Американец-2

Глава 18 Шум листы

Терминал международного аэропорта Стального Города встретил пассажиров рейса Париж-Стальной Город привычной прохладой кондиционеров. За огромными стеклянными стенами, выходящими на летное поле, замер серебристый Ту-154 с опознавательными знаками Федерации на киле. Рейс, как всегда прибыл четко по расписанию, и теперь пассажиры неспешно текли к стойкам паспортного контроля.

Очередь двигалась быстро. Европейцев здесь явно не баловали вниманием — слишком много их было. В основном прилетали свои, из соцлагеря: делегации из Югославии, специалисты из ГДР, советские инженеры, туристы из Чехословакии. Его лицо с резкими, словно вырезанными морщинами, привлекало взгляды, но никто не пялился откровенно — только скользили глазами и отводили взгляд.

Когда подошла его очередь, пожилой джентльмен в добротном, но неброском костюме положил на стойку бордовую книжку своего французского паспорта.

Девушка за стеклом подняла глаза. Ей было около двадцати, может, чуть больше. Смуглая кожа, правильные черты, темные глаза — арабка, каких в Федерации хватало, 14% населения страны белые. Впрочем арабку в Европе бы назвали «черножопой», а здесь: арабы, мулаты, буры, специалисты из СССР осевшие в Федерации, латиносы в том числе специалисты фабрик, что выкупала мафия оставшиеся жить в стране со всей своей семьей, все они белое население для черной Африки. Безупречная форма таможенной службы сидела на девушке идеально, так бывает у людей, что не первый год несут службу.

— Добро пожаловать в Федерацию, мсье. — Она улыбнулась, пролистывая страницы. — Франция? Редкий гость. — В ее голосе не было ни подобострастия, ни настороженности — только легкое удивление и искреннее радушие. — Жаль, к нам редко прилетают из Франции, а у нас есть на что посмотреть.

Мужчина замер на мгновение. Потом спросил негромко, почти осторожно спросил:

— Вы… не испытываете ненависти? К нам? За все…

Девушка подняла на него взгляд и нахмурила бровки. На мгновение в ее взгляде мелькнуло недоумение, потом — легкая тень понимания, словно она вспомнила что-то из учебников.

— Ненависти? — переспросила она, и в голосе ее не было ни игры, ни дипломатической вежливости. Только искреннее удивление. — Нет, что вы. Колониальные времена были очень давно, а война не Вы же лично нападали на нас в Трехдневной войне? Это вина военных преступников. — Она чуть наклонила голову, разглядывая пожилого француза с любопытством. — Мы всем рады. Правда-правда! У нас очень красивый город, отличные отели. И люди у нас… — она запнулась, подбирая слова, ей стало стыдно, она хотела похвалить какие у них хорошие люди в стране, но получалось, что хвалила бы и себя в том числе, потому чуть изменила слова, что собиралась изначально сказать — … обычные, как везде, такие же как и вы. Наверное…

Она поставила штамп в паспорт и вернула его вместе с посадочным талоном.

— Приятного пребывания, мсье. Надеюсь, вам у нас понравится.

Мужчина взял паспорт, задержал взгляд на ее улыбке и молча кивнул. Отошел от стойки, чувствуя странную смесь облегчения и… чего-то еще, чему он пока не мог подобрать названия. Девушка сказала фразу, которую не принял бы не один француз в Париже в 1980-м году. Она просто не знала, что она белая девушка в понятиях Федерации, грязная «черножопая» арабка для французов. Высказаться «вы такие же как и мы», звучало бы пощечиной для любого француза. Что в Федерации было естественно, как дышать — равенство всех народов мира, а плохой или хороший человек измерялось поступками, а не цветом кожи, было немыслимо для Западного мира…

