Английская промышленность в Средние века

VI. Обработка металла

Английские мастера славились своими работами по металлу со времен святого Дунстана. Святой Дунстан — покровитель ювелиров, его изображение было одним из главных украшений золотого зала в Лондоне, кольцо, приписываемое его мастерству, в 1280 году принадлежало Эдуарду I^{243}, а его инструменты, включая те самые щипцы, которыми он тянул дьявола за нос, все еще можно увидеть в Мейфилде. Переходя к более поздним временам и менее сомнительным свидетельствам, мы, встречаем Оттона Ювелира, чье имя упоминается в «Книге Страшного суда» в 1086 году. Он был родоначальником семьи Фитц-Ото, королевских ювелиров и мастеров Монетного двора с 1100 до 1300 года^{244}. До нас дошли имена многих ранних ювелиров^{245}; прекрасный подсвечник, подаренный аббатству Святого Петра в Глостере в 1110 году, а теперь находящийся в Музее Южного Кенсингтона, свидетельствует об их мастерстве в этом искусстве. Крупные религиозные дома были главными покровителями ремесла, многие из них, такие как аббатство Сент-Олбанс, имели среди своих обитателей художников с прекрасной репутацией. Знаменитый монастырь Беверли имел в своем хозяйстве ювелира^{246}, но в 1292 году, когда было решено создать новую святыню для святилища св. Иоанна, глава не доверил работу своему мастеру, а обратился в Лондон к учреждению Уильяма Фаринг-дона, величайшего ювелира того времени. Контракт между его слугой Роджером Фаринг-донским и орденом Беверли дошел до наших дней^{247}. Согласно нему настоятель должен был предоставить необходимое серебро и золото, а Роджер должен был очистить его, если это потребуется, и предоставить свой уголь, ртуть и другие материалы. Святыня должна была составлять 5 футов 6 дюймов в длину, 1 фут 6 дюймов в ширину и быть пропорциональной высоты: дизайн должен был быть архитектурным по стилю, а статуэтки, количество и размер которых следовало оговорить с настоятелем, следовало выполнить искусно и красиво, при этом последний оставлял за собой право отклонить любую скульптуру или украшение или заставить их переделать. Когда работа будет завершена, но еще до позолоты, Рож-деру должны были выплатить вес скульптуры в серебре. Невозможно установить какое-либо общее правило относительно пропорции между внутренней стоимостью или весом металла и затратами на обработку, но в случае простых изделий из листового металла стоимость изготовления могла быть установлена приблизительно на уровне половины веса. Так, в случае с дарами города Черному принцу по его возвращении из Гаскони в 1371 году^{248}мы находим шесть тарелок весом в 14 фунтов 18 шиллингов 9 пенсов на сумму 21 фунт 7 шиллингов 2 пенса; двенадцать чашек с ручкой весом в 8 фунтов 12 шиллингов, что составляло 12 фунтов 7 шиллингов 7 пенсов, и тридцать солонок весом 15 фунтов 6 шиллингов 2 пенса на сумму 21 фунт 17 шиллингов 8 пенсов. Плата за изготовление серебряных тазов и умывальников из той же массы составляла около двух третей веса. Судя по всему, цены были довольно постоянными: в 1416 году Уильям Рэндольф изготовил для короля Генриха V четыре дюжины блюд и восемь дюжин серебряных тарелок по цене 30 шиллингов за фунт^{249}.

