Анатоша Одуванчиков в стране краснокожих

7. ТРУДНО ЖИТЬ БЕЗ ЭЛЕКТРИЧЕСТВА

Таинственный сеновал, на котором нам предстояло провести ночь, оказался громадным темным сараем с земляным полом и без единого окошка. В одном из углов возвышалась куча душистого сена. Я не мог определить ее вышину, потому что вершина ее терялась в черном мраке.

Юрка и Васька взяли с собой только легкие покрывала. Я имел самое смутное представление о том, что значит — «спать на сеновале», и поэтому захватил с собою все, что полагается для того, чтобы спать на кровати, а именно: подушку, две простыни, покрывало и ночную рубашку. Хотел захватить и ватное одеяло, но вовремя сообразил, что в жаркую июньскую ночь оно, пожалуй, и не понадобится.

Юрка и Васька моментально вскарабкались наверх по какой-то косой деревянной лесенке, которую они тут же в темноте прислонили к сену. Я действовал значительно медленнее. Два-три раза сорвавшись с лестницы и расцарапав себе при этом руку, я, наконец, добился своего и, поднявшись на верхнюю ступеньку лестницы, ощупал руками темную пустоту.

С минуту поколебавшись, я ступил вперед, споткнулся и ударился лицом в чей-то живот.

— Ой! Живот прободал! — отчаянно завопил Юрка и сильным толчком отбросил меня в сторону.

Я не считаю себя ответственным за то, что при этом с размаху уселся на Васькин нос. Во-первых, в темноте его носа не было видно, а во-вторых, ведь, не сам же я сел, а меня, так сказать, посадили.

— Ой, матушки! Нос отдавил! — новый толчок, и я снова лечу волчком в таинственный мрак. На этот раз я попадаю в какую-то яму и чуть не с головой ухожу в мягкое сено.

Отдохнув и оправившись от пережитых сильных впечатлений, я выхожу из ямы и ощупываю руками местность.

Сено, сено, сено… Чья-то нога… опять сено… А, наконец-то, мое покрывало! Я тяну его к себе — не идет. Значит это Юркино или Васькино покрывало, а где же мое?.. Снова поиски.

Наконец-то, нашел! Теперь — поспим! Но вот вопрос — как постелить себе постель в темноте? Я встаю, развертываю простыню и широким взмахом рук стелю ее на сено. Великолепно… Наконец, подушку, — но безнадежно теряю в темноте только-то постеленную простыню.

Судорожно ищу руками вокруг себя и, наконец, натыкаюсь на нечто… Но это «нечто» оказывается вовсе не простыней, а ночной рубашкой. Я хочу положить ее на подушку, как это в Москве каждый вечер делала для меня тетка, и с ужасом убеждаюсь, что подушка безвозвратно потеряна. Я хватаю пальцами вокруг себя, в темноте, и чувствую, как указательный палец попадает на что-то совершенно непонятное.

Раздается оглушительное «ап-чхи!» и сердитый голос Васьки:

— Да чего тебе мой нос дался?

Я в ужасе отскакиваю. Ах, этот Васькин нос! Мне начинает казаться, что со всех сторон, из темноты сарая, на меня надвигаются Васькины носы.

В это время я неожиданно убеждаюсь, что сижу на той самой подушке, которую ищу. Я радостно беру ее подмышку и осторожно ощупываю свободной рукой — нет ли поблизости простыни?.. Чувствую, что-то путается у меня под ногами… Я наклоняюсь, падаю и выпускаю из-под руки подушку, которая тут же, как сквозь землю, проваливается. Зато я, наконец, нахожу под ногами ночную рубашку…

Нет! Довольно! Ночевки в болотистых джунглях южной Африки и в сыпучих песках пустыни Гоби ничто по сравнению с этим проклятым сеновалом.

Я устал и вспотел. За чулки, в рукава, под воротник куртки — всюду набилось мелкое сено и щекочет тело.

И, наконец, я страшно, непобедимо хочу спать. Я свертываю ночную рубашку в комочек и кладу ее под свою горемычную головушку…

Перед глазами, как в кино, проносятся смутные образы: тетка, 12 старушек, дядя Федя, краснокожие, УЗУ, поросенок…

Я сплю!