Баронство в подарок (СИ)

Глава 17

Лето в Силесте в тот год было щедрым на солнце и теплые ливни. Поля, за которыми с такой заботой ухаживали, зеленели буйно и обещали богатый урожай. Воздух звенел от птичьих трелей и гула работы — стука топоров на лесопилке, смеха детей в деревнях и ровного, деловитого гомона, заменившего собой унылую, голодную тишину двухлетней давности.

Я проводила большую часть дней в седле, объезжая баронство. Моим новым проектом стали дороги. Грязь, превращавшаяся в непроходимое месиво после дождей, была главным препятствием для торговли. Я «подкинула» управителям идею мостить основные пути булыжником, добываемым в предгорьях. Работа была каторжной, но я обеспечила людей хорошим пайком и платой, и теперь вдоль главной трассы, ведущей к рудникам, выросла целая бригада каменотесов и укладчиков. Я сама часто появлялась там, чтобы лично проверить качество работы. В простой льняной рубахе и штанах, с волосами, туго заплетенными в косу, я мало походила на баронессу, и сначала мужики смущались и норовили встать на колени. Но я быстро положила этому конец, взяв в руки кирку и показав, что не боюсь работы. Теперь они встречали меня кивками и деловыми докладами, а в их глазах читалось не подобострастие, а уважение.

В один из таких дней, когда я стояла на обочине, обсуждая с бригадиром проблему дренажа, по дороге, поднимая облако пыли, промчалась знакомая повозка. Она была запряжена не лошадью, а крепким валкиром — местным вьючным животным, помесью мелкой лошади и козла, скурпулезно выведенной для горных троп. На облучке сидела Марта. Ее обычно невозмутимое лицо было искажено беспокойством, а вожжи она держала так, будто хотела выжать из животного последние соки. Увидев меня, она отчаянно замахала рукой.

— Гайдэ! Барышня! К Дагире! — ее голос срывался от одышки и волнения. — Беда!

Я, не задавая лишних вопросов, вскочила на своего ящера и пришпорила его, догоняя повозку. Марта, тяжело дыша, кричала мне на ходу:

— Месяц назад говорила — не выйдет! Ребенок лежит неправильно, не может она его родить! А сейчас воды отошли, сил у нее нет, уже бредит! Я за тобой! Ты одна можешь... Ты ведь рожала сотни детей, я знаю!

Сердце у меня упало. Дагира — молодая женщина из дальнего хутора, жена одного из моих лучших каменотесов. Я помнила ее, румяную и улыбчивую, когда она приносила обед мужу. Мысли лихорадочно заработали. Неправильное положение. Тазовое предлежание? Поперечное? В моей прошлой жизни, в роддоме, это была рутинная, хоть и сложная ситуация. Здесь, без УЗИ, мониторов и операционной, это был смертный приговор для обоих.

Мы влетели в деревню и подскочили к крайней хатине. Из открытой двери доносились приглушенные, уже почти бессознательные стоны. Внутри было душно и темно. На кровати, вся в поту, лежала Дагира. Ее лицо было серым, глаза запавшими и полными животного страха. Роды шли уже несколько часов, и она была на грани истощения. Две местные бабки метались вокруг с видом обреченных.

— Все, конец, — шептала одна из них, крестясь. — Духи не хотят отпускать дитя. Оба умрут.

Марта бросила на них гневный взгляд.

— Молчите! Ступайте вон, воду кипятите, тряпки чистые несите!

Она повернулась ко мне, и в ее глазах была не просьба, а требование. Она знала о моем прошлом, о годах, проведенных в роддоме, прежде чем я ушла в тишину морга.

— Говори, что делать. Я в твоих руках. Ты ведь это умеешь.

Я подошла к кровати. Дрожь в руках, знакомая по первым самостоятельным дежурствам, сменилась ледяной концентрацией. Это был не вскрытие, где все уже кончено. Здесь была жизнь, которую можно и нужно было спасти.

— Дагира, — сказала я тихо, но с той профессиональной твердостью, что успокаивала десятки рожениц, беря ее горячую, влажную руку. — Ты должна помочь мне. Сейчас будет больно, но это единственный шанс спасти тебя и твоего сына. Поняла меня?

Она слабо кивнула, в ее глазах мелькнула искра осознания сквозь пелену боли. Этот взгляд — смесь надежды и ужаса — я видела сотни раз.

