Баронство в подарок (СИ)

Глава 25

Холодная война с Торвальдом вступила в новую фазу — фазу изощренного психологического противостояния. Прямое саботирование его приказов было рискованно. Рано или поздно он мог взорваться, и тогда вся хрупкая конструкция моего влияния рухнула. Нужно было найти способ не блокировать его волю, а направлять ее в нужное мне русло. И ключом к этому стало его самое уязвимое место — тщеславие.

Он был убежден, что все эти годы успешно управлял баронством. Эта уверенность, внедренная мной в его сознание, стала моим главным оружием против него же самого. Я решила превратиться из оппонента в «проводника» его «гениальных» идей.

Повод нашелся быстро. После обильных дождей в одной из деревень сильно подмочило запасы сена. Качество корма для волорогов упало, и Бертольд, управляющий скотным двором, бил тревогу.

— Нужна сушильня, барышня! — умолял он. — Хотя бы одна, общая! Иначе к зиме скот будет голодать!

Строительство сушильни было разумным и нужным предприятием. Но если бы я предложила его Торвальду напрямую, он бы наверняка отказался — просто из духа противоречия. Нужно было сделать так, чтобы эта идея пришла ему в голову «самостоятельно».

Я дождалась момента, когда он был в относительно ясном сознании и неплохом настроении, и зашла в его покои с отчетом.

— Господин Регент, — начала я с почтительным поклоном, — я свела квартальные цифры. Прибыль растет, но есть и проблемные моменты. Качество сена в этом году оставляет желать лучшего.

Он хмуро взглянул на меня.

— И... что? Крестьяне... ленятся.

— Без сомнения, — поспешно согласилась я. — Но я вспомнила... — Я сделала вид, что задумалась. — Когда вы были так больны, вы часто бредили. И в одном из таких моментов вы очень настойчиво повторяли одно слово... «Сушка». Вы говорили что-то о «паре», о «принудительной вентиляции»... Я тогда не придала этому значения, списала на жар. Но теперь, глядя на эти отчеты... — Я посмотрела на него с подобострастным восхищением. — Возможно, ваша прозорливость, даже в бреду, подсказывала решение? Может, вы думали о некоем устройстве для быстрой сушки сена?

Торвальд насторожился. Он смотрел на меня с подозрением, но в его глазах зажегся огонек интереса. Лесть и намек на его собственную «гениальность» сделали свое дело.

— Сушка... — медленно проговорил он. — Да... возможно. Мысль... была.

— Это было бы гениально! — воскликнула я, слегка повысив голос, чтобы передать искренний энтузиазм. — Представьте, специальное здание, где сено продувается горячим воздухом и сохнет в разы быстрее, не теряя питательных свойств! Это решило бы проблему с кормами раз и навсегда! И это была ваша идея!

Я видел, как его грудь поднялась от гордости. Он кивнул, стараясь придать своему лицу выражение мудрой проницательности.

— Да... именно. Распорядись... построить.

— Слушаюсь, господин Регент! — я склонилась еще ниже. — Я немедленно составлю план и представлю его на ваше утверждение. Мы назовем ее «Сушильня барона Торвальда»!

Его губы дрогнули в подобии улыбки. Он был польщен.

На следующий день я принесла ему детальный план и смету. Он бегло просмотрел бумаги и с важным видом начеркал на них свое корявое «Одобряю». Строительство началось. И что самое забавное — он искренне считал это своей заслугой. Он с удовольствием принимал отчеты о ходе работ и кивал с видом стратега, воплощающего свой грандиозный замысел.

Следующей «его» идеей стала реорганизация работы на лесопилке. Бруно жаловался на простои из-за поломки главного пильного диска. Нужен был запасной. Но Торвальд никогда не выделял деньги на «лишнее» оборудование.

Во время одного из наших «деловых» разговоров я осторожно заметила:

— Господин Регент, вы как-то упомянули, что считаете нашу зависимость от одного пильного диска рискованной. Вы говорили, что умное управление предполагает создание резервов. Мне показалось, это очень глубокая мысль.

Он нахмурился, пытаясь вспомнить, когда это он такое говорил. Память подсказывала ему, что, возможно, он и впрямь был столь прозорлив.

— Естественно, — буркнул он. — Резервы... важны.

— Следует ли нам заказать запасной диск? — тут же подхватила я. — Чтобы избежать простоев в будущем? Как вы и предвидели.

Он немного помялся, но мысль о том, что он «предвидел» проблему, перевесила его врожденную жадность.

— Закажи.