Он вышел из стеклянных дверей терминала, и африканское солнце ударило в глаза, пришлось одеть солнечные очки. Не успел французский пенсионер сделать и десяти шагов, как к обочине мягко подрулило зеленое такси. Желтое солнце, желтый песок, слишком много желтого и золотого и тогда решением Верховного Председателя было постановлено все такси зеленого цвета, оно заметнее на «желтом фоне» страны. Машина оказалась незнакомой модели. Бифф будучи гопником из 90-х отлично знал историю появления «Жигулей» в СССР. Потому опережая историю заказал в СССР завод «Москвич» полную линию сборки со всеми лицензиями. Так и появилась в стране легкая, маневренная «Косуля» по своей «девичьей фамилии» Москвич 2140 с немного измененным дизайном например впереди стояло не 2 фары, а четыре квадратные фары. Внутри автомобиля был кожаный салон и обязательно кондиционер, ибо без него под жарким солнцем Африки было трудно работать таксистам. появились и пикапы. Внешне чем-то похожие на ИЖ-2715, но дешевле в производстве. Ибо не требовали железного кузова фургончика, никто его не резал, сразу делали грузовичком, меньше металла, меньше затрат на производство. Впрочем салон тоже был кожаным и с кондиционером, но пикапы брали в основном фермеры.

Водитель — мужчина лет под пятьдесят, с широкой улыбкой, и ртом полным золотых зубов, — ловко выскочил, открыл багажник и помог уложить чемодан.

— В гостиницу? — спросил он на хорошем русском языке*, усаживаясь за руль. — Какую?

Русском языке* — в Федерации 8 республик, куча разных народностей. Язык науки и образования стал русский, как латынь в Европе в средние века. Французский был напоминание о колониальных временах. А русский чужд для всех народов Федерации, потому нейтрален и одновременно язык науки. Он стал международным языком общения для всех народов Федерации, вещание телевидения и радио велось на русском языке. Аналог в реальной истории русский язык в СССР родным был только для русских: таджики, узбеки, грузины, эстонцы и т.д. общались меж собой на русском.

— «Советская», — назвал француз первое, что пришло в голову из прочитанного в буклете.

— Отличный выбор, — кивнул таксист, трогаясь с места. — Наш Команданте женат на советской красавице видели бы вы ее, глаз не оторвать. Говорят в честь своей красавицы-жены он приказал построить самую лучшую гостиницу в столице и назвать ее «Советская».

Машина плавно набирала скорость, уносясь по широкому проспекту. Кондиционер работал исправно, кожаные сиденья удивительно мягкие и удобные, но что за кожа француз понял не сразу, а поняв, удивился: страус? Впрочем, здесь, в Африке, наверное, это обычное дело.

Таксист молчал, не докучая разговорами, и пожилой пассажир мог спокойно смотреть в окно. Город проносился мимо: высотные, ультра-современные здания, широкие тротуары, зелень. Не один европейский город не походил на столицу Федерации…

На одной из улиц его взгляд зацепился за странную картину. Молодая девушка, почти девочка, в школьной форме и судя по возрасту, старшеклассница, неторопливо шла по тротуару. В ушах у нее были наушники, провод от которых тянулся к ремню на юбке, где висел аудиоплеер «весна», советского производства. Внезапно она остановилась, сняла наушники повесив на шею и сунула руку в сумочку и извлекла оттуда довольно крупный предмет, размером с небольшую книгу. Быстро выдвинула телескопическую антенну, поднесла к уху, и ее губы зашевелились… Она говорила, с кем-то. По рации? В городе?

— Простите, — не удержался француз. — Эта девушка… у неё рация? Школьницы у вас с рациями ходят?

Таксист глянул в зеркало заднего вида и расплылся в улыбке, показав свои золотые зубы.

— А, заметили! — Он засмеялся, довольно и беззлобно. — Не рация, а телефон, простой мобильный телефон. — И, не дожидаясь вопроса, полез в бардачок.

На свет появился такой же аппарат, только чуть более потертый. Таксист протянул его пассажиру.

— «Африка-телефон», первая модель кстати. У меня старая, у дочки новая, она уже поменьше будет, но дочка у меня модница. У внуков тоже есть, учителя в школе требуют, чтобы родители всегда могли связаться с детьми.