Спрос на серебряную посуду в период позднего Средневековья был высок, поскольку в каждом доме с любым претенциозным положением посуда красовалась в буфете или на комоде. Ничто в Англии не поразило венецианских путешественников в 1500 году так, как демонстрация этого необыкновенного изобилия, они отметили^{250}, что «на одной-единственной улице, именуемой Стрэнд, находятся 52 ювелирные лавки, настолько богатые и полные серебряных сосудов, больших и малых, что во всех лавках Милана, Рима, Венеции и Флоренции столько не найти. Я не думал, что в Лондоне можно было бы найти столько великолепия. И все эти сосуды — либо солонки, либо чаши для питья, либо тазы для умывания рук, ибо их делают из этого прекрасного олова, которое мало уступает серебру». Хотя здесь указано, что ювелирные дома находились на Стрэнде, их главный центр был на Ломбард-стрит и в Чипсайде, где примерно в то время, когда был написан этот венецианский отчет, Томас Вуд основал Голдсмитс-Роу с десятью ярмарочными домами и четырнадцатью магазинами, чей четырехэтажный фасад украшали лесные человечки верхом на чудовищных зверях^{251}. Даже в 1637 году предпринимались попытки заставить ювелиров остаться в Чипсайде для украшения этой улицы^{252}.

Венецианские слова о «прекрасном олове», используемом для тарелок и чаш, служат нам напоминанием о том, что мастера по золоту и серебру не имели монополии на обработку металлов. Оловянщики, литейщики и представители таких специализированных профессий, как кузнецы и шпорщики, играли важную роль в сфере промышленности, и если материалы, над которыми они работали, сами по себе были менее ценными, то готовые изделия не должны были уступать даже с чисто художественной точки зрения. Фигуры королевы Элеоноры Кастильской и Генриха III, отлитые Уильямом Торелем, и фигуры Эдуарда III и королевы Филиппы, созданные Хокином Льежским, — лишь несколько ярких примеров, являющихся великолепными творениями мастеров. Можно также упомянуть гробницу Ричарда II и его королевы, над которой жестянщики Николас Крокер и Годфри Прест, работали в течение четырех лет и за которую получили 700 фунтов^{253}. Полное рассмотрение всех многочисленных отраслей обработки металла выходит за рамки этой книги, но две отдельные отрасли — литье колоколов и пушек — заслуживают подробного рассмотрения.

В саксонские времена упоминания о колоколах нередки^{254}, но, вероятно, самое раннее свидетельство, связанное с их изготовлением, — это запись из аббатства Баттл конца XI века: «Эдрик, отливавший колокола (qui signa fundebat)»^{255}. Вероятно, самые ранние монашеские колокола отливались в непосредственной близости от монастыря братией или под ее надзором. Но в XII веке, когда Ральф Бретон даровал монастырю Рочестерского собора деньги на колокол в память о своем брате, 113 ризничий заказал его в Лондоне^{256}. Возможно, мастером, который отливал этот колокол, был Альволд Кампанариус, работавший в Лондоне около 1150 года^{257}. Другим ранним мастером по изготовлению колоколов был Бенейт ле Сейнтер, шериф Лондона в 1216 году^{258}. Господин Стальшмидт прав, интерпретируя имя основателя как ceinturier или girdle[48], поскольку в XIII столетии в Вустере жила семья, члены которой носили имена «Ceynturer» и «Belleeter»^{259}. Спрос на колокола едва ли мог быть достаточно большим, чтобы дать возможность ремесленнику полностью специализироваться в этой отрасли, а колокольный мастер всегда был в первую очередь литейщиком, и в соответствии с тем, что основная часть его ремесла заключалась в литье пряжек и других приспособлений для ремней и горшков, он был известен так же как «поясник», гончар или литейщик колоколов[49].