— Марта, — скомандовала я, — вам нужно будет дать ей отвар, чтобы расслабить матку. Самый сильный, какой есть. И держать ее.

Пока Марта возилась со своими снадобьями, я вымыла руки в тазу с горячей водой и золой. Мысленно я уже проводила наружный акушерский поворот. Без УЗИ это была работа вслепую, на чистом опыте и тактильных ощущениях. Нужно было занять позицию.

— Дагира, слушай мой голос. Сейчас нужно глубоко дышать.

Марта поднесла ей к губам чашу с густым, горьким отваром. Та с трудом проглотила. Я ждала, чувствуя, как каждая секунда на счету. Наконец, напряжение в животе женщины немного ослабло.

— Теперь, Марта, держи ее за плечи.

Я нанесла на руки оливковое масло, которое одна из бабок подала с трясущимися руками, и приступила. Мои пальцы, привыкшие к тончайшим манипуляциям, теперь искали сквозь кожу и мышцы очертания маленького тельца. Я мысленно рисовала картинку: вот головка, вот спинка, вот таз. Поперечное положение. Нужно было сделать кувырок.

— Дыши, Дагира, дыши, — монотонно повторяла я, сама почти не дыша от концентрации.

Потом началось самое трудное. Медленно, сантиметр за сантиметром, я начала смещать ребенка, заставляя его совершить этот жизненно важный переворот в тесном пространстве. Дагира кричала, ее тело выгибалось, но Марта и вторая бабка держали ее изо всех сил. Внутри все кричало, что это безумие, что один неверный движ — и можно сломать шею младенцу. Но отступать было некуда. Это была та самая грань, на которой я жила все годы в роддоме.

И вдруг — я почувствовала, как что-то поддается. Как невидимая шестеренка встает на свое место. Головка сместилась вниз, к выходу. Получилось.

— Теперь! — выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло, но уверенно. — Теперь тужься, Дагира! Изо всех сил! Толкай!

Она, собрав последние крохи воли, повиновалась. Прошла еще одна мучительная минута, наполненная ее криками, моими тихими командами и напряженным молчанием Марты. И тогда раздался новый звук — слабый, но яростный крик. Крик новорожденной жизни.

Мальчик. Он был синим от перенесенной гипоксии, но жив. Марта, дрожащими руками, перерезала пуповину, обтерла его и завернула в чистую ткань. Дагира, обессиленная, заплакала беззвучными слезами облегчения, прижимая к груди свое чудо.

Я отступила от кровати, опершись о стену. По спине струился пот, руки ныли от нечеловеческого напряжения. Но на душе было странно и светло. Это чувство — острый, пронзительный восторг от спасенных жизней — я почти забыла за годы работы с мертвыми. Оно вернулось, горькое и сладкое одновременно.

Марта подошла ко мне и молча положила свою старую, жилистую руку мне на плечо. Ее взгляд говорил больше любых слов.

— Вижу теперь, откуда у тебя эти знания, — тихо сказала она. — Ты не просто знаешь, как устроена смерть. Ты знаешь, как приходит жизнь. И служишь ей.

Когда я вышла из хаты, солнце уже клонилось к закату, заливая деревню золотым светом. К моему ящеру уже подбежал муж Дагиры, его лицо было искажено страхом.

— Барышня... моя жена?..

— Жива, — сказала я, и усталость в моем голосе смешалась с непривычным теплом. — И твой сын тоже. Иди к ним.

Он не стал благодарить. Он просто рухнул передо мной на колени, схватил мою руку и прижался к ней лбом, беззвучно рыдая от переполнявших его чувств. Я не стала его останавливать.

Возвращаясь в замок, я думала о двух своих ипостасях. Одна — баронесса, строящая дороги из камня, чтобы богатело баронство. Другая — врач, чьи руки, только что занятые тяжелым камнем, подарили жизнь. Одна создавала пути для товаров. Другая — открывала путь для новой души.

И глядя на багровеющий запад, я понимала, что не смогу выбрать одну из них. Мне были нужны обе. Потому что настоящее процветание — это не только полные амбары и полная казна. Это и свет в окнах домов, и детский смех, и слезы облегчения на лицах отцов. И ради этого стоило бороться. Даже если для этого придется выйти из тени и встретить надвигающуюся бурю в полный рост.