Француз взял аппарат в руки. Тяжелый, граммов пятьсот, дешевая пластмасса, антенна, дисковый набор номера. Настоящее чудо техники. В Европе такие только у бизнесменов причем редко у бизнесменов средней руки, мобильный телефон удовольствие далеко не для всех, а тут в школе требуют…

— Откуда? — только и смог выдохнуть он.

— Длинная история, — таксист ловко принял аппарат обратно и убрал на место в бардачок. — Какой-то умник в Москве придумал, говорят. А наш Верховный Председатель, — он произнес эту должность, как имя с той особой интонацией, какая бывает у людей, говорящих о близком, почти родном человеке, — лицензию купил. Благо мы союзники по ОВД с шестьдесят пятого, после той войны…

Он помолчал, потом добавил:

— Я, кстати, тогда тоже воевал. В Первом корпусе.

Француз молчал, и таксист, не слыша дополнительных вопросов, продолжил сам:

— Ну, Команданте и обратился по телевидению: денег на вышки и завод нет, только лицензия. Давайте, говорит, всем миром скинемся. Ну мы и скинулись. Народный телефон, между прочим. У каждого школьника есть. Удобно — я в любой момент детям могу позвонить, узнать, где они. И тариф недорогой…

Он довольно хмыкнул и замолчал, ловко встраивая машину в поток движения.

Гостиница «Советская» оказалась современным двадцатиэтажным зданием из стекла и бетона. Француз расплатился, вышел, забрал чемодан. Таксист пожелал хорошего отдыха и укатил, оставив гостя одного перед вращающимися дверями.

Номер оказался просторным, с кондиционером и видом на вечерний город. Огни зажигались один за другим, разбегаясь по проспектам и кварталам разноцветными рекламами. Где-то там, внизу, жили люди, у которых школьницы разговаривали по телефонам, а таксисты носили во рту золото и гордились, что воевали в Первом корпусе.

Француз долго стоял у окна, глядя на этот незнакомый, чужой и почему-то бесконечно притягательный мир. Потом переоделся в более легкий костюм и спустился в ресторан.

В зале было не слишком многолюдно. Приглушенный свет, белые скатерти, ненавязчивая музыка. Официант проводил его к столику у окна, подал меню.

Сделав заказ, француз краем глаза наблюдал за соседним столиком. Там сидели трое: чернокожая девушка лет двадцати трех, молодой белый парень и мужчина лет сорока пяти или пятидесяти, с такими же, как у таксиста, золотыми зубами, сверкавшими при каждом слове или улыбке.

Девушка что-то оживленно рассказывала, парень слушал, не скрывая восхищения. Мужчина — явно отец молодой девушки — поглядывал на них с довольной, чуть снисходительной улыбкой.

— … а я говорю: Ганс, ну какая «Сетунь-4»? — голос девушки долетал до француза обрывками. — У нас уже пятое поколение вышло, а вы только-только четвертую внедрять собрались…

Парень — тот самый Ганс, судя по акценту, немец из ГДР — развел руками:

— Так у вас учитель кто? Сам Бруснецов! А у нас… — он махнул рукой.

— Бруснецов, — с гордостью подтвердила девушка. — Ректор института Сетунь имени Бруснецова. Представляешь? При Хрущеве чуть не закрыли проект, а Верховный Председатель весь институт* выкупил, вместе с профессурой.

Институт* — девушка ошибается. Бифф зная, что кибернетику объявят лже-наукой, намерено не включил в Большой Договор алмазы, а когда выяснялось, лишь развел руками. В результате алмазы были включены в Большой Договор, а Сетунь и все ученые по проекту заключили контракт на 15 лет со Стальным Городом, переехали в СССР2.0. Институт и прочее было построено в самые тяжелые с экономической точки зрения годы молодой Федерации. Но Таннен знал будущее за компьютерами, а уникальность троичного кода шифрования… Это просто лучшее, что могло изобрести человечество для примера в двоичном коде искусственный интеллект может выбирать между ответами «да» и «нет», а в троичном есть «неопределенность» и ответ не знаю. Что дает меньше глюков и багов. А шифрование в троичном коде, для двоичного это просто «белый шум», компьютеры троичного могут взламывать системы двоичного кода, что у нас есть, а троичный невозможен для взлома компьютеру с троичным кодом. Фактически это как супер-современный танк, против запорожца на поле боя.