Средневековым английским термином для колокольного мастера был «bellyeter» (отобразившийся на карте Лондона как «Billiter Street», бывший центр этого производства), происходящее от англосаксонского geotan, что означает «наливать» (это слово иногда используется как глагол). Соглашение о создании колокола для Стэнсфилда в 1453 году предусматривало, что он должен быть «хорошо и очень качественно отлит»^{260}. Что же касается процесса, то он оставался неизменным в своих основных чертах до сравнительно недавнего времени^{261}, и сохранилось значительное количество записей, касающихся изготовления колоколов, которые проливают свет на детали этого искусства. Первым шагом было формирование «сердцевины», точной модели внутренней части колокола, вылепленной из глины. Когда она затвердевала путем обжига, на нее накладывали «слой», точно соответствующий самому колоколу, а поверх «слоя» накладывали толстый глиняный «корпус». Предположу, что первоначально было принято делать «слой» из воска, который, плавясь при нагревании, вытекал и оставлял пространство между «сердцевиной» и «корпусом» незаполненным, чтобы туда можно было залить расплавленный металл: возможно, часть ранних колоколов без надписей, которые сохранились до наших дней, могли быть сделаны таким образом, но очевидно, что с конца XIII века в Англии отказались от использования воска, а «сердцевину» начали делать из суглинка или земли[50]. Глиняный слой осторожно убирался, а на поверхность «слоя» наносилась какая-нибудь надпись или другое украшение. Для того чтобы металл мог вытекать прямо из печи в форму, последнюю укладывали в приямок перед печью. Когда открывалась дверца печи, металл, состоящий из смеси меди и олова, стекал в форму. Если металл не был достаточно жидким или если мешало какое-либо препятствие, литейщик «мог потерять свой труд и понести расходы», как это случилось с Генри Мишелем, когда в 1313 году он отливал большой колокол Крокденского аббатства, но работа застопорилась и пришлось делать все заново^{262}. Если все выполнялось должным образом, готовый колокол следовало настроить, хотя в случае с церковью Святого Лаврентия в Рединге в 1596 году, «заботились не столько о мелодичности звучания колокола, сколько о том, чтобы его было слышно издалека»^{263}.

Настройка производилась путем шлифовки или разрезания края раструба, если нота была слишком плоской, или уменьшением толщины путем спиливания внутренней поверхности звуковой дуги, если нота была слишком резкой. Чтобы правильно настроить колокол, необходимо было приблизительно знать соотношение между размером и весом, и уже во времена правления Генриха III монах из Ившема, Уолтер Одингтонский, разработал систему, согласно которой каждый колокол должен был весить восемь девятых веса следующего за ним колокола^{264}. Эта система, восхитительно простая в теории, не могла дать удовлетворительных результатов на практике, и вполне вероятно, что у большинства мастеров были свои собственные системы, основанные на личном опыте и практических наблюдениях. Время от времени вызывал споры вопрос о том, правильно ли новый колокол гармонирует с остальными.

Когда Роберт Гилдсбург, лондонский плавильщик, колокольный мастер XV века, отлил два колокола для Уитчерча в Дорсете, викарий отказался заплатить за них, сказав, что они расстроены. Гилдсбург потребовал, чтобы колокола были представлены на суд Адама Буггеберда, настоятеля Южного Перета, который послушал, как они звонят, и рассудил, что проблемы в них нет^{265}. В случае с колоколами, отлитыми для лондонской церкви Св. Марии в 1510 году^{266}, мы находим первую запись о 6,5 пенсах, полученных «за работу мастера, его завтрак и за то, что он приехал из Ладгейта в Олгейт, чтобы послушать каждый колокол в городе», а затем, поскольку церковные старосты не были удовлетворены его отчетом, оплатили 8 пенсов за «вино для мистера Джентилла, мистера Рассела, Джона Ол-торпа, Джона Кендалла и священников церкви Св. Антония, чтобы они послушали, слышен ли колокол на весь город или нет». Возможно, решение в отношении четвертого колокола, отлитого Уильямом Смитом, было неудовлетворительным, поскольку «большой колокол» доверили Уильяму Калвердену, колокола которого имели его печать с диким или лесным голубем, и сохранились до наших дней.

