода есть, берите, пейте, поливайте огороды, теперь воды хватит на всех.

Старик стоял и смотрел на него. В глазах у него стояли слезы. Он не плакал, старческая сентиментальность, он просто не мог их сдержать. Морщинистое лицо дернулось, и он медленно, с трудом сгибая старые колени, опустился на землю.

— Сынок… — голос его сорвался. — Сынок…

Капитан Траоре шагнул к нему, подхватил под мышки, поднял.

— Не надо, отец. Мы не за этим пришли. — Он помолчал, подбирая слова. — Мы не оккупанты, мы пришли ваше правительство сменить. То самое, которому на вас плевать. Которое колодцы чинить не желает. А когда поменяем — уйдем. Обещаю.

— А ты… — он с трудом выговорил, — ты вернешься?

— Я? — капитан Траоре усмехнулся, вспомнил родной дом. — Если повезет, то нет, у меня есть свой дом, своя земля отец. Если не повезет… на войне всякое бывает…

Он козырнул старику — не потому, что так положено по уставу, а по-человечески, как младший старшему — и крикнул своим:

— По машинам! Времени нет!

Рота погрузилась, БТРы взревели моторами, двинулись дальше, в пыль, в саванну, к Нджамене.

А старик все стоял у колодца. Женщины уже черпали воду… Старейшина смотрел вслед уходящей колонне и думал о том, что странные они, эти солдаты. Чужие, непонятные. Не похожие ни на французов, ни на правительственные войска Чада.