Отец слушал, не вмешиваясь, только улыбался все шире, показывая свою золотую улыбку.

Ганс наклонился к девушке, что-то сказал тихо. Та засмеялась, потом обернулась к отцу:

— Пап, он говорит, я гений!

— А я и не спорю, — отец развел руками. — Ты у нас умная, в кого только не пойму я простой сержант*, у меня всего семь классов образования.

— В тебя! — уверенно заявила девушка. — У тебя семь классов образования, потому, что были времена колоний — это не ты виноват, что не было школ и университетов!

— Главное ты у меня программист Солнышко, а значит, я не зря воевал…

Ганс, смущаясь, но явно желая поддержать разговор, спросил:

— А можно… про войну? Я в школе учил, конечно, но… из первых уст совсем другое дело.

— Можно и про войну…

— Пап, ну что ты опять про войну?- девушка закатила глаза, но беззлобно, скорее для порядка.

— А что? — отец откинулся на спинку стула. — Пусть знает, я в Первом гвардейском служил, в окопах был в рукопашной сходился. Трехдневная война, слыхал?

Ганс кивнул.

— Ну так вот, в рукопашную сходились. Француз мне прикладом — хрясь! Только звезды из глаз и посыпались, а вместе со звездами и зубы осыпались. Потом, после победы, бригаду «Перышко» сформировали. Я в Чаде был, освобождали Наджмен. Слышал про такое?

— В школе проходили, — подтвердил Ганс.

— Пап, они ж историю учили, — мягко сказала девушка. — Им про «Перышко» рассказывали.

— Ну да, ну да, — отец довольно кивнул. — А зубы потом в госпитале вставили, золотые выбрал… Тогда модно было…

— Сейчас, наверное, уже не модно? — спросил Ганс, косясь на сверкающую улыбку.

— Сейчас нет, — не согласился отец девушки. — Сейчас вон дочка говорит, керамику надо, чтоб белые были. А тогда… — он задумался на мгновение, — … тогда мы из нищеты только вылезали. Для нас золото — это богатство было. Понимаешь?

Ганс кивнул, и в его взгляде мелькнуло понимание. Для этого человека, выросшего с семью классами образования в глиняной хижине, золотые зубы были не просто протезами. Они были символом: я выжил, я выстоял, я теперь чего-то стою.

Девушка поймала взгляд Ганса и улыбнулась.

— Ладно, пап, не смущай гостя. Ганс, ты лучше скажи, что у вас там с внедрением четвертой версии?

Разговор ушел в технические дебри, а пожилой француз за соседним столиком медленно поднес ко рту бокал с вином, но не отпил. Застыл.

Золотые зубы! У таксиста! Вот у этого в прошлом сержанта… Прикладом… В рукопашной…

Он смотрел на сверкающую улыбку ветерана, на его дочь, которая учила немца программированию, на этого немца из ГДР, приехавшего учиться в Африку — и внутри у него что-то сжималось.

Они не знали. Они просто не знали, кто он и кем он был, для них он был просто пожилым европейцем, случайным свидетелем их семейного ужина.

Пожилой француз смотрел на золотые зубы человека, которого его страна когда-то пыталась стереть с лица земли, и думал о том, сколько таких золотых улыбок сейчас сверкает в этом городе этой стране. И сколько из них, память о рукопашных, где французские приклады встречались с лицами тех, кто посмел сказать: мы удержим.

Вы удержали, — подумал он. — Черт бы вас побрал, вы удержали.

Сержант* — кто из читателей не понял. Нам встретился тот самый щербатый сержант из той самой деревни в Чаде. Он знакомился с женихом своей дочери. Мать девушки не пришла в то время рожали и по 8 и по 10 и порой по 12 детей, она увы не дожила до знакомства с женихом своей дочери, а родители Ганса в ГДР.

Француз допил свое вино, расплатился и вышел из ресторана.

В холле отеля горел яркий свет. Француз подошел к стойке администратора.

