Английская промышленность в Средние века

XI. Организация управления

Для изучения организации управления промышленностью есть огромное количество материалов, которых могло бы хватить для отдельного большого труда. Однако я не сожалею о том, что могу уделить этому предмету сравнительно немного времени, так как его принципы просты и допускают общее рассмотрение. Кроме того, у студента, не являющегося специалистом, есть опасность потерять основные контуры за множеством деталей. Существует также опасность выбрать какое-нибудь загадочное и неясное происшествие или событие, обусловленное локальными причинами, о которых мы не знаем, и использовать его как основу для остроумных обобщений. В целом, управление промышленностью можно назвать либо внешним, посредством парламентского или муниципального законодательства, либо внутренним, посредством ремесленных цехов. Эти два раздела опять-таки допускают разделение в зависимости от того, каковы были их цели: защита потребителя, предпринимателя или рабочего. Мы также не можем полностью игнорировать законодательство в отношении доходов — субсидий, таможенных сборов и налогов.

Сведений о законодательстве Королевского совета, предшественника парламента, сохранилось немного. Королевские хартии XII века, подтверждающие или лицензирующие ремесленные цеха, было бы правильно воспринимать как налоговые постановления, цель которых заключалась скорее в обеспечении определенного ежегодного дохода от ремесла, которому даровали королевскую защиту, чем в осуществлении какого-либо контроля над ремеслом. Провозглашение в начале XIII века суконной ассизы и ассизы хлеба и эля можно считать началом национального управления промышленностью, хотя в каждом случае формально принимались существующие правила, а не вводились новые. Рост городов и подъем класса богатых купцов во время правления Генриха III вызвал создание парламента и, естественно, привел к необходимости торгового законодательства. Но торговля, то есть распределение готовой продукции лицами, не являющимися производителями, — нас не касается. Эдуард III, вероятно, благодаря своей супруге, королеве Филиппе, происходившей из суконного графства Геннегау, осознал возможности английской суконной мануфактуры и попытался поддержать ее рядом указов, на которые мы ссылались выше. Во время его правления, в 1349 году, Черная смерть, эта крупная веха в средневековой истории, за счет сокращения числа мастеров, увеличила рыночную стоимость оставшихся в живых, которые сразу же потребовали и получили более высокую плату. В ответ на это парламент принял Статут о рабочих^{611}, согласно которому ни один кузнец, плотник, каменщик, плиточник, корабельный мастер, кожевник, портной или другой ремесленник не мог получать более высокую плату, чем он получал тремя годами ранее, до эпидемии чумы. Хотя это было законодательство в пользу предпринимателя, но при этом оно не было всецело на стороне богатых, поскольку путем наложения штрафа как на выплачивающего чрезмерную заработную плату, так и на получающего ее пытались предотвратить отсутствие рабочих рук у мелких предпринимателей в конкуренции с их более богатыми соперниками. Насколько мы можем судить, закон был отчасти продиктован страхом, что богатый предприниматель сможет контролировать источники труда, а отчасти — страхом, что эти источники могут выйти из-под контроля. Каково бы ни было его происхождение, статут не оправдал ожиданий, и заработная плата, как свидетельствовал Торольд Роджерс^{612}, оставалась неизменно высокой. Произошло это не из-за небрежности в применении закона. В течение многих лет после того, как он был принят, во всех частях Англии были назначены судьи для обеспечения его соблюдения^{613}, но протоколы их судебных заседаний, как, например, в Сомерсете в 1360 году^{614}, где названы имена многих сотен нарушителей, показывают, что рабочие, не колеблясь, соглашались на оплату выше разрешенной законом. Массовое тюремное заключение едва ли могло быть эффективным средством против нехватки рабочей силы, а налагаемые небольшие штрафы не оказывали ожидаемого воздействия.

По мере того как положение ремесленника улучшалось после эпидемии Черной смерти, ремесла в целом приобретали все большее значение в общественном мнении, и примерно с 1380 года регулирование промышленности занимает все больше места в Законодательных свитках. В ходе растущего влияния большинство ремесел стали громко заявлять о защите, которая обычно им щедро предоставлялась. Но хотя пагубные последствия защитных мер (ухудшение качества и дороговизна) в значительной степени сдерживались контролем качества и цен со стороны государственных и муниципальных властей, потребитель иногда побуждался к действию.

Один из лучших примеров борьбы между общественными и частными интересами можно найти в случае с промыслом сельди в Ярмуте. Эдуард III предоставил Ярмуту монополию на продажу сельди на восточном побережье в сезон рыболовства. Вследствие этого цена на сельдь очень возросла, и король был вынужден отменить эту привилегию: жители Ярмута немедленно начали дергать за ниточки и в 1378 году вернули себе монополию с тем же результатом, что и ранее. Еще раз голос потребителя был услышан, когда в 1382 году отменили Ярмутскую хартию, но восстановили в 1385 году на том основании, что без такой защиты Ярмут будет уничтожен.

