Анатоша Одуванчиков в стране краснокожих

2. ПУТЬ В СТРАНУ КРАСНОКОЖИХ

Дядя Федя внимательно правил маленькой, взлохмаченной лошадкой, осторожно огибая столбы, ямы, заборы и другие препятствия. Я вспомнил бешеные скачки на диких мексиканских мустангах по безграничным просторам прерий и презрительно улыбнулся.

Наконец мы выбрались на широкую прямую дорогу. Дядя Федя пустил лошадь рысью, закурил папиросу, повернулся и окинул меня внимательным взглядом.

Я постарался сделать гордое и независимое лицо.

Дядя Федя вынул папиросу изо рта и сказал коротко:

— Ну и фигура!

Что ж! Не было ничего удивительного в том, что моя фигура произвела на него некоторое впечатление.

Я был одет в модную кепку, в куртку с карманчиками и в желтые гетры. Я гордо сидел на собственных корзинках, подложив под себя один из узелков, и с мрачной сосредоточенностью сохранял равновесие.

Задача была не из легких. У этих странных деревенских экипажей нет ни рессор, ни резиновых шин, ни подушек.

Трясло отчаянно. Корзинки разʼезжались в разные стороны, узелки под ногами плясали, как сумасшедшие, а острый угол чемодана впивался мне под ребро.

— Значит, ты болен? — спросил дядя Федя.

Я вспомнил, что лаконичность и краткость выражений— неотʼемлемое свойство охотников, индейцев и следопытов, и хотел ответить ему одним словом: «болен».

Но проклятый экипаж тряхнуло под ряд четыре раза, и я, стуча зубами, произнес какое-то странное слово:

— Боль-боль-боль-боль!..

На четвертом толчке я прикусил себе язык и торжественно сʼехал на один из нижних узлов. В нем раздался зловещий треск, и я почувствовал под собой теплую сырость.

Я понял. Это была бутылка с молоком, которой тетка снабдила меня на дорогу.

Но изменить положения я не мог. Ухватившись одной рукой за надвигающийся к моему затылку чемодан, а другой за прыгающие на свободе корзинки, я кротко улыбнулся дяде Феде.

— Тр… тр… тря… сет…

— А трясет, так пробегись, — ответил он и остановил лошадь.

Почувствовав под собой твердую почву, я сразу стал увереннее в себе. Правда, прикушенный язык и сырые штаны — все это было не особенно приятно, но по крайней мере кончилась эта проклятая тряска.

Дядя пустил лошадь мелкой рысцой, а я, молодцевато подпрыгнув, побежал за телегой.

Первые десять шагов я чувствовал себя героем. Приятно, чорт возьми, меряться быстротой с тонконогой антилопой и с прочими млекопитающими. Но затем я с ужасом убедился, что расстояние между мной и задком телеги медленно, но верно увеличивается.

Воротник курточки резал мне шею, солнце жгло невыносимо, пыль из-под телеги била мне в нос…

Я закричал отчаянно:

— Дядя!

Дядя Федя остановил лошадь:

— Что случилось?

— Ничего… Я уже… пробежался, — ответил я, вскарабкиваясь на корзинку.

— А! Ну, это твое дело, — сказал он безразлично и ударил лошадь хворостинкой.

Когда через 20 минут, при вʼезде в какое-то большое село, дядя наконец пустил лошадь шагом, я был уже твердо уверен, что мои внутренности — сердце, кишки, печенка, легкие — все смешалось, все спуталось в одну гурьевскую кашу.

Перед большим домом с надписью «Кооператив» мы остановились, и дядя, соскочив с телеги, протянул мне вожжи.

— Подержи-ка лошадь, — сумеешь?

Я снисходительно улыбнулся.

Но дядя уже исчез в дверях кооператива.

Я крепко зажал в кулак ременные вожжи и с высоты своего величия гордо поглядывал на туземных ребят, почтительно столпившихся вокруг телеги.

Неожиданно я услышал сзади себя голос:

— Эй, ворона! Чего посреди улицы-то расселся? Вправо возьми!

Я оглянулся. На меня надвигался воз с сеном.

Взять вправо — ничего не может быть проще.

Я сильно потянул одну из вожжей.

Лошадь круто повернула и весело поддала оглоблей ведро на коромысле у проходившей мимо бабы.

Фыркнув от плеснувшей ей в нос воды, лошадь закрутила хвостом и непосредственно перешла в галоп. Я, не растерявшись, продолжал тянуть за правую вожжу. Быстро и ловко обʼехали мы несколько раз вокруг сидящей на земле бабы, ткнулись в воз с сеном, задели какую-то загородку и затем решительно вʼехали в открытую дверь кооператива.

— Куда тебя несет? — крикнул дядя и, схватив лошадь под уздцы, осадил ее назад.

Меня ругали все: и дядя, и баба с коромыслом, и мужик с возом сена, и еще многие, не имевшие ко всему этому происшествию прямого отношения.

За что? Непонятно!

Во-первых, я все-таки взял вправо, а во-вторых, как говорит Майн-Рид:

«Дикий скакун, впервые запряженный в легкий кабриолет, метался, как бешеный. Но стальные руки и сыромятные вожжи делали свое дело. Всадник прирос…»

Эх, ребята, много на этом свете несправедливости.

ʼ