Внутри к колоколу подвешивали железный язык, который крепился с помощью кожаного ремня к массивному деревянному ложу с железными стержнями на концах. Теперь колокол был готов висеть на колокольне. Но хотя это был уже готовый «торговый предмет», ему предстояло пройти еще один процесс, прежде чем он мог начать созывать верующих в церковь: это было освящение. Так, колокола аббатства Сент-Олбанс в середине XII века освятил епископ Св. Асафа^{267}. Сохранился подробный отчет 1477 года^{268} об освящении большого колокола Личфилдского собора. Что касается пяти колоколов собора Святого Михаила в Бишопс-Стортфорде, отлитых в 1489 году Реджинальдом Черчем из Бери-Сент-Эдмундс 118 за 42 фунта, то известно, что 17 шиллингов 6 пенсов заплатили дополнительно «за их освящение (pro santificacione)»^{269}. Церемония освящения была похожа на церемонию крестин, что ясно видно из записи в отчетах церкви Св. Лаврентия в Рединге, где в 1508 году мы видим «освященный за 6 шиллингов 8 пенсов большой колокол по имени Гарри». Кроме того, сэр Уильям Симус Ричард Клих и миссис Смит стали крестными отцом и матерью при освящении этого колокола и понесли все расходы викария»^{270}.

Из первых центров производства колоколов самым главным был Лондон. Два первых колокольных мастера этого города уже упоминались, но интересно то, насколько в определенной степени человек может быть «мастером на все руки». Несколько колоколов для Вестминстерского аббатства отлил Эдвард Фитц Одо, знаменитый ювелир Генриха III^{271}, этого монарха-покровителя всех искусств, ежегодно даровавшего 100 шиллингов гильдии звонарей Вестминстера за звон в большие колокола^{272}. Г-н Стальшмидт утверждает, что центр торговли колоколами находился вокруг Олдгейта и по соседству с церковью Святого Эндрю и церковью Святого Ботольфа^{273}, в то время как среди наиболее выдающихся первых мастеров в начале XIV века была семья Вимбишей и в конце того же века — Берфордов. Современником этих последних был Уильям Фаундер, чье торговое клеймо с его именем и изображением двух птиц на условном дереве встречается на нескольких колоколах и намекает на его настоящую фамилию, которая, хотя до сих пор ускользала от историков, скорее всего, была Вудворд. Господин Стальшмидт^{274} нашел запись 1385 года, в которой зафиксирована покупка двенадцати пушек у Уильяма Фаундера, но не заметил, что уже в следующем году шестьдесят пушек были куплены у Уильяма Вудворда (William Wodeward)^{275}, в то время как в 1417 году другие пушки снова отлил Уильям Вудворд, Фаундер^{276}.

Среди провинциальных центров можно отметить Глостер, где около 1270 года работал Хью Беллетэр, а в 1346 — Джон Беллетэр^{277}. Последний, по-видимому, был известен как Джон Глостерский, который со своим штатом из шести человек прибыл в Эли в 1342 году, чтобы отлить четыре колокола для настоятеля Уолсингема^{278}. Позднее известным мастером колоколов в Глостере был Уильям Хеншоу, который был мэром в 1503, 1508 и 1509 годах^{279}. Другим ремесленником, заслужившим высокую репутацию не только на родине, был «Джон де Стаффорд, мэр Лестера в 1366 и 1370 годах^{280}, которого настоятель Йорка вызвал для отливки колоколов в 1371 году^{281}.

Это тем более примечательно, так как Йорк тоже был центром производства колоколов, самым известным из его мастеров был Ричард Туннок, представлявший город в парламенте в 1327 году, и умерший в 1330 году. Он был достойно увековечен в «витраже мастера» в Йоркском соборе^{282}. На центральной панели этого окна изображен сам Ричард Туннок, преклонивший колени перед святым архиепископом; две другие панели показывают процесс изготовления колоколов. На одном мастер наблюдает за подачей металла в форму из печи, тяга которой обеспечивается мехами, управляемыми двумя молодыми людьми, один стоит на них одной ногой на каждом, а другой держится за ручки. Обычно считается, что третья панель представляет собой лепку глиняной сердцевины, но мне кажется, что она скорее изображает полировку готового колокола[51]. Ричард Туннок показан сидящим с длинным изогнутым инструментом (напоминающим крупный бумеранг) и с большим усилием применяющим его на поверхности колокола, который помощник вращает на примитивном токарном станке, состоящем из двух козелков и кривой ручки. Пространство вокруг каждой панели заполнено рядами колокольчиков, качающихся в нишах-трилистниках.