Если большое количество парламентских постановлений защищало производителя, как, например, запрет в 1463 года на ввоз самых разнообразных товаров, от шелковых лент до поддонов для запекания еды и от опасных бритв до теннисных мячей, включая такие несовместимые вещи, как игральные карты и церковные колокола^{615}, то еще больше внимание уделяли защите потребителя. Во-первых, один закон, запрещающий ввоз определенных товаров, мог защитить дюжину видов мануфактур, в то время как разоблачение одного конкретного вида мошенничества побудило бы изобретательных мошенников придумать целый ряд других, для пресечения каждого из которых требовался бы отдельный закон. Сентиментальные поклонники прошлого склонны воображать, что средневековый рабочий любил свою работу и никогда не мошенничал. Нет ничего более далекого от правды! Средневековый ремесленник не зря назывался человеком, изобретающим ничто! Совести у него было не больше, чем у сантехника, и его познания в темных делах и уловках были обширны и своеобразны. Тому пример тонкое искусство лондонских пекарей, которые, замешивая тесто, прямо на глазах у своих клиентов крали большую часть этого теста при помощи маленькой дверцы-люка на поверхности для замешивания и мальчика, сидящего под прилавком^{616}. Ткань растягивалась и натягивалась до предела и искусно складывалась так, чтобы скрыть дефекты — отрезок плохой ткани соединялся с отрезком лучшего качества, или целый рулон хорошей ткани подменяли на дешевую; дешевую кожу подделывали, чтобы она выглядела как более дорогая, и продавали в темное время суток; горшки и чайники делали из некачественного металла, который плавился, когда его ставили на огонь. Все, что можно было взвесить или измерить, продавалось по ложной мере.

До середины XVI века внимание парламента было сосредоточено главным образом на торговле сукном, и преамбулы к различным законам показывают, что власть имущие, включая наиболее ответственных фабрикантов, понимали, что честность — это лучшая политика. В 1390 году отмечалось, что мошенничество суконщиков из западных деревень не только поставило под угрозу репутацию и даже жизнь торговцев, поставлявших их на экспорт, но и навлекло бесчестие на английское имя за границей^{617}. Двумя годами позже репутация тканей Гилфорда была подорвана хитроумными уловками продавцов^{618}. Норфолкские камвольные изделия рано приобрели популярность на континенте, но в 1410 году фламандские купцы возмущались их плохим качеством^{619}, и тридцать лет спустя иностранный спрос на камвольные изделия почти прекратился^{620}, в то время как в 1464 году они получили дурную славу не только за границей, но и у себя на родине, поскольку в основном импортировались иностранные ткани^{621}. Надо отдать должное тому, что гильдии осознали важность поддержания высокого уровня продукции для своих собственных интересов и с этой целью сотрудничали с муниципальными властями.

Хотя мы классифицировали управление промышленностью с помощью муниципальных подзаконных актов как «внешнее», а управление с помощью законов — как «внутреннее», между ними невозможно провести четкую границу. В Англии, в отличие от опыта многих континентальных государств, две власти работали одновременно, ремесленные гильдии признавали главенствующее положение торговой гильдии или городского совета, а последние, в свою очередь, защищали интересы гильдии и использовали их организацию для управления различными ремеслами. Вопрос о происхождении гильдии скорее интересен, чем важен, и вызвал много дискуссий. Известно, что римские ремесла были организованы в коллегии, но вполне возможно, что некоторые торговые гильдии в Константинополе и даже в Италии и Испании могли проследить свою историю до римских времен. Хотя маловероятно, что существовала какая-либо связь между римскими коллегиями и английскими ремесленными цехами XII века. Гильдии, о которых мы находим упоминания в англосаксонских записях, были братствами чисто социального и религиозного значения. Эти гильдии, дружеские общества для поддержки религиозных обрядов, приносящих пользу душам всех членов, и для взаимной помощи тем членам, которые терпели неудачи, пережили завоевание и значительно разрослись, пока к концу XIV века едва ли можно было найти деревню без хотя бы одной гильдии. Естественно предположить, что в городах, где разнообразие гильдий было значительным, 231 существовала тенденция вступления в одну и ту же гильдию представителей определенных профессий.

Сила, которую получали такие союзы, объединенные общими законами и находящиеся под защитой церкви, вскоре стала очевидна. В 1378 году, лондонские ткачи образовали братство, чьи постановления носили исключительно религиозный характер и не содержали никаких указаний на род занятий членов. Мы можем предполагать, что многие из первых гильдий, кажущихся религиозными, на самом деле были профсоюзами^{622}. Какими бы ни были методы, с помощью которых возникали ремесленные цеха, мы находим, что их количество и влияние увеличивались с середины XII века и далее. Между тем богатые торговцы с помощью «купеческих гильдий» и подобных им органов настолько прочно установили олигархический контроль над городами и местечками, что смогли удерживать ремесленные гильдии в подчиненном положении. Повсюду городские власти, будь то мэр и совет или губернатор, могли устанавливать правила для ремесел, между тем как те правила, которые гильдии составляли для своего собственного управления, были законными только в том случае, если их принимал городской совет. Типичным был случай Ковентри, где в 1421 году мэр и советники своими постановлениями вызвали надзирателей ремесел. «И горожане, которые, соблюдали законы, были честны по отношению к городу, были оставлены, а все остальные изгнаны»^{623}. Точно так же в Норидже в 1449 году мэр составил полный набор постановлений для ремесленников, а гражданские власти предоставили гильдиям контроль над внутренними делами своих ремесел^{624}. Получалось так, что ремесленник по отношению к другому представителю того же ремесла был братом, а по отношению ко всем остальным — горожанином.