Так, шаг за шагом, я училась управлять им, как марионеткой. Я изучала его настроение, его слабости. Если он был в дурном расположении духа, я подкидывала ему идею, которая сулила ему личную выгоду или усиление его власти — например, увеличить налоги (которые я потом тихо саботировала). Если он был сговорчив, я продвигала действительно полезные для баронства вещи.

Фредерик, наблюдая за этим, неистовствовал. Он видел, что отец стал рупором моих решений, но не мог ничего доказать. Все исходило якобы от самого Торвальда.

— Отец, она вами манипулирует! — шипел он, наклоняясь к его креслу. — Эти идеи — ее! Она вас использует!

Торвальд смотрел на сына с раздражением.

— Ты... молод. Не понимаешь. Это... мои решения. Я... управляю.

Он отворачивался, а Фредерик в бессильной ярости удалялся, бросая на меня взгляды, полные такой ненависти, что, казалось, воздух трещал от напряжения.

Эта игра была изматывающей. Каждый день я должна была быть психологом, актрисой и стратегом. Я говорила с ним льстивым тоном, глядя в глаза, полные старческой подозрительности и жажды признания. Я чувствовала себя грязной. Но это работало. Строились сушильни, закупались инструменты, улучшалась инфраструктура. Баронство продолжало развиваться, а Торвальд был уверен, что это — плод его великого ума.

Сидя вечером в своем кабинете, я смотрела на пламя в камине и думала о причудливых изгибах судьбы. Я, Полина Иванова, криминалист, привыкшая к прямым доказательствам и логике, теперь вела тончайшую психологическую войну, манипулируя сознанием беспомощного старика. Я стала тем, против кого когда-то боролась, — мастером обмана и скрытых влияний. Но в этом мире, в этих обстоятельствах, это был единственный способ выжить и защитить то, что я создала. И пока Торвальд наслаждался призраком своей власти, реальные рычаги управления оставались в моих руках. Это была пиррова победа, пахнущая ложью и предательством, но это была победа.

Идея о проведении переписи зрела во мне давно. Налоговая система в Рокорте, как и во всей Силесте, была архаичной и несправедливой. Подати взимались по устаревшим реестрам, составленным еще при деде Гайдэ. Одни хозяйства, разросшиеся за последние годы, платили смехотворно мало, в то время как другие, пришедшие в упадок, облагались непосильным налогом. Но главной проблемой была сама система сбора — она давала Регенту безграничную власть произвольно распределять бремя, наказывая неугодных и поощряя лояльных, создавая для себя сеть зависимых от его милости людей.

Справедливое налогообложение было не просто вопросом морали. Это был вопрос эффективности. Если люди видят, что платят по справедливости, а их сосед, пользующийся покровительством Регента, — нет, это убивает всякую мотивацию и порождает глухое недовольство. Мне нужна была стабильность, а не бунт.

Я начала с осторожной подготовки. Через верных управителей и старост, уже вкусивших выгоды от моих реформ, я распространила слухи: баронесса вынашивает план по «упрощению» и «упорядочиванию» податей, дабы «освободить от лишней ноши добросовестных тружеников». Слух был встречен с надеждой, но и с опаской — люди привыкли, что любые нововведения властей к добру не ведут.

Затем я приступила к главному препятствию — Торвальду. Я представила ему идею не как реформу, а как... его собственный гениальный замысел.

— Господин Регент, — начала я, раскладывая перед ним старые, истлевшие реестры. — Я изучала документы и пришла в восхищение. Еще ваши предшественники пытались навести порядок в учете земель, но им не хватало вашей решимости. Вы же как-то говорили, что хаос в налогах — это язва на теле государства. И что только полная и прозрачная перепись может ее исцелить. Ваша прозорливость, как всегда, поражает.

Торвальд с подозрением покосился на бумаги. Он инстинктивно чувствовал угрозу. Перепись лишала бы его главного инструмента власти — права произвола.

— Перепись... — просипел он. — Хлопотно. Народ... взбунтуется. Не время.

— Взбунтуются лишь те, кто годами уклонялся от справедливого налога, прикрываясь чьим-то покровительством, — мягко, но настойчиво парировала я. — А честные люди, коих большинство, вздохнут с облегчением. И, что важнее, — я сделала паузу для драматизма, — доходы казны возрастут. Значительно. Без единого увеличения ставки. Просто за счет... наведения порядка. Порядка, о котором вы так мудро печетесь.

Упоминание о возросших доходах задело его жадность. Но страх потерять рычаги влияния был сильнее.

— Нет. Решительно. Нельзя.

Я не стала настаивать. Открытый конфликт был мне не нужен. Вместо этого я перешла к плану «Б».