Количество церквей в крупных городах в Средние века было гораздо больше, чем в настоящее время, и лишь немногие из них довольствовались одним колоколом, поэтому большинство главных городов, и в особенности те, в которых были соборы или важные монастыри, имели своих колокольных мастеров. В 1285 году в Эксетере епископ Питер де Кивиль обеспечивал надлежащий уход за колоколами собора, предоставив небольшую собственность в Пейнтоне Роберту ле Беллетэру в качестве залога, причем Роберт и его наследники были обязаны изготавливать или ремонтировать колокола, когда это было необходимо, настоятель оплачивал все расходы, включая еду и питье рабочих; эти обязательства должным образом выполнялись по крайней мере в течение трех поколений, Роберт, сын Уолтера (сына первого Роберта), все еще владел землей на тех же условиях в 1315 году^{283}. Еще одним местным центром торговли был Кентербери. В 1345 году из Кентербери в Дувр приглашали мастера, который отлил там несколько колоколов, один из которых весил 3266 фунтов, а другой — 1078, за каждый из колоколов ему платили полпенни 122 за фунт[52]^{284}. В Восточной Англии в монастырском городке Бери-Сент-Эдмундс находилась крупная литейная мастерская, один из мастеров которой в XV веке использовал в качестве своего товарного знака щит, который интересен тем, что на нем был не только колокол, но и пушка с ядрами. Норвич с его семьюдесятью церквями и соборным монастырем был оживленным центром промышленности. Один из более поздних мастеров Норвича, Ричард Бразьер, по-видимому, был скорее хитрецом, нежели честным мастером, и посвятил часть своего мастерства тому, чтобы уклоняться от обязательств. В 1454 году церковные старосты Стэнсфилда заключили с ним договор на отлив колокола для их церкви, при этом половину суммы должны были оплатить сразу после отливки, а вторую половину — по истечении года и одного дня, если колокол оказывался качественным, а если нет, то мастер должен был отлить для них новый колокол. Он, однако, воспользовавшись тем, что заказчики были необразованными людьми, удалил последний пункт из соглашения, а когда колокол оказался плохим, отказался сделать новый^{285}. Через 123 несколько лет, в 1468 году, за нарушение договора на него подали в суд прихожане Милденхолла. Прихожане должны были доставить большой колокол Милденхолла в мастерскую упомянутого Ричарда Бразьера и взвесить его, а затем Бразьер должен был отлить из металла старого колокола новый теноровый колокол, соответствующий звучанию всех остальных инструментов церковной колокольни, и если колокол был плох, то через один год и один день он должен был за свой счет отвезти его обратно в Норвич, «чтобы переплавить». Колокол действительно доставили в мастерскую, но Бразьер его не переплавил; он утверждал, что, хотя колокол и привезли, но не взвешивали, и что пока это не будет сделано, он не обязан его переплавлять. Другая сторона утверждала, что он мог бы сам его взвесить и что в действительности соглашение подразумевало, что его рабочие должны были взвесить колокол и бросить в его печь в присутствии жителей Милденхолла^{286}. Созвали присяжных, но они не явились — и дело отложили.

Упразднение монастырей, за которым последовала конфискация церковного имущества, в том числе большого количества колоколов, стало окончанием средневекового периода индустрии; оно символически совпало со смертью в 1546 году Уильяма Корвехилла, прекрасного колокольного мастера из Венлока^{287}.