С точки зрения потребителя, регулирование цен было едва ли не самой важной проблемой. Цена на сырье слишком зависела от спроса и предложения, чтобы допустить серьезное регулирование, хотя в 1355 году парламент вмешался, чтобы снизить цену на железо, запретив его экспорт и приказав судам рабочих наказать всех, кто продавал его слишком дорого[119]^{625}. Местные власти принимали постоянные меры для предотвращения искусственного усовершенствования того, что мы можем назвать сырыми продуктами питания — зерна, рыбы и мяса, а посредник, который перехватывал поставки до того, как они доходили до рынка, и взвинчивал цены исключительно для собственной выгоды, повсеместно считался негодяем^{626}. Экономисты того времени не осознавали того факта, что ловкость, проявленная при покупке товара по дешевке и продаже его же без дальнейших затрат и труда по большей цене, если это делается в достаточно больших размерах, оправдывает присвоение рыцарского звания или звания пэра. Что касается промышленных пищевых продуктов, таких как хлеб и эль, цена автоматически обуславливалась ценой на сырье, и в целом цены промышленных товаров регулировались стоимостью материалов. Даже в случае такой художественной работы, как изготовление восковых фигур, считалось возмутительным, что создатели должны брать 2 шиллинга за фунт фигурок, тогда как воск стоил всего 6 пенсов за фунт, а в 1432 году изготовителям восковых свечей приказали не брать за работу больше 3 пенсов за фунт выше текущей цены воска^{627}. Принцип, согласно которому ремесленник должен был довольствоваться разумной прибылью и не обращать случайные нужды ближних в свою выгоду, постоянно упоминался в местных правилах, как, например, в Лондоне в 1362 году, когда разбитая во время большой бури плитка пользовалась большим спросом, и плиточникам приказали продолжать изготавливать и продавать ее по обычным ценам^{628}.

Вопрос о ценах, которые в значительной степени складывались из переменной суммы за материал и фиксированной суммы за работу, очень тесно связан с вопросом о заработной плате[120]. Средневековый экономист, по-видимому, принял теорию Раскина о том, что все люди, занятые в определенной отрасли торговли, должны получать равную плату, из чего следует, что лучший работник выполнял больше работы, — в отличие от современной практики оплаты в зависимости от навыков, что приводило к большей занятости малоквалифицированного рабочего, так как труд его дешев[121]. Конечно, в каждой профессии существовали разряды мастера или бригадира, рабочего, помощника или разнорабочего, но внутри каждого разряда ставка оплаты была фиксированной — по крайней мере, в пределах юрисдикции цеха или городской власти[122], — если работа носила совершенно исключительный характер, как, например, изготовление в 1357 году резных панелей для королевской часовни в Вестминстере, где ставка заработной платы была почти вдвое выше, чем у обычных рабочих^{629}. Заработная плата во все времена выплачивалась по двум системам, сдельной и повременной. Время работы, которое, хотя и различалось в разных профессиях, в разных местах и в разные периоды, как правило, было продолжительным^{630}. В XV веке в Беверли в строительной сфере работы начинались летом (от Пасхи до 15 августа) в 4 часа утра и продолжались до 7 часов вечера; в 6 часов утра был перерыв на четверть часа, в 8 — полчаса на завтрак, в 11 — полтора часа на обед и сон, а в 3 — полчаса на дополнительный отдых. В зимние месяцы они работали от рассвета до заката, с получасовым завтраком в 9 часов, часом на обед в полдень и четвертьчасовым перерывом в 3 часа. Все это согласуются с временем, установленным парламентом в 1496 году^{631}, по которому с середины марта до середины сентября работы начинались в 5 и прекращались между 7 и 8 часами, с перерывом в полчаса на завтрак и полтора часа на обед и сон (сиеста предусматривалась только с начала мая до конца июля, в остальное время должен был быть час на обед и полчаса на ланч)^{632}. Кузнецы Лондона в конце XIV века работали от рассвета 236 до 9 часов вечера, за исключением ноября, декабря и января, когда их рабочий день длился с 6 утра до 8 вечера. В случае с гильдией в Ковентри часы работы подмастерьев в 1496 году были с 6 утра до 6 вечера^{633}, но в 1520 году они увеличились с 6 утра до 7 вечера зимой и с 5 до 19 часов летом^{634}. Заработная плата при поденной оплате зимой и летом колебалась, если мы можем использовать эти термины для короткого и длинного дня. В Лондоне определяющими датами были Пасха и Михайлов день^{635}, в Бристоле — Пепельная среда и День Святого Каликста (14 октября)^{636}, а для рабочих Вестминстера — Сретение (2 февраля) и День Всех Святых (1 ноября), что давало исключительно короткий зимний период^{637}.

Длинный рабочий день искупался сравнительной частотой праздников. По воскресеньям и во все большие праздники, а также в различные местные праздники, такие как день освящения церкви, работы не велись, а по субботам и в дни, предшествующие праздникам, работы, как правило, прекращались в четыре часа или даже раньше. В 1490 году в Норвиче^{638} сапожники заявляли, что многие из их подмастерьев были «весьма склонны к беспорядкам, что могло быть вызвано большой бедностью, что всю неделю они жаждут прекратить свой труд до тех пор, пока большая часть недели не будет израсходована таким образом и потрачена впустую… также вопреки закону Бога они трудятся в субботу и предшествующие праздникам дни и бодрствуют с 3 часов до поздней ночи. Кроме того, они трудятся в утренние часы празднеств и не являются на божественные службы». Что касается лондонских литейщиков^{639}, то никакие обычные работы по металлу, такие как токарная обработка или гравировка, не могли выполняться после полудня, исключение делалось только в случае отливки — такую работу следовало доводить до конца, так как в противном случае металл пришлось бы переплавлять, даже если бы он не испортился в результате приостановки работы. Что касается воскресений и праздников, то работать разрешалось только кузнецам, которые могли подковывать лошадей странников, проезжающих через город^{640}. Многие магазины были открыты в воскресенье утром до семи часов, в особенности сапожные лавки^{641}, которым в Бристоле разрешалось в любое время дня обслуживать любого рыцаря, сквайра, купца, торговца или любого другого странника, отправлявшегося в путешествие. Кроме того, в течение шести воскресений периода сбора урожая они могли обслужить любого, кому требовались сапоги^{642}. В начале XIII века рынки часто работали по воскресеньям, но вскоре большинство их перенесли на будние дни; ярмарки обыкновенно ассоциировались с днем какого-нибудь святого, но ярмарка была скорее развлечением, на котором обычный ремесленник был заинтересованным зрителем, хотя торговцы были достаточно заняты. Лондонский закон, согласно которому субботы и будни учитывались для заработной платы как полные дни, а по воскресеньям и праздничным дням оплата не производилась^{643}, обычно соблюдался, но рабочие, занятые на строительстве в Вестминстере и Тауэре, могли получать оплату за праздничные дни, но не за воскресенья^{644}.