— Подскажите, — голос его звучал глухо. — Где находится… мемориальное кладбище? Героев шестьдесят пятого года.

Девушка за стойкой улыбнулась:

— Мемориал Первого гвардейского? Это в десяти минутах езды. Вам такси вызвать?

— Нет, — покачал головой пожилой мужчина. — Я завтра утром, пройдусь пешком…

Он поднялся в номер, но в ту ночь так и не сомкнул глаз. Все смотрел в окно на огни чужого города, где выжили те, кого он когда-то приказывал убивать. И думал о завтрашнем утре. О том, что скажет, когда найдет ту самую могилу. А он обязательно найдет для этого и приехал.

Завтра, — решил он. — Завтра я все сделаю правильно.

За окном шумел ночной Стальной Город. Город, построенный на костях героев, город, который выжил и построил новое будущее, где малообразованные ветераны гордились своими детьми-программистами. И в этом шуме пожилому французу на миг почудилось что-то знакомое. Словно ветер, запутавшийся в кронах акаций, шептал чьи-то слова, сказанные пятнадцать лет назад в пыльном блиндаже.

Мы удержим. Мы обязательно удержим.

— Вы удержали, — одними губами прошептал Анри Лефевр, сам не замечая, что впервые за пятнадцать лет произнес свое имя вслух. — Вы удержали, парень.

Продавщица в цветочном сказала: «Красные гвоздики, классика». Она не спрашивала, к кому он идет. Здесь, видимо, привыкли — многие приходят на мемориал.

Анри молча расплатился, он не взял такси. Хотел пройти пешком, подумать, впитать этот город, его запахи, его звуки, его мысли, мечты и идеи.

Дорога к мемориалу Памяти вела через парк. Старые деревья — он не знал, как они называются, — смыкали кроны над головой, создавая прохладный зеленый тоннель. Где-то в ветвях перекликались птицы, а под ногами шуршал гравий. Мимо пробежала девушка в спортивном костюме, на бегу приветливо махнув ему рукой — просто так, приветствие незнакомцу. Анри машинально кивнул в ответ.

Парк кончился, как-то неожиданно. Деревья расступились, и он увидел его — Мемориал Памяти Первого Гвардейского Корпуса.

Огромное пространство, вымощенное светлым камнем, уходило к горизонту. Ровные ряды белых надгробий — тысячи, они уходили вдаль, как будто солдаты на параде, ровным строем уходили в небо к своим Африканским Богам, прямо в рай… Между ними росли молодые деревья, посаженные, видимо, позже — их кроны ещё не смыкались, давая солнцу освещать могилы. Ровно по два дерева на каждого павшего бойца Федерации…

В центре мемориала вздымалась стела из черного мрамора — высокая, узкая, похожая на штык или на взметнувшуюся вверх руку. У ее подножия горел Вечный огонь. Языки пламени трепетали на ветру, отбрасывая блики на полированный камень.

Анри медленно пошел по центральной аллее. Слева и справа — могилы. На каждой — плита с именем, датами и короткой надписью и фотографией. Молодые веселые лица, почти мальчишки. Те, кому в шестьдесят пятом было двадцать, сейчас могли бы быть почти его ровесниками. Если бы выжили. Если бы…

Он не знал, где искать. Знал только одно, что найдет. Должен найти, обязан.

Анри шел долго, вглядываясь в имена и фотографии. Многие плиты были украшены цветами — свежими, утренними. Значит, приходят, помнят, чтят своих героев. Наконец он остановился.

Плита из светлого камня, чуть ниже соседних. Надпись: « Старший Брат» — и имя. То самое имя, которое он узнал только потом, во время трибунала, солдат отказался называть свое имя в блиндаже, где его допрашивали. И даты: 1943–1965.

Двадцать два года…

Под именем — короткая строчка: «Он погиб за право своей младшей сестры ходить в школу, за право для наших детей учиться, он всем нам вечно молодой — Старший Брат».