Мы уже знаем, что пушка изображалась на щите, использовавшемся в XV веке в качестве товарного знака изготовителем колоколов из Саффолка. Литье артиллерийских орудий может считаться одной из самых интересных и важных ветвей мастерства литейщика наряду с колокольным ремеслом. Пушки появились в Англии в начале правления Эдуарда III. В 1339 году в Гилдхолле было шесть латунных пушек, называвшихся gonnes, и пять называвшихся roleres. А также 4,5 хандредвейта свинцовых окатышей для тех же инструментов и 32 фунта порошка^{288}. Известно, что в том же году англичане использовали пушки при осаде Камбре, а также в битве при Креси в 1346 году. В 1365 году в замок Шеппи^{289}доставили две большие и девять малых медных пушек; но есть сомнения в том, что все эти орудия были местного производства, хотя говорят, что небольшая пушка, отправленная в Ирландию в 1360 году, была приобретена в Лондоне^{290}, что, конечно, вовсе не означает, что она была там отлита. Однако в 1385 году шериф Камберленда включил в свой отчет о ремонте замка Карлайл «расходы, понесенные при изготовлении трех медных пушек, которые находятся в упомянутом замке»^{291}, и в том же году «Уильям Фаундер», как мы помним, работавший литейщиком колоколов, отлил двенадцать орудий. В следующем году тот же Уильям Вудворд сделал для Кале не менее шестидесяти пушек^{292}. Поскольку в 1416^{293}году он все еще поставлял боеприпасы, мы, вероятно, можем отождествить его с «Мастером Уильямом Оружейником», изготовившим в 1411 году несколько небольших пушек, две из которых были железными^{294}.

Ранние пушки делали из бронзы того же состава, что и колокола, а когда начали применять железо, пушки из этого материала отливали в форме трубы, состоящей из длинных железных стержней, расположенных подобно древкам ствола, связанных между собой кругом с железными полосами. Все они были казнозарядными, состоящими из двух отдельных частей: ствола и патронника; последний представлял собой короткий цилиндр, обычно съемный, куда помещался заряд пороха. Этот цилиндр затем крепился к основанию ствола с помощью хомута или подобного приспособления. Двуствольные пушки тоже были довольно распространены, так как в 1401 году восемь одиночных пушек и шесть двойных (duplices) были отправлены в Дуврский замок и столько же в Шотландию^{295}. Инвентаризация артиллерии в Берик-он-Твид, проведенная в то же время^{296}, различает пушки, «врезанные в древесину, окованную железом», и «голые» пушки; также упоминаются «два небольших латунных ружья на деревянных рукоятках, называемых handgonnes», один из первых образцов стрелкового оружия, 24 «ствольных ружья»^{297} стоимостью 8 фунтов 8 шиллингов — это были ружья, метавшие стрелы, подобные тем, что используются в арбалетах[53]. Обычные снаряды, использовавшиеся в более крупных пушках, представляли собой круглые каменные шары, которые использовались для мангонелей и катапульт со времен римлян. Их привозили из каменоломен Мейдстоуна и других мест вплоть до времен Генриха VIII. Железные «оружейные камни», по-видимому, не производились до конца XV века, а «деревянные ядра для пушек», которых в Дувре в 1387 году было 350^{298}, вряд ли могли оказаться эффективными, однако для меньших орудий часто применялся свинец.

Главным центром производства боеприпасов был Лондон, но в 1408 году^{299} железная пушка была изготовлена в Бристоле, а несколько лет спустя Джону Стивенсу из Бристоля поручили наблюдать за изготовлением еще одной^{300}. В 1408 году была отлита «большая пушка, недавно изобретенная самим королем»^{301}; это, предположительно, была 127 «большая железная пушка по имени Кингсдотер», которая вскоре после своего появления была повреждена при осаде «Харделага»^{302}. «Кингсдотер», вероятно, была изготовлена в Тауэре, как и три другие железные пушки того времени, еще четыре были отлиты в Сау-туарке, а две поменьше Энтони Ганнер, вероятно, отлил в Вустере, поскольку одна из них испытывалась там и сломалась во время испытания. Из шести бронзовых пушек, изготовленных одновременно, самая большая, «Мессагер», весом 4480 фунтов, и две маленькие были разбиты при осаде Абериствита. Век оружия в те дни был короток, а жизнь наводчика — опасной[54]. В 1496 году, когда королевский полигон находился в Майл-Энде, стрелку Блейзу Балларду заплатили 13 шиллингов 4 пенса «за его ремесло, так как его руки и лицо недавно пострадали в Майлсе от случайного выстрела из пушки»^{303}, и это не единственное подтверждение, которое мы имеем относительно того, что такое оружие иногда бывало столь же опасно для его обладателей, сколь и для врага.