Правила, запрещающие работать ночью или после наступления темноты, постоянно встречаются во всех отраслях промышленности «по той причине, что ни один человек не может работать так аккуратно ночью, как днем»[123]^{645}. Была и дополнительная причина, по которой во многих профессиях ночная работа становилась источником раздражения для соседей. Так было с кузнецами^{646}, по причине чего постановление Собора в 1398 году гласило, что никто не должен работать ночью с молотком и ножницами, ножом или напильником при изготовлении острия или веревки (шнурков или ремней)^{647}. Худшими из всех этих преступников были шпорники^{648}, ибо «многие из ремесленников бродят целыми днями, не занимаясь своим ремеслом, а затем, опьяневшие и обезумевшие, берутся за дело, к досаде больных и всего их окружения… Они раздувают свои очаги так яростно, что их кузницы тотчас начинают полыхать, представляя большую опасность для них самих и для всех окружающих». Неприятности такого рода власти пресекали строгими подзаконными актами, точно так же, как запрещали такие занятия, как свежевание туш, выделка шкур и обжиг кирпичей по ночам^{649}.

Третьей причиной запрета работы в ночное время было то, что свечное освещение не только затрудняло хорошую работу, но и облегчало плохую. При тусклом искусственном свете кожу и другие поддельные товары было легко выдать за качественные, что было одной из причин, побудивших Совет попытаться запретить «evechepyngs»^{650} или вечерние рынки в Лондоне, которые позволяли мошенникам-рабочим избегать глаз бдительного обыска или инспектора^{651}. Всякое подобное уклонение и секретность справедливо считались подозрительными, и, например, в Бристоле ткачи должны были трудиться на станках, которые видно с улицы, а не находящихся в подвалах или на чердаках^{652}, лучшие сорта 240 меха также должны были выделываться на виду^{653}, а эль не мог продаваться в частном порядке^{654}. Средневековая система обыска или инспекции, насколько мы можем судить, была очень тщательной как в теории, так и на практике. Проверка мер и весов, провизии, сукна и дубленой кожи обычно возлагалась на мэра или аналогичного городского чиновника, а в сельских округах — на помещика, но обычно с другими изделиями, и очень часто в случае сукна и кожи мэр возлагал обязанность обыска на членов ремесленных гильдий, избранных для этой цели и принесших присягу. Они могли осматривать товары как в мастерских, так и при выставлении на продажу и изымать плохо сделанные изделия. Конфискованные товары либо сжигались, либо раздавались беднякам^{655}, а провинившегося ремесленника штрафовали, сажали к позорному столбу или, если он был неоднократно провинившимся, изгоняли из города^{656}. Чтобы облегчить отслеживание ответственности за плохую работу, ткачам, валяльщикам, шляпникам, слесарям, плиточникам и другим мастерам, в том числе пекарям, было приказано наносить на свои изделия личные товарные знаки[124].

Процесс проверки упростился благодаря распространенному в средневековых городах обычаю разделять или локализовать ремесла[125], так что все ювелиры жили в одном квартале, сапожники — в другом, суконщики — в третьем и так далее. Трудно сказать, насколько это было обязательным требованием, а насколько просто делом обычая, но тем, кто желал открыть или арендовать лавку, обычно назначались определенные районы. Таким образом, лондонские сапожники могли продавать свои товары между Соперс-лейн и Кондуит, и то только утром^{657}, а в Бристоле кузнецы должны были не отправлять железные изделия через город для продажи в тайных местах, а либо продавать «здесь же, открыто», или в назначенном им месте у Хай Кросс, где также должны были торговать все иноземцы, приходящие с «какой-нибудь кузнечной продукцией»^{658}. Еще строже принцип сегрегации соблюдался на рынках. Список прилавков на продовольственном рынке в Норвиче 1397 года^{659}включает сорок мясных прилавков, за которыми следуют сорок пять рыбных и двадцать восемь птицеводческих прилавков, девять из которых использовались для продажи свежей рыбы; затем следовало пятнадцать прилавков, принадлежавших торговцам шерстью и «Ворт-стед Селд», куда привозили все камвольные изделия, поступавшие из деревень. Таким же образом были локализованы и другие ремесла, двум подразделениям кожевников; корд-вейнерам и продавцам «базана» или овечьей кожи, предписывалось придерживаться своего прилавка, дабы предотвратить путаницу и мошенничество[126].