На следующий день я тайно собрала в замке самых уважаемых и влиятельных старост из разных деревень. Эти люди видели, как при мне заработала лесопилка, как были расчищены дренажные канавы, как их семьи получили зерно и разрешение на охоту. Мой авторитет для них был подкреплен делами.

— Вы знаете, что дела в баронстве идут на лад, — начала я без лишних предисловий. — Но есть проблема, которая душит вас, честных людей. Налоги. Пока лодырь и подхалим платят меньше, чем вы, вкладывающие в свою землю всю душу, никакого настоящего процветания не будет.

Они переглянулись, кивая. Это была боль, которую они чувствовали каждый день.

— Я хочу провести перепись. Учесть каждое поле, каждый лесной участок, каждую голову скота. Чтобы налог был справедливым для всех. Чтобы тот, кто работает больше, платил не больше, а столько же, как и его сосед, но не меньше. Чтобы у казны были средства и на новые дороги, и на помощь в неурожайный год.

— Это благое дело, барышня! — воскликнул староста самой крупной деревни, седой и видавший виды Михаил. — Да мы сами готовы помочь! Людей собрать, земли обмерить!

— Вот в том-то и дело, — вздохнула я, изображая озабоченность. — Господин Регент... он болен. Он опасается, что народ не поймет и поднимется смута. Он отказался дать официальное разрешение.

По залу прошел гул возмущения.

— Да какая смута?! — возмутился другой староста. — Мы же не дураки! Мы видим, что вы для нас делаете!

— Я знаю, — сказала я. — Но его воля — закон. Официально я не могу начать перепись. Но... — я понизила голос, — если бы вы, как представители общин, проявили инициативу... Составили бы свои, деревенские реестры. Скрупулезно, честно. А я бы уже... нашла способ согласовать их и представить господину Регенту как свершившийся факт, как народную волю, с которой нельзя не считаться.

Идея была рискованной. Это был мятеж, пусть и тихий, административный. Но я играла на их желании справедливости и на их доверии ко мне.

Старосты зашумели, обсуждая. Идея им понравилась. Это давало им ощущение участия в управлении, власти над собственной судьбой.

— Мы сделаем! — решительно заявил Михаил. — В каждой деревне соберем сход, выберем честных счетчиков. Мы вам, барышня, поможем!

И работа закипела. По всему баронству, без всякого официального указа, началась тайная перепись. Люди сами обмеряли свои наделы, учитывали скот, сообщали о заброшенных участках. Старосты свозили эти сведения мне, и я с помощью Магистра Орвина и пары грамотных клерков, которым щедро платила из своего кармана, сводила все в единый, безупречный реестр.

Торвальд, конечно, что-то заподозрил. До него доходили слухи о «странной активности» в деревнях. Он требовал отчета. Я отнекивалась, говорила, что «люди готовятся к весеннему севу» или «проводят сходы по благоустройству».

Когда толстый, переплетенный в кожу фолиант с результатами переписи был готов, я принесла его Торвальду. Его лицо исказилось от гнева, когда он понял, что это.

— Это... что?! — он попытался швырнуть книгу на пол, но у него не хватило сил.

— Это инициатива снизу, господин Регент, — спокойно ответила я. — Ваши верные подданные, воодушевленные вашим мудрым правлением, сами решили навести порядок в своих общинах. Они просят вас лишь утвердить этот реестр, дабы налоги взимались по справедливости. Отказ может... огорчить их. И породить ту самую смуту, которой вы так опасаетесь.

Я смотрела ему прямо в глаза. Это был ультиматум. Он понимал, что его обошли. Что его власть, основанная на произволе, дала трещину. Он мог попытаться отказаться, но тогда он выглядел бы тираном в глазах всего баронства, которое уже вкусило плоды справедливости. А я, напротив, была бы защитницей народа.

Он долго сидел, тяжело дыша, его взгляд метался от меня к книге и обратно. Ненависть и бессилие боролись в нем.

— Утверждаю... — наконец выдохнул он, отворачиваясь. — Но... отвечаешь ты. За все.

— Разумеется, господин Регент, — я поклонилась и вышла, держа в руках книгу, которая отныне меняла правила игры.

Справедливое налогообложение не только увеличило доходы казны. Оно подняло мой авторитет на невиданную высоту. Теперь я была для людей не просто барышней, приносящей блага, а настоящей правительницей, установившей порядок и справедливость. А Торвальд окончательно превратился в немощного старика, чьего имени боялись, но чью реальную власть уже никто не принимал всерьез. Я выиграла еще одну битву, на этот раз не магией или обманом, а силой народной поддержки. И это было самое прочное из всех завоеваний.