Анри опустился на колени, положил цветы на плиту. Красные гвоздики ярким пятном легли на светлый камень. Вокруг уже лежали цветы — кто-то был здесь до него. Может быть, сестра, та самая девочка, которая тогда, в шестьдесят пятом, потеряла брата, а потом, найдя его дневники, написала письмо Верховному Председателю с просьбой помиловать убийцу.

Анри закрыл глаза…

Блиндаж, а перед ним стоит молодой солдат — грязный, раненый, но смотрит прямо, не отводя взгляда. В его глазах нет страха, там нечто другое.

— Ты думаешь, я не знаю, что уже мертв? — голос солдата тихий, но отчетливый. — Свой приговор я прочитал в твоих глазах, когда меня притащили сюда твои гиены, но мы удержим. Мы обязательно удержим. Ради сытых стариков в наших домах. Ради будущего наших детей, которых у меня никогда не будет.

И плевок в лицо…

Анри тогда выстрелил, три раза. Солдат упал, и вместе с ним упала монета — маленькая серебряная монетка, выпавшая из кармана гимнастёрки. Анри тогда не поднял ее. Просто смотрел, как тело падает на пыльную землю рядом с этой монетой.

Анри открыл глаза.

Солнце поднялось выше, и тени от деревьев стали короче. Где-то позади послышались шаги — кто-то еще пришёл на мемориал. Анри не обернулся.

— Ты удержал, парень, — прошептал он одними губами. — Вы все удержали.

Он провел рукой по плите, стирая несуществующую пыль с букв имени, ибо за могилой тщательно ухаживали.

Анри замер. Ветер качнул кроны деревьев, и ему почудилось, что в шуме листвы он слышит тот самый голос, складывающийся в тысячи голосов погибших солдат:

— Мы удержим… — Шептали, как клятву тысячи деревьев кроной листвы…

Он поднял голову, деревья росли ровными рядами вдоль аллей словно часовые памяти стояли они стройными рядами. Теперь это были молодые, но уже крепкие стволы, и листва их шумела на ветру, как шумят деревья над могилами солдат во всех уголках земли.

— Мы удержим…

— Вы удержали, — сказал он вслух. — Тогда, пятнадцать лет назад, я не тебя расстрелял, парень. Я расстрелял свое право быть человеком…

Он постоял еще минуту, глядя на плиту, на красные гвоздики, на молодые деревья, тянущиеся к солнцу. Потом развернулся и медленно пошел назад, к выходу из мемориала.

Ветер стих так же внезапно, как начался. И в наступившей тишине ему показалось, что листья прошелестели напоследок:

— Удержали…

Анри не обернулся. Он шел по аллее между могилами, и где-то в кармане его пиджака звякали серебряные монеты — «Святой-лжец», «Старший Брат» и те, чьи имена он уже никогда не узнает. Они стали частью жизни страны, частью истории которую он когда-то пытался уничтожить.

В кассе цветочного магазина на проспекте Победы золотая монета с Гагариным и Мэйтатой* лежала рядом с серебряным центимом, на котором молодой сержант со шрамом на лице смотрел в вечность. Продавщица, пересчитывая выручку, машинально отметила про себя: «Хороший день сегодня, удивительно хороший день». Она закрыла кассу и пошла домой, к внукам. Её ждал ужин, телевизор и обычный вечер обычного дня в обычном городе, построенном на костях героев.

Мейтатой* — Мейтата первый космонавт Федерации совершил полет на корабле Восток-1 построенном в Федерации по лицензии от СССР. Его имя означает «нарушитель спокойствия». На аверсе монеты Гагарин, на реверсе Мейтата и девиз от «первых к первым» достоинство 1 сталь. Давно уже с 1965 не печатали золотые стали с отцами-основателями, хоть те и имели хождение, но больше нумизматическую ценность. Как впрочем и центимы не выпускались с героями 1959 года с 1965 года. Теперь там были герои 1965 года. «Святой-Лжец» в честь сержанта Мози (в переводе перворожденный), что обманул санитарок дескать на нем все заживает, как на собаке и заставил отступить с ранеными, а сам остался с остатками батальона Кейта прикрывать их отход и погиб. Был на центимах и «Старший Брат», что теперь был братом для всех школьников…