Как каждое ремесло концентрировалось в своем районе, так и ремесленник придерживался своего ремесла. По закону, изданному в 1364 году, ремесленники были обязаны придерживаться одной «тайны» или ремесла^{660}, за исключением женщин, выполнявших функции пивоваров, пекарей, чесальщиц, прядильщиц и рабочих по обработке шерсти, льна и шелка, — универсальность женщин, таким образом, получила признание примерно за пять с половиной столетий до того, как г-н Честертон заново открыл ее. Более поздние законы запрещали сапожникам и кожевникам вторгаться в чужое поле деятельности. В Бристоле^{661} действовало загадочное постановление, согласно которому, если человек, который не обучался кожевенному делу, практикует ремесло, которому он был обучен, а также использует ремесло дубления, он не должен платить ничего за ремесло кожевника, а только за свое собственное дело, и его «maistier servaunt de tanneres-crafte» (слуги и подмастерья) должны оплачивать взносы и т. д. Но, вероятно, это относится к концу XV века, времени подъема крупных работодателей; если нет, то это, безусловно, исключительный случай, поскольку общая тенденция состояла в том, чтобы разделять профессии, особенно смежные, дабы избежать роста «объединений» и монополий. По этой причине в Лондоне^{662} торговцам рыбой и рыбакам было запрещено вступать в товарищества, так как торговцы, зная потребности города, могли бы манипулировать поставками и контролировать цены. Доводы против того, чтобы все отрасли одной профессии находились под единым контролем, ярко изложены в случае с металлургами из Ковентри в 1435 году:^{663}

Интересы ремесленников, или производителей, зачастую были противоположны интересам потребителей. Ремесленники сотрудничали с местными властями в поддержании уровня мастерства, потому что мастера, которые этого не делали, рано или поздно оказывались «опороченными и безработными»^{664}, помимо этого они были заинтересованы в поддержании цен за счет ограничения конкуренции и объема производства. Успехи в ограничении конкуренции отличались в разных профессиях и местах. Например, в Линкольне ни один плиточник не мог устроиться на работу в городе, не присоединившись к цеху^{665}, в то время как в Вустере плиточникам вообще не разрешалось создавать цеха^{666}. В основном такие гильдии поддерживали горожан в их противостоянии чужакам. Традиционное отношение англичанина к иноземцу всегда заключалось в том, чтобы «бросить камень в его огород», и еще в 1421 году властям Ковентри пришлось приказать, «чтобы никто ничего не бросал в незнакомого человека и не презирал его»^{667}. Чувство гражданского или даже местечкового патриотизма было в те времена очень остро, и считалось, что ремесленники не должны работать на чужаков, а работодателям следует отдавать предпочтение своим землякам^{668}. Что касается позволения иноземцам селиться в городах, то отношение к этому тоже отличалось в разных местах. В 1467 году в Беверли приняли постановление, согласно которому любой человек мог приехать и заняться своим ремеслом без какой-либо оплаты в течение первого года, за исключением взноса на церковное освещение и ежегодное представление, проводимое его ремеслом, но по истечении этого срока он должен был платить ежегодные 12 пенсов городу и 12 — гильдии, до тех пор, пока не становился горожанином и членом гильдии^{669}. Однако отношение Бристоля, где никто не мог заняться ремеслом, если не был горожанином (или членом гильдии), было более типичным для этого периода^{670}. И все же в Бристоле существовало правило, согласно которому чужестранец, приехавший в город с визитом или в ожидании корабля, мог заниматься своим ремеслом во время пребывания^{671}. Вероятно, в Херефорде подобного закона не было, поскольку лондонский портной, хозяин которого разрешил ему во время эпидемии чумы уехать к родственникам в Херефорд, был заключен в тюрьму надзирателями местного цеха портных за то, что кое-что сшил для своего двоюродного брата, у которого гостил, чтобы оплатить свое содержание^{672}. В Норвиче, согласно постановлениям 1449 года, ни один чужеземец не мог иметь подмастерьев или даже наемного слугу, если последний не был остро необходим для его ремесла, и в этом случае в конце года он должен был либо «заплатить за право стать горожанином», или, если он был слишком беден, чтобы купить эту привилегию, «выплачивать дань шерифам»^{673}.

Одним из преимуществ местного производителя перед иностранцем было то, что его товары поступали на местный рынок без препятствий в виде уплаты таможенных пошлин или взносов. Длинные списки этих пошлин на все мыслимые виды товаров, от медведей и обезьян до специй, можно найти в отчетах многих городов, в особенности морских портов^{674}. Это верно, что горожане во многих городах и арендаторы многих религиозных домов теоретически были освобождены от уплаты таких налогов, но можно предположить, что задержка и беспокойство, связанные с доказательством освобождения от податей, часто воспринимались как большая потеря, чем оплата. Что касается иностранных импортеров, то, хотя тогда не существовало такого понятия, как защитная пошлина (ввоз какого-либо предмета был либо полностью запрещен, либо не ограничен), его могли заставить платить более высокую, даже двойную ввозную пошлину за все товары. Такая политика дискриминации иностранцев в сочетании с постоянным преследованием несчастных иностранных купцов побудила многих чужеземных поселенцев получать письма о натурализации, и длинные списки их в XV^{675} веке показывают, насколько многочисленны они были. Приезжая по большей части из Фландрии и Нидерландов, они селились не только в Лондоне и других крупных городах, но и в небольших рыночных городках и деревнях по всей стране, занимаясь различными ремеслами ювелиров, суконщиков, кожевников и так далее. В Лондоне иностранный элемент изначально был очень велик, и в результате приглашения иностранных суконщиков Эдуардом III и освобождения их от контроля гильдии местных суконщиков появилось объединение иностранных ткачей. Эта гильдия, расколовшаяся в результате соперничества и ссор между фламандцами и брабантцами^{676}, была непопулярна среди местных ткачей, потому что, соревнуясь с ними в сфере торговли, они были свободны от ренты, уплачиваемой английской гильдией королю. Чувство неприязни к иностранцам в Лондоне было сильно, кроме того, оно разжигалось ремесленными мастерскими и иногда доходило до беспорядков, убийства некоторых иностранцев и разграбления их магазинов.