Немцы и голландцы были особенно искусны в изготовлении оружия, оружейник Мэтью де Фленк служил у Ричарда II^{304}, а Годфри Гойкин был одним из четырех немецких оружейников, служивших Генриху V в последние годы его правления^{305}, в 1433 году он завершил три большие железные пушки, которые начал изготавливать Уолтер Томассон^{306}. Эти пушки стреляли ядрами четырнадцати, шестнадцати и восемнадцати дюймов в диаметре соответственно, так что предположительно это были «бомбарды» или минометы. Вероятно, похожие орудия нашли в овраге замка Бодиам, а теперь и в Вулвиче^{307}; ствол 15-дюймового калибра отливали из чугуна, а внешний слой состоял из ряда полос кованого железа, и, вероятно, изготавливался в Сассексе. Именно в этом графстве, в Ньюбридже в Эшдаун Форест, в 1497 году Саймон Баллард^{308} отлил большое количество железной дроби для артиллерии весом до 225 фунтов каждый, так что их приходилось помещать в пушки с помощью специальных «снарядных колыбелей»^{309}: для «картаунов» дробь весила 77 фунтов, для «де-микартаунов» — 39 фунтов, для «больших серпантинов» — 19 фунтов, а для обычных «серпантинов» — 5 фунтов. Тот же Саймон Баллард был зачислен в число артиллеристов во время восстания под командованием Перкина Уорбека^{310}. Так же мы встречаем сведения о «Питере Робере, он же Оружейник Пьер», литейщике из Хартфилда^{311}, описываемом как оружейник и литейщик, в 1497 году работающий за 6 пенсов в день^{312}. В тот же год Уильям Фрезе^{313} изготовил десять пушек по 10 шиллингов за центнер, восемь латунных орудий отлил Уильям Ньюпорт^{314}, лондонский литейщик колоколов^{315}. В то же время Джон Кроучард отремонтировал старую пушку, созданную Джоном де Чалоуном, и предоставил 10 стволов для различных пушек и четырнадцать скоб, весом 53 фунта, стоимостью в 2 пенса за фунт, а также «семь железных пушек^{316} для больших ядер». В то же время Камелис Амолдсон получил оплату за починку пяти больших орудий и двух новых зарядов для них, а так же за «починку и украшение орудий»^{317}.

В начале правления Генриха VIII большие закупки пушек делались за границей у Ганса Попенрейтера и Льюиса де ла Фава в Мехелене, у Стефана из Сен-Лаго, у Фортуно де Ка-таленго и Джона Кавальканте во Флоренции, которые также согласились импортировать селитру на сумму 2400 фунтов^{318}. Не бездействовали и английские литейные мастерские: лондонский оружейник Хамфри Уокер поставил пятьдесят единиц боеприпасов по 12 шиллингов за фунт^{319}, а также множество орудий, в то время как оружейник Комелис Джонсон изготавливал и ремонтировал артиллерийское вооружение для флота^{320}. Джон Аткинсон, еще один литейщик, в 1514 году получил 2 шиллинга «за 8 грузов глины, чтобы сделать формы для крупного орудия», и еще 8 пенсов за 5 фунтов топлива, «чтобы обжечь глину»; помимо этого он получил латунную и железную проволоку. Джон Доусон делал некоторые изделия из железа, в том числе «плоскую пластину для дна пушки длиной 4,5 фута с 10 круглыми крючками, 36 круглых пластин длиной 4 фута, 6 железных приспособлений, 2 крючка и т. д.^{321}.

Средневековый период литья орудий подошел к концу с внедрением около 1543 года метода отливки железных пушек целиком, а затем их распила. Это открытие обычно приписывают Ральфу Хогге из Бакстеда и его французскому помощнику Питеру Боду. Оно привело к тому, что металлургические районы Сассекса и Кента стали главными центрами производства боеприпасов^{322}.