В то время как гильдии постоянно вступали в конфликт с внешними интересами, существовал также внутренний конфликт интересов между мастерами, наемными слугами или подмастерьями и промежуточным классом подмастерьев. Этот конфликт становится более заметным к концу средневекового периода. Хотя еще до второй половины XIV века время от времени между работодателем и наемным работником возникали трения, именно в течение следующих двух столетий подъем промышленников в сочетании с понижением положения мелких независимых мастеров до уровня подмастерьев привел к напряженным отношениям между двумя классами. В более ранний период в большинстве промыслов у любого ремесленника была разумная перспектива стать независимым мастером, но с течением времени достичь независимости становилось все труднее. Растущая привлекательность городской и ремесленной жизни по сравнению с сельским хозяйством пополняла ряды ремесленников, и гильдии, управление которыми находилось в руках мастеров, стремились ограничить конкуренцию, повышая вступительные взносы, а в особенности «расходы», то есть гонорары, которые должен был платить ремесленник, когда становился мастером. Один из самых ранних случаев такого ограничения конкуренции произошел в лондонской гильдии ткачей, о которой сообщалось в 1321 году, что за последние тридцать лет они сократили количество ткацких станков в городе с 380 до 80^{677}. Так они пытались принести пользу всем членам гильдии за счет общества, а не защитить существующих мастеров от соперников внутри гильдии, и поэтому используемый метод заключался в повышении платы за вступление в гильдию. Эта же ткацкая гильдия настолько опередила свое время, что ввела современное профсоюзам ограничение производства: ни одному члену не разрешалось ткать отрез ткани менее чем за четыре дня, хотя его можно было легко соткать за три, если не за два дня^{678}. Это был исключительный ход, если не совершенно уникальный.

Трудно сказать, насколько желание ограничить выпуск продукции было связано с запретом на использование более чем строго ограниченного числа подмастерьев и помощников и насколько такие запреты были обоснованы 251 боязнью монополизации труда. Вероятно, страх перед крупным ремесленником был главным стимулом для подобных правил, которых тогда было довольно много. Например, сапожники Бристоля были ограничены одним «заветным слугой»[128], а кузнецы Ковентри могли иметь только двух учеников, ни один из которых не мог быть заменен, если он уезжал с разрешения своего хозяина до истечения своего семилетнего срока обучения^{679}. Такой принцип честной игры между нанимателями привел к установлению суровых наказаний для того, кто переманивал чужого слугу или нанимал любого подмастерья, не выполнившего обязательство перед своим предыдущим хозяином, и к строгому запрету платить больше установленной заработной платы. Поскольку это последнее положение иногда нарушалось тем, что жена хозяина давала его слугам дополнительные чаевые и подарки, такая практика была запрещена в Бристоле в 1408 году, за исключением того, что в конце года хозяин мог оказать своему главному слуге «любезность» в размере 20 пенсов^{680}. Было запрещено не только несправедливое обеспечение труда путем предложения высокой заработной платы, но вызывало неодобрение и использование дешевого женского труда. Валяльщикам Линкольна запрещалось привлекать к работе любую женщину, кроме жены или служанки мастера^{681}, а лондонским «брелерам», или изготовителям подтяжек, в 1355 году запрещалось заставлять любую женщину работать в своем ремесле, если она не были женой или дочерью мастера^{682}. Спустя столетие власти Бристоля пошли еще дальше, обнаружив, что ткачи «нанимали жен, дочерей и служанок для ткачества, чтобы они работали с другими мастерами этого же ремесла», из-за чего многие «мужчины, способные нести службу королю в его войсках, оставались незанятыми и были вынуждены бродяжничать», категорически запретили эту практику, делая исключение только для жен^{683}. О детском труде сведений очень мало, одним из немногих упоминаний является приказ Ричарда Уиттингтона 1398 года о немедленном прекращении практики использования детского труда изготовителями меховых шапок, когда дети нежного возраста во время бурь, морозов и снегопадов бродили вдоль берегов Темзы и других незащищенных мест и должны были выделывать меха^{684}.

Ученичество изначально было главным и со временем стало единственным путем к ремеслу. Постановления лондонских кожевников^{685}, изданные в 1347 году, и оловянщиков^{686}, изданные в следующем году, предлагают в качестве альтернативных условий для приема в ремесло завершение периода обучения или предъявление хороших рекомендаций о том, что кандидат является грамотным работником. Подобное свидетельство о способностях требовалось в 1407 году от красильщиков в Бристоле^{687}, даже если они были учениками, но, как правило, завершения срока ученичества было достаточно для квалификации. Этот срок мог варьироваться, но лондонский обычай, который сохранялся в большинстве английских районов, в конечном итоге установил его как минимум на семь лет. Этот срок часто превышался, и в 1462 году мы встречаем сведения о мальчике четырнадцати лет, отданном в ученики к галантерейщику на довольно исключительный срок в двенадцать лет, но в этом случае учитель обязался отвести ему два года на обучение, первые полтора — для изучения грамматики, а следующие полгода для обучения письму^{688}. В списке учеников, принесших присягу на верность королю и городу в 1494 году в Ковентри, сроки варьируются от пяти до девяти лет, хотя большинство из них составляло семь лет; в первые годы своего обучения они должны были получать номинальную заработную плату, обычно 12 пенсов в год, а за последний год более существенные вознаграждения, варьирующиеся от 6 шиллингов 8 пенсов до 25 шиллингов^{689}. Присяга подчиняться городским законам служила напоминанием о том, что подмастерье, не будучи полноправным членом гильдии, в какой-то мере находился под опекой городских властей. Договор об ученичестве, как правило, регистрировался городским клерком^{690}, а в Лондоне перевод ученика от одного работодателя к другому был незаконным, если только это не подтверждал городской управляющий^{691}. Помимо того, что он регистрировал контракт и платил гонорар ремесленному цеху, ученики, или, скорее, его друзья, должны были поручиться за его хорошее поведение. Права подмастерья всегда охранялись правом апелляции к проверяющим ремесла: так было в Ковентри в 1520 году, когда контролеры были обязаны раз в год проверять все мастерские своего ремесла и опрашивать учеников. Если какой-нибудь подмастерье трижды жаловался на своего учителя, то они имели право перевести его к другому мастеру^{692}. Ученик мог заплатить за часть своего срока после того, как он прослужит некоторое время^{693}. Однако его не могли принять в гильдию как мастера, пока не истечет весь его срок, и хотя он мог начать свое дело^{694}, вероятно, он не имел права нанимать рабочих, и ему пришлось бы провести оставшуюся часть своего срока в качестве подмастерья.

Подмастерья, работавшие день (journee) в мастерских своих хозяев, либо у себя на дому, в отличие от слуг, нанимавшихся на год и живших в доме своего нанимателя[129], составляли текучий элемент в промышленном производстве и состояли частично из людей, прошедших полное ученичество, но не имевших средств или возможностей для самостоятельного дела, а частично — из тех, кто прошел лишь краткое ученичество либо приобрел свои знания ремесла иным способом[130]. Хотя все они были более или менее свободны в выборе работодателей, практически все правила гильдии содержали строгий запрет на прием на работу любого подмастерья, нарушившего контракт или покинувшего своего хозяина без уважительной причины[131]. Правила в отношении работы на дому часто менялись; в 1435 году подмастерьям валяльщиков и смежных ремесел в Ковентри разрешалось работать дома, их нельзя было принуждать приходить в дома своих хозяев^{695}, но в Лондоне в 1271 году сапожникам не разрешалось раздавать работу на дом, поскольку бывало так, что подмастерья уходили с товаром^{696}. Причуды этого класса действительно причиняли хлопоты их хозяевам. Вместо того чтобы довольствоваться своими отпусками и соглашаться на двенадцатичасовой рабочий день, они имели пагубную привычку «уходить на два-три дня в кутежи и развлекаться, оставляя дома кожу, которую должны были обрабатывать»^{697}; работодатели Ковентри, руководствуясь тем трогательным отношением к вдовам и сиротам (или в данном случае к женам и детям), которое всегда отличало английских капиталистов, запрещали подмастерьям посещать таверны в рабочие дни, «поскольку ежедневно те, кто принадлежит к беднейшему слою городского населения, проводят все время в пивной, пьют, играют в карты и тратят все, что заработали, к великому неудовольствию Бога и своему собственному ущербу, тогда как следовало бы принести заработок домой и разделить с женами и детьми»^{698}. Не имея никакого голоса в ремесленных гильдиях, подмастерья постоянно образовывали «йоменские гильдии», «холостяцкие гильдии» и другие комбинации, которые ремесленные гильдии обыкновенно старались подавить. В 1387 году лондонские подмастерья-кордвейнеры образовали братство и попытались обеспечить его влияние, заручившись папской защитой^{699}; девятью годами позже мэр и олдермены распустили братство, образованное йоменами шорников, в то же время приказав мастерам впредь лучше обращаться со своими людьми^{700}, а в 1415 году в отдельных домах устраивались собрания, после чего совет, ввиду опасности для спокойствия города со стороны такого неконтролируемого и безответственного органа, запретил объединение и приказал подмастерьям жить под управлением надзирателей ремесел^{701}. Однако братство портных-йоменов было не так легко распустить, два года спустя оно ходатайствовало о разрешении на проведение своего ежегодного собрания в Сент-Джонс, Клеркенвелл^{702}. Точно так же в Ковентри, когда в 1420 году была распущена гильдия портных св. Анны, они просто изменили своего покровителя и появились уже как гильдия св. Георгия, против которой в 1425 году снова принимались меры^{703}. Обвинения против шорников-йоменов в 1396 году заключались в том, что они настолько завышали заработную плату, что в то время как мастера раньше могли получить подмастерье за оплату от 40 шиллингов до 5 марок в год, то теперь они должны были платить 10 или 12 марок или даже 10 фунтов в год. Столкновение религиозных обрядов с бизнесом привело к указу 1528 года в Ковентри, согласно которому красильщики-подмастерья не должны были собираться на свадьбах или похоронах, а также не устраивать никаких братств и не начинать свое дело, а работать в качестве слуг^{704}. Это было практически выполнением приказа, изданного десятью годами ранее, гласившего, что ни один подмастерье не должен начинать дело без лицензии мэра и надзирателя за ремеслами^{705}. Такая лицензия, как правило, выдавалась, только если мастера отличались исключительными способностями. Однако в 1424 году в Ковентри существовало признанное братство подмастерьев-ткачей; их надзиратели платили 12 пенсов главному мастеру за каждого допущенного брата; каждый брат выплачивал 4 пенса в счет расходов на театрализованное представление, а главный мастер вносил свой вклад в алтарное освещение, в то время как мастера и слуги устраивали свои пиршества сообща^{706}. В Бристоле была гильдия подмастерьев, связанных с ремеслом сапожников, которые делили с гильдией ремесленников расходы на церковное освещение и пиршества^{707}.

Успех лондонских шорников в повышении 259 заработной платы подтверждает влияние союза, в течение XIV века забастовки были довольно частым явлением, и если мастер не соглашался со своими рабочими, то другие рабочие прекращали работу до тех пор, пока спор не разрешался^{708}. Эта практика, конечно, была запрещенной, но мы сомневаемся, что этот запрет был эффективен^{709}. В то же время мастера довольно единодушно отказывались нанимать ремесленника, чей спор с хозяином не был разрешен. Что касается правонарушения, связанного с задержкой заработной платы, наказания часто устанавливались в постановлениях гильдии, тогда как в случае других споров дело разрешалось советом или ремесленным судом^{710}. Существование ремесленной гильдии подразумевало наличие суда, в котором рассматривались споры между членами ремесла или между ремесленниками и покупателями[132]. Такие суды сначала находились в прямом подчинении городским властям, в 1300 году^{711} мэр или его заместители председательствовали на еженедельных судах ткачей в Лондоне, и хотя со временем эти суды достигли большей степени независимости, существовало право апелляционной жалобы в краевой суд^{712}. Вероятно, во избежание этого некоторые мастера Ковентри начали прибегать к духовным судам на том основании, что ремесленники нарушили свои клятвы, не соблюдая правил гильдии^{713}.

Но не следует уделять слишком много внимания этой стороне гильдий, поскольку они были по существу дружественными обществами взаимопомощи. Одно из правил лондонских кожевников заключалось в том, что если у члена гильдии больше работы, чем он может выполнить, и он находится под угрозой потери работы, другие члены должны помочь ему^{714}. Точно так же, если каменщик хотел взять на себя контракт, он приглашал четырех или шесть ответственных членов мастерской, чтобы гарантировать свою способность выполнить дело, и если каменщик не справлялся, они должны были завершить работу^{715}. Если кузнец брался лечить лошадь и боялся, что она умрет, то мог обратиться за советом к надзирателям своей гильдии, но если он был слишком горд, чтобы сделать это, и лошадь умирала, он должен был нести ответственность перед ее владельцем^{716}. Закон ткачей в Халле, согласно которому никто не должен был позволять своему ученику работать на другого^{717}, не был нарушением принципа взаимопомощи, но был предназначен для предотвращения уклонения от приказа, согласно которому никто не мог иметь более двух учеников; тот факт, что штраф налагался только в том случае, если ученик работал более тринадцати дней, фактически указывает на то, что временная помощь была разрешена. В то время как таким образом помощь оказывалась ремесленнику, когда он был полностью занят, еще более существенной чертой цехов была их помощь членам, которые заболели или разорились не по своей вине^{718}. И их благодеяние не заканчивалось даже в случае смерти мастера, ибо они обеспечивали пособие его вдове и служили мессы за упокой его души. Религиозный элемент в организации гильдий хотя и был довольно силен, но, с нашей точки зрения, не оказывал влияния на промышленность. Однако было одно косвенное влияние, о котором следует упомянуть. Обычай гильдий и братств идти процессией к главной церкви города в определенные праздничные дни, неся свои знамена и символы, в течение XV века постепенно развивался, и каждая гильдия стремилась затмить своих соперников в зрелищности. Плата за зрелища взималась со всех ремесленников, даже если они не были членами гильдии, но, несмотря на это, расходы были так велики, что меньшие гильдии практически разорялись, и, как следствие этого, во второй половине XV века появились проекты 262 слияния или, во всяком случае, объединения для поддержки многих меньших ремесел при проведении зрелищ. Отчет 1450 года о театрализованном представлении в Норвиче^{719}интересен тем, что показывает количество этих меньших ремесел и способ их сочетания. Было представлено двенадцать зрелищ: (1) Сотворение мира от торговцев тканями и галантерейщиков. (2) Рай от бакалейщиков и зеленщиков. (3) «Helle Carte» от стекольщиков, красильщиков, плотников, граверов и колесных мастеров. (4) Авель и Каин от валяльщиков, ткачей, изготовителей покрывал, каменщиков и обжигателей извести. (5) Noyse shipp (Ноев ковчег) от пекарей, пивоваров, трактирщиков, поваров, мельников, виноделов и бондарей. (6) Авраам и Исаак от портных, красильщиков и маляров. (7) Моисей и Аарон с сынами Израилевыми, и фараон от кожевников и канатщиков. (8) Давид и Голиаф от кузнецов. (9) Рождение Христа от красильщиков, ювелиров, чеканщиков золота, шорников и оловянщиков. (10) Крещение Христа от парикмахеров, свечников, хирургов, врачей, скобяных мастеров, шляпников, кожевников, перчаточников, поясников, мешочников, изготовителей корзин, проволочников и кардмейкеров. (11) Воскресение от мясников, торговцев рыбой и рыбаков. (12) Святой Дух от камвольных ткачей.

В некоторых случаях более мелкие ремесла поглощались более крупными. В Норвичских законах 1449 года^{720} содержался приказ о присоединении более мелких ремесел к более крупным в отношении кузнецов и лоримеров. Поскольку их объединили с кузнецами, было установлено, что те из присоединенных объединений, в которых было семь или более членов, должны избирать своих собственных надзирателей, а мэр должен назначать надзирателей для тех, в которых было менее семи членов. Это показывает, насколько незначительными были некоторые из этих объединений, и указывает на сохранение контроля, поскольку слияние в основном касалось расходов на театрализованное представление и пиршества гильдий^{721}. Эти последние стали настолько роскошными и дорогими, что многие из несчастных членов, выбранных в качестве «устроителей пира», разорялись, и в 1495 году в Норвиче вышел указ о том, что только надзиратели могли избираться устроителями пира и что они должны были обеспечить один ужин и обед в день, но не более того, и все это должно быть устроено за общий счет гильдии. Эти указания повторились в 1531 году, и любопытно отметить, что в 1547 году^{722} среди блюд, которые предоставлялись организаторами пиршества кордвейнеров, были «запеченный гусь, жареный поросенок, баранина и пирог». На ужин — холодное блюдо, горячее блюдо, дусет[133] и тарт.

На этой прекрасной картине, изображающей нашего мастера, отдыхающего от своих трудов и пирующего истинно английским способом, мы можем проститься с ним и его